Рина Сивая
Фиалка для Кардинала

Пролог

— Ви, не спать!

Киран пощелкал пальцами у меняперед носом, и я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова была тяжелой,словно налитой свинцом, а веки с трудом отдирались друг от друга, как будто ихсклеили супер-клеем. Бармен указал на поднос, где уже стояли три чашки с кофе ибокал пива.

— Шестой и седьмой столик,помнишь? — я кивнула, пряча зевок за ладошкой. — Уверена, что вытянешь? Может,возьмешь выходной?

Я отрицательно махнула головой инацепила на лицо дежурную улыбку.

— Сам знаешь, круче вечерних смен– только праздничные, — сообщила я парню, поднимая поднос.

— Если они не после ночногодежурства в больнице, — резонно заметил Киран.

Я не ответила. Что тут сказать?Виновна! Сегодня еще и ночь, как на зло, выдалась богатой на вызовы: приемныйпокой жужжал до самого утра, и я вместе с ним, потому что кого, как нестудентов, отправлять брать анализы и заполнять истории?

Обычно за время дежурства удаетсяпоспать хотя бы пару часов урывками, но сегодня у меня вряд ли набралось итридцать минут. После – душ, заехать домой переодеться, отсидеть лекции вмедшколе, и вот я здесь, в баре «У Гарри». Моя смена до одиннадцати, а дальше…будем надеяться, что я не вырублюсь на лавке в подсобке, как в прошлый раз.

Через два часа я началазадумываться о том, что предложение Кирана о выходном было весьма уместным.Ноги стали ватными, каждый шаг давался с усилием, словно я тащила за собойгири. Через три те самые «гири» начали заплетаться, и Эмили, мояподружка-официантка, силком усадила меня на стул за барную стойку, всучив вруки чашку с крепким кофе.

— Пей и приходи в себя, покаГарри не увидел, — шепнула она мне на ухо, стреляя глазами в сторону кабинетауправляющего. Ее голос прозвучал тревожно, почти испуганно. — Он сегодня не вдухе.

Когда босс не в духе, все впролете: один косяк, и чаевых не видать всей смене, а нас тут, между прочим,пять человек. И всем деньги нужны позарез, не только мне.

Подводить никого не хотелось,поэтому я почти залпом выпила горячий напиток и поплыла обратно в зал,принимать заказы. За следующий час я столько раз бегала по залу туда-сюда, чточасы на руке дважды успели пиликнуть о достижении ежедневной цели по шагам. Ядаже не обратила внимания.

Звуки сливались в один сплошнойгул: смех, музыка, звон посуды, голоса – все это превратилось в белый шум, подкоторый так легко было потерять себя. Но я держалась.

— Четыре пива, — едва неврезавшись в барную стойку, попросила я Кирана. Он кивнул и сразу же подхватилв руки первый бокал.

Я выдохнула, давая себе этуминутку перерыва. Взгляд проскользил по залу, привычно отмечая пустые и занятыестолики, и дальше, за окно, где как раз остановился дерзкий серый джип.Дорогой, это сразу видно. Пожалуй, даже слишком дорогой для нашего скромногогородишки. Фары погасли, и в темноте машина выглядела как хищник, притаившийсяв тени.

Разом открылись обе двери, ипассажирская, и водительская, но кто именно оттуда вышел, я уже не увидела:Киран сообщил, что мой заказ готов. Где-то на краю сознания зашевелилось что-тотревожное, но я отмахнулась от этого чувства. Просто усталость играла со мнойзлую шутку.

Я поправила бокалы, чтобы нестибыло удобно, и подхватила поднос. Руки немного подрагивали от усталости, но язаставила себя собраться. Чаевых за эту неделю хватит на таблетки для отца,которые как раз заканчивались. Ради этого стоило потерпеть. Эта мысль, каквсегда, заставила меня выпрямить спину и улыбнуться.

Я развернулась, находя глазамистолик, куда мне следовало отнести заказ. Каких-то десять шагов. Что, несправлюсь?

Я сделала один, когда колокольчикнад дверью сообщил о новом посетителе. Сделала второй, когда головаповорачивалась в сторону входа – профессиональная привычка, чтобы посмотреть,за чей столик сядет гость.

На третьем я споткнулась. Непотому что запнулась о что-то, а потому что мир вокруг внезапно перевернулся.Время замедлилось, растянулось, как резина. Звуки ушли куда-то далеко, словно япогрузилась под воду.

Четвертого уже не было, потомучто онемевшие пальцы выпустили поднос. Бокалы полетели вниз медленно, почтиграциозно, и краем глаза я успела заметить, как пиво выплескивалось из них,образуя в воздухе золотистые капли.

Посуда разбилась о пол соглушительным треском. Но ни звона стекла, ни ругательства клиентов с ближайшихстолов я просто не слышала – вопящая в моей голове сирена орала куда громче. Кровьотхлынула от лица, оставив после себя ледяной холод. Ноги подкосились, и я едваудержалась на них, вцепившись в край ближайшего стола.

Я смотрела туда, в двери, гдеостановился ОН.

Мужчина из подворотни.

Человек в Костюме.

Убийца, который сохранил мнежизнь.

В горле мгновенно пересохло.Сердце застучало как бешеное, выпрыгивая из груди, и каждый удар отдавался ввисках оглушительной болью. Воздух перестал поступать в легкие, и я поняла, чтозабыла дышать. Голос в голове – мой голос! – снова заговорил те же слова, что ив прошлую встречу с тьмой:

Беги, глупая. Беги, пока тебяне нашли!

Но темные глаза уже замерли намне, наполняясь каким-то опасным, диким блеском. Он стоял неподвижно, какстатуя, но в его позе чувствовалась хищная готовность. Костюм все так же сиделна нем безупречно, темная ткань впитывала свет, делая мужчину еще болеезловещим на фоне яркого освещения бара. А запах... тот самый лимонный,приторный запах его парфюма, который въелся в мою память навсегда, донесся доменя сквозь все остальные ароматы.

Он дал мне уйти в тот вечер.Приказал забыть и… я пыталась, честно! Но проще было выцарапать себе глазныеяблоки, чем выкинуть из головы тот ужас, что я пережила. Каждую ночь япросыпалась в холодном поту, слыша тот глухой хлопок и видя безразличные глазаубийцы. Каждый день я заставляла себя жить дальше, притворяться, что все впорядке.

Но я верила, что мы больше невстретимся. Никогда.

А теперь он здесь. Человек вКостюме.

Теперь он точно меня убьет. Вэтом я даже не сомневалась. Потому что второй раз свидетелей не отпускают.Потому что я знала слишком много, даже если пыталась забыть. И потому что в егоглазах уже не было той досадливой снисходительности, с которой он смотрел наменя тогда.

Теперь там была только холодная,безжалостная решимость.

И направлена она была именно на меня.

Глава 1. Вайлет

Тремя месяцами ранее

Ноги гудели так сильно, чтонавязчивая мысль ампутировать их все настойчивее била по вискам. Я с радостьюпроменяла узкие балетки на удобные кроссовки и не сдержала стона облегчения.

Наконец-то эта смена закончилась.

— Эй, Ви! — в раздевалку, котораяпредставляла собой узкую комнату с парой утащенных с какой-то школы шкафчиков,заглянула Эмили. — Мы домой. Тебя довезти?

Я вспомнила нашу прошлую поездку:я, Эмили и Киран на заднем сидении старого седана, Мария за рулем, Нейт – рядомс ней. И все бы ничего, если бы влюбленная парочка рядом со мной не сосаласьвсю дорогу, сопровождая все это действие тихими стонами и пошлым шепотом, загулом двигателя слышимым только мне.

Чуть не передернуло. Я, конечно,не ханжа, но на тройничок не подписывалась. Тем более в роли пятого колеса длятелеги.

— Нет, спасибо, — я улыбнуласьмаксимально добродушно. Сама по себе Эми – девушка хорошая. Но любовь напрочьотбила ей мозги, поэтому в присутствии Кирана она стремительно тупела. — Менявстретят.

— О, тот самый таинственныйкрасавчик? — Эмили поиграла бровями, а я поспешила спрятать глаза. Пришлосьсказать всем, что у меня есть парень, иначе выносить попытки свести меня слюбым свободным официантом, барменом или другом было невозможно. — Опять нанего не посмотрим! Когда уже нас познакомишь?

Я пожала плечами.

— Как только, так сразу.

Угу. Как только найду того, ктосогласиться сыграть эту роль.

Пожелав мне хорошей дороги, Эмиупорхнула в сторону заднего выхода. Я же подхватила сумку с формой, которуюдавно пора было постирать, захлопнула шкафчик, на котором все равно не былозамка, и опустилась на единственную лавку, тянувшуюся через всю комнату. Надовыждать, когда мои напарники с вечерней смены разойдутся, а с ночной –погрузятся в работу, и тогда путь будет свободен.

Через пятнадцать минут я оставилаза спиной дверь бара. По-хорошему, давно пора было уволиться – шестичасовыесмены после целого дня в университете и подработки в больнице – настоящий ад.Но денег не хватало, и приходилось крутиться. Папа почти не вставал с постели,мама – все время крутилась около него. Нужно было как-то кормить семью, а ктоэто будет делать, кроме меня?

Пособия по инвалидности едвахватало на лекарства, а за одну смену официанткой я получала достаточно, чтобызапастись продуктами на неделю. Если везло с чаевыми – удавалось еще и на учебуоткладывать. На оплату следующего семестра я скопила, а вот дальше…

До пресловутого «дальше» ещедожить надо. А для этого предстояло доплестись до остановки и не уснуть впоследнем автобусе – пару раз я так уезжала до конечной, а потом тащилась домойтри квартала пешком. Как вспомню – мурашки по коже.

Я бросила взгляд на телефон.Время поджимало: если не потороплюсь, тогда тащиться придется не три, а всевосемь кварталов.

Недолго думая, свернула насоседнюю улочку. Она узкая и плохо освещенная, но самая прямая. Иногда тутможно было встретить полусонных бомжей, но они в основном безобидные имедленные – достаточно ускорить шаг, и они всегда отставали.

Страха во мне не было: в концеконцов, я – будущий хирург. Но предательские мурашки все равно пробирались подкуртку, когда я шла вдоль близко стоящих друг к другу кирпичных стен.

Воздух в переулке был густой,спертый, пах влажным камнем и чем-то кислым. Я ускорила шаг, стараясь нескрипеть подошвами по утрамбованной земле. В ушах стоял монотонный гул города,но сквозь него вдруг прорвался странный звук – короткий, глухой хлопок, похожийна лопнувший воздушный шарик.

А вслед за ним – сдавленный стон.

Я замерла, вжавшись в шершавуюстену. Впереди, в глубокой тени между двумя выступами, копошились силуэты.Трое. А на земле, корчась, лежал четвертый. Сначала я не поняла, что увидела.Мозг отказывался складывать картинку. И тут до меня донесся голос: холодный,лишенных всяких эмоций.

— Я спрошу еще раз, — взрослыймужчина, судя по тембру, склонился над тем, что лежал и тихонько стонал. — Гдедевчонка? Я точно знаю, что ты привез ее сюда.

— Я же ответил, не было никакойдевчонки! — тот, что на земле, едва не плакал. — Единственная баба, которую япривозил из Санта-Люминии, вышла на автовокзале!

Я знала про Санта-Люминию –соседний город, километров двести от нашего Гринвилла. И это – единственнаяразумная мысль, которую выдал мой заторможенный увиденным разум.

В свете единственного фонаря быловидно, как тот, что склонился, распрямился. Он казался огромным, а еще совсемне подходил этому месту: на нем был классический костюм темного цвета ибелоснежная рубашка, ярким пятном выделявшаяся в темноте. Двое, что стояли чутьпозади, выглядели куда проще – джинсы и кожаные куртки.

— Неправильный ответ.

Бугай кивнул одному из своихспутников, и я увидела его: направленный в сторону пистолет.

Пух. Еще один лопнувший шарик, ичеловек, что все это время скулил на грязной земле переулка, вдруг замолчал.Его тело дернулось и замерло.

А я вскрикнула раньше, чем домоего мозга дошло, что именно произошло.

Звук вырвался сам – короткий,обрывочный, задушенный собственным страхом. Я вжалась в стену, зажмурилась, запечаталарот руками, молясь, чтобы они не услышали. Чтобы тень поглотила меня.

Тишина после выстрела былаоглушительной. Потом – спокойный, ровный голос человека в костюме:

— Кажется, у нас гости.

Кровь в жилах превратилась в лед.Я не дышала. Сердце колотилось так, что, казалось, его отзвук гулял по всемупереулку.

Беги, глупая. Беги, пока тебяне нашли.

Но ноги приморозило к земле, агде-то на краю сознания еще теплилась мысль, что речь шла не про меня.

Человек в костюме медленноповернул голову. Его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по темноте иостановился на мне. Он не удивился. Не разозлился. Он просто отметил моеприсутствие.

Беги!

Я рванулась назад, к выходу изпереулка, заплетаясь в собственных ногах. В глазах плясали черные пятна, сумкабила по коленям. Мне казалось, я бежала целую вечность, но успела сделать всегочетыре шага. Чья-то железная хватка сдавила руку выше локтя, крутанула, и я сглухим стоном рухнула на колени. Из сумки высыпалась форма: юбка и рубашка, ибез того не первой свежести, теперь впитывали в себя грязь из ближайшей лужи.

Меня грубо подняли и прижали кшершавой стене. Я не видела того, кто держал меня, но даже в полумраке четкоразличала Его, замирающего в каком-то полуметре – в безупречном костюме,на котором не было ни пятнышка. Лицо было собранным, словно это не он толькочто отдавал приказ убить человека. Широкие черные брови расслаблены, носпрямой, но с заметной горбинкой. Щетина.

И совершенно пустые, лишенныевсяких эмоций глаза. Словно я смотрела не на человека, а на манекен. Дорогой,отутюженный, но бездушный. В его взгляде не было ни злобы, ни азарта – толькохолодная констатация факта. Нового факта.

И этот факт – я.

Глава 2. Вайлет

— Куда так спешишь? — его голосбыл ровным, почти вежливым, будто он спрашивал дорогу.

Я пыталась дышать, но воздухсвистел в сдавленном горле. Костюм дернул головой, и держащий меня амбалотступил. Кислород снова начал поступать в легкие.

Краем глаза я заметила, как одиниз мужиков в кожаных куртках быстро и молча обыскивали тело на земле. Другойподнял мою сумку, вытряхнул содержимое в лужу. Ключи, кошелек, пачка жвачки.Телефон. Ничего, что могло бы их заинтересовать.

— Ты кто? — спросил Человек вКостюме, склонив голову набок.

— Я... с работы, — выдавила я, иголос мой прозвучал хрипло и чуждо. — Иду домой. Я... я ничего не видела!

Мужчина медленно перевел взглядна мою форму, валявшуюся в грязи. Потом снова на меня. Сканируя. Сверяя.

— Работа где?

— В баре... «У Гарри».Официантка.

Он помолчал, заставляя мой разумбиться в истерике.

Сейчас он меня убьет. Какнежелательного свидетеля. И даже руки не запачкает – просто кивнет кому-то изсвоих отморозков, один тихий «пух», и меня не станет.

— Девчонку не видела?

Я не сразу сообразила, что Костюмпротягивал мне разблокированный телефон, с экрана которого на меня смотреламиленькая блондинка кукольной внешности. Я затрясла головой из стороны всторону, даже не пытаясь выудить из памяти лица. Я видела слишком много задень, даже если бы и встретила где эту девушку – вряд ли смогла ее запомнить.

Костюм кивнул, медленно, какбудто ставя галочку в невидимом списке. Его взгляд скользнул по моему лицу, подрожащим рукам, задержался на выцветшей бирке от больницы на куртке, которую мнеподарили коллеги со скорой помощи.

— Жаль, — тихо сказал он, и в егоглазах мелькнуло нечто, похожее на легкую досаду. Как будто я была несвидетельницей убийства, а испорченной деталью в его безупречном механизме.

Я задрожала. Вот теперь это точноконец. Еще секунда – и глухой хлопок оборвет мою жизнь.

Но вместо этого Человек в Костюмешагнул ко мне вплотную. Его рука потянулась вперед, и я застыла. Дыхание,сердцебиение, кровоток – все остановилось на тот момент, что потребовалсяКостюму, чтобы дотронуться до моего лица холодными пальцами и стереть со щекислезинку, которую я даже не заметила.

— Забудь, что видела здесь, —произнес он тихо, почти по-отечески. — Ради твоих близких. И ради... твоейбудущей карьеры.

Он видел бирку, он видел форму.Да я сама назвала ему место, где работала! Он уже обо мне знал достаточно, аесли захочет – через пару минут будет знать вообще все. Ужас сковал меняокончательно.

Костюм отступил, кивнул в никудаи, не оглядываясь, пошел к выходу из переулка. Его люди мгновенно растворилисьв темноте за ним.

Я рухнула на колени прямо в грязь.Затихавшая на время дрожь вернулась с утроенной силой, и я вдавила лопатки вхолодную стену. В нос ударил лимонный, приторный запах парфюма, смешанный сзапахом крови и пыли.

Взгляд скользнул в сторону, гдесовсем недавно лежал труп, но теперь там было пусто: должно быть, тело успелиоттащить.

Боже. Я стала свидетелемубийства. И я… выжила.

Я сидела, не в силахпошевелиться, пока леденящий холод кирпичей не просочился сквозь куртку и незаставил тело содрогнуться. Рывком оттолкнувшись от стены, я поднялась,пошатываясь. Ноги не слушались, подкашивались, но инстинкт гнал вперед, прочьот этого места.

Руки тряслись, когда я подбиралараскиданные вещи. Ключи, кошелек, телефон — все было холодным и чужим на ощупь.Грязную форму я сунула в сумку, сжав в комок.

Забудь, сказал он. Как будто этопросто стереть, как ту слезу с моего лица.

Я почти бежала по темномупереулку, спиной чувствуя пустоту, оставшуюся после них. Каждый шорох отзывалсяв висках оглушительным стуком. Я не оборачивалась. Боялась, что увижу его –Человека в Костюме – все так же стоящего в тени с тем же безразличным взглядом.

Выскочив на освещенную улицу, яприслонилась к фонарному столбу, пытаясь перевести дух. Горло сжалось. Мирвокруг плыл, расплывчатый и нереальный. Редкие прохожие шли мимо, смеялись,разговаривали по телефону. Они не знали. Они не видели.

Автобус подъехал как раз, когда яподбежала к остановке. Я влетела в полупустой салон, стараясь быть незаметной,и упала на сиденье у окна. В отражении в стекле на меня смотрело бледное,испуганное лицо с огромными глазами.

«Забудь. Ради твоих близких».

Я закрыла глаза, но вместотемноты увидела его – безупречный костюм, пустой взгляд, ослепительно белуюрубашку. И почувствовала тот сладковатый, лимонный запах его парфюма. Он въелсяв кожу, в волосы, в куртку. Он был повсюду.

Забудь.

Это невозможно. Он не простопощадил меня. Он вложил в мои руки бомбу, запущенную и тикающую в оглушительