# Дитя тьмы. Проклятие сердца

Анжелика Koksik

Последний хранитель леса» – мистическая фэнтези‑история о девушке Эли, которой суждено восстановить равновесие между миром людей и таинственным лесом.

С детства Эли ощущала связь с лесом, но не понимала её природы. После загадочной гибели матери и смерти бабушки она остаётся одна перед лицом древних тайн. В поисках ответов Эли проходит череду испытаний: находит три магических ключа, раскрывает секрет своего рода и узнаёт шокирующую правду – она дочь духа леса, последняя в роду хранителей.

Её путь – это путь к самопознанию и принятию своей сущности:

преодоление страха и непонимания со стороны односельчан;

разгадка древних чары, сковывающих лес;

примирение двух миров – человеческого и природного.

Став мостом между мирами, Эли учится слышать голос земли и учит других уважать природу. Ей предстоит не просто защитить лес от чужаков, но и показать людям, что они – не хозяева, а часть единого живого организма планеты.

Пролог

В древних свитках, истлевших по краям и испещрённых знаками забытых языков, хранится одна‑единственная легенда – о любви, что смешала границы миров.Говорят, в эпоху, когда боги ещё спускались к людям, а тени имели голос, между смертной девушкой и демоном вспыхнуло чувство, нарушившее все законы. Их союз породил дитя – не человека и не демона, но существо, в котором схлестнулись свет и тьма.


С тех пор проклятие живёт в крови: всякий, кто несёт в себе эту смесь, обречён на страсть, что сжигает, и на судьбу, что ломает.


Это – история нового дитя тьмы.


Глава 1. Эли

Эли жила в старом городишке под названием Холс – месте тихом, будто застывшем во времени. Дома здесь прижимались друг к другу, словно боясь остаться в одиночестве, а её собственный стоял на отшибе: один‑единственный, среди бескрайнего леса, что подступал к крыльцу почти вплотную.


Лес славился легендами. Говорили, что в его чаще исчезали прекрасные девицы – то ли похищенные неведомыми силами, то ли сами обратившиеся в тени. Местные обходили чащу стороной, а дом Эли и вовсе считали «нечистым». Порой по вечерам кто‑нибудь ставил у порога красную свечу – не для неё, конечно, а чтобы отпугнуть то, что, по слухам, могло прятаться в её тени.


Эли была необыкновенной красоты. Длинные волосы цвета тёмного шоколада струились по плечам, а глаза – лазурно‑зеленоватые, словно мох под лунным светом – казались то ли отражением лесного озера, то ли окном в иной мир. В юном возрасте она потеряла родителей: мать, которая пряла пряжу с узором, похожим на древние руны, и отца, мастерившего вещи, будто наделённые тихим голосом. Они учили её всему: читать, считать, слушать ветер и понимать шёпот деревьев. И, кажется, не зря.


В деревне девушек растили для покорства: учили смиренно опускать глаза, подавать еду мужчинам, молчать в нужный момент. Эли смеялась над этим.

– Мой муж будет со мной на равных, – говорила она, и её смех звенел, как разбивающиеся о камни ручьи.

Другие качали головами:

– Такую никто не возьмёт.


Каждый вечер в Холсе закрывались ставни, зажигались красные свечи – слабый щит от того, что могло бродить в темноте. Но в тот день Эли задержалась в лесу. Она пошла за ягодами, не глядя на багровеющее небо, и теперь спешила домой по узкой тропе.


И вдруг тропа исчезла.


Туман стелился между стволами, густой, как молоко, а в воздухе висел запах тины и железа – будто кто‑то пролил кровь на мокрые корни. Эли остановилась, вслушиваясь. Лес молчал. Не шелестели листья, не кричали птицы. Только её собственное дыхание нарушало эту странную тишину.


Она сделала шаг вперёд – и под ногой хрустнуло что‑то тонкое, как кость. Наклонившись, Эли подняла обрывок ткани. Выцветшая лента, когда‑то алая, теперь бурая от времени и влаги. На ней был вышит узор – спираль, обвивающая глаз.


– Кто здесь? – её голос прозвучал слишком громко, будто нарушил негласный запрет.


В ответ – лишь шорох. Но не листьев. Что‑то двигалось в тумане, бесшумно, как тень.


Эли сжала ленту в кулаке. Сердце билось часто, но не от страха – от странного, жгучего любопытства. Она знала: лес давно следил за ней. А теперь, кажется, решил заговорить.


Сквозь шелест тонких листьев и шуршание ветра Эли вдруг услышала своё имя:


– Эли… Эли… Эли…


Её тело на миг задрожало, а лицо стало бледным, словно камень. Она не могла пошевелиться. Замерев на месте, Эли напряжённо вглядывалась в туман, пытаясь разглядеть того, кто её зовёт.


Постепенно туман рассеивался, но в лесу по‑прежнему не было ни души.


– Это не смешно! – дрожащим голосом произнесла Эли.


Не теряя больше ни секунды, она бросилась домой, крепко сжимая в руке бурую ленту. Эли бежала, не оглядываясь по сторонам. Вскоре впереди показался её дом.


Но что‑то заставило её остановиться. Острое чувство, будто за ней кто‑то следит, пробежало по спине ледяными иголками. Эли медленно обернулась и внимательно осмотрела всё вокруг. Однако нигде не было видно ни единого движения – лишь безмолвный лес и угасающий свет дня.


Придя домой, Эли без сил опустилась на кровать, всё ещё пытаясь осмыслить происходящее. Дрожащими руками она умыла лицо, стараясь прийти в себя. Затем, собрав волю в кулак, внимательно рассмотрела ленту, которую подобрала в лесу.


Спустя несколько часов Эли наконец поняла: такой же узор когда‑то вышивала её мать – он украшал рукав её одежды. Но что означал этот символ – спираль, обвивающая глаз, – девушка так и не смогла вспомнить.


На следующее утро Эли аккуратно нарисовала узор – спираль, обвивающую глаз – на листке бумаги и отправилась к бабушке Афи.


Бабушка Афи была очень пожилой и мудрой женщиной. Она знала всё, словно большая библиотека. Ходили слухи, что она способна видеть и прошлое, и будущее, – но так говорили лишь те, кто её боялся.


В детстве Эли часто навешала бабушку: они подолгу разговаривали, а Афи неизменно радовалась её приходу и угощала конфетами. Но годы взяли своё. Теперь бабушка редко выходила из дома – руки стали дряблыми и дрожащими, она всё больше замыкалась в себе. Если раньше дети из деревни заходили к ней по нескольку раз в день, то теперь её дом почти опустел.


Сердце Эли сжалось от грусти. Она взяла шоколадные конфеты с глазурью и направилась к бабушке.


Постучав в дверь, Эли вежливо произнесла:

– Бабушка Афи, здравствуйте! Это Эли.


В ответ – тишина.


«Может, она спит?» – подумала девушка.


Она постояла ещё несколько минут и уже собралась уходить, когда дверь приоткрылась.


– Входи, Эли. Как ты выросла! – ласково сказала бабушка.


– Бабушка, я тебе конфет принесла, – с улыбкой ответила Эли.


Афи, словно маленький ребёнок, искренне обрадовалась и конфетам, и визиту внучки. Они проговорили весь день: вспоминали родителей Эли, её детство, сказки и легенды, которые бабушка рассказывала когда‑то.


Одна из легенд повествовала о девушке с сердцем, чистым как алмаз, которая спасла Мирных от злых духов.


Эли помогла бабушке по дому и пообещала заходить чаще. Когда она уже собиралась уходить, Афи заметила рисунок на столике. Дрожащими руками она резко оттолкнула листок и воскликнула:


– Откуда он у тебя?!


Эли, не раздумывая, ответила:

– Мне он приснился.


Бабушка испуганно посмотрела на неё и прошептала:


– Это зло. Моя дочь тоже вышивала такой узор… И её ждала смерть.


Эли в ужасе отступила назад. А Афи всё повторяла, повышая голос:


– Смерть! Смерть!


Споткнувшись, Эли упала с крыльца. Поднявшись, она поспешила домой. Но слова бабушки Афи никак не выходили у неё из головы.


Глава 2

Всю ночь Эли не могла уснуть. Слова бабушки Афи – «Это зло. Моя дочь тоже вышивала такой узор… И её ждала смерть» – звучали в голове снова и снова. Утром девушка встала с тяжёлым чувством: сон не принёс облегчения, лишь умножил тревогу.


Она внимательно рассмотрела рисунок. Спираль, обвивающая глаз… Узор казался одновременно знакомым и чуждым, будто воспоминание из далёкого детства. Эли вспомнила, как мать вышивала что‑то похожее на рукаве своего платья, но тогда это не внушало страха – лишь восхищение мастерством. Что же изменилось? Почему теперь этот символ вызывал ледяной ужас?


Решив разобраться, Эли достала старые вещи матери. В сундуке, спрятанном под кроватью, лежали лоскуты ткани, нитки, иголки и несколько незаконченных вышивок. Среди них – кусок полотна с начатым узором: та же спираль, тот же глаз. Эли провела пальцем по вышитым нитям, словно пытаясь ощутить тепло рук матери. Но вместо тепла пришла лишь острая боль утраты.


«Почему мама вышивала это? – думала она. – И что бабушка Афи знала такого, о чём не говорила мне?»


Эли решила вернуться к Афи. На этот раз она не стала брать конфеты – ей нужны были ответы, а не утешение. Дорога до дома старушки казалась длиннее обычного. Каждый шорох в лесу теперь воспринимался как угроза, каждый порыв ветра – как шёпот неведомых сил.


Когда Эли подошла к двери, та оказалась приоткрытой. Внутри царил полумрак: ставни были закрыты, а в воздухе витал запах сухих трав и воска.


– Бабушка Афи? – тихо позвала она.


Из глубины дома донёсся слабый голос:


– Входи, дитя. Я ждала тебя.


Афи сидела в кресле у камина, закутанная в плед. Её глаза, обычно ясные и проницательные, теперь казались туманными, словно она смотрела не на Эли, а куда‑то вдаль.


– Я принесла рисунок, – сказала Эли, протягивая листок. – Пожалуйста, объясните, что это значит.


Бабушка долго молчала, будто собираясь с силами. Затем медленно подняла руку и коснулась узора кончиками пальцев.


– Это не просто узор, – прошептала она. – Это печать. Печать, которая связывает мир живых и мир теней. Твоя мать знала это. Она пыталась… остановить то, что уже началось.


– Что началось? – голос Эли дрогнул.


– Лес помнит, – продолжила Афи, не отрывая взгляда от рисунка. – Он помнит тех, кто нарушил его покой. Твоя мать пыталась заговорить с ним, понять его язык. Но лес не терпит любопытства. Он забирает тех, кто слишком близко подходит к его тайнам.


Эли почувствовала, как холод пробежал по спине.


– Вы говорите, что мама… она знала об опасности?


– Да. И она знала, что ты однажды найдёшь этот узор. Она оставила его тебе не случайно.


– Но зачем?! – воскликнула Эли. – Почему она не предупредила меня?


Афи вздохнула и закрыла глаза.


– Потому что выбор всегда остаётся за тобой. Ты можешь отвернуться от леса, забыть обо всём и жить, как жила раньше. Или… ты можешь пойти по её пути. Но знай: лес не прощает ошибок.


Эли сжала листок в руке. В голове крутились вопросы, но один из них звучал громче остальных:


– Если мама пыталась остановить это… что именно она хотела предотвратить?


Бабушка подняла на неё взгляд, полный печали.


– Она хотела спасти тебя. Но, видимо, не успела.


В этот момент за окном раздался резкий звук – будто ветка ударилась о ставню. Эли вздрогнула. Афи же лишь покачала головой.


– Он уже знает, что ты здесь. Беги, пока можешь.


Не дожидаясь ответа, бабушка откинулась на спинку кресла, словно силы окончательно покинули её. Эли стояла несколько секунд, не зная, что делать. Затем, не говоря ни слова, выбежала из дома.


Ветер хлестал её по лицу, а в ушах стучало: «Он уже знает». Эли бежала, не разбирая дороги, пока не оказалась у своего дома. Захлопнув дверь, она прижалась к ней спиной и глубоко вздохнула.


Но даже здесь, в безопасности, она чувствовала: что‑то изменилось. Лес больше не был просто лесом. Он стал живым, внимательным, ждущим.


И он знал её имя.


На следующее утро над деревней разнёсся гулкий звон большого колокола. Его тяжёлые, мрачные удары разорвали утреннюю тишину, заставляя жителей выходить из домов.


– Бабушка Афи ушла из жизни, – прозвучала скорбная весть.


Похороны прошли с почестями, как заведено в Холсе. Люди собрались, чтобы отдать дань уважения мудрой старухе, чьи глаза когда‑то светились проницательностью, а голос убаюкивал сказками. Земля приняла её, укрыв под покровом вечного покоя.


Вечером на главной площади вспыхнул огромный костёр. Огонь взмывал в небо, озаряя лица танцующих, и деревня погрузилась в привычное веселье – так принято провожать ушедших. Но для Эли этот праздник был чужд. Сердце её сжималось от боли, а слёзы, словно тихие ручьи, струились по щекам, не спрашивая разрешения.


Пока остальные смеялись и танцевали, Эли незаметно направилась к дому бабушки Афи. Дверь была не заперта – будто ждала её. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь треском догоравших в камине поленьев.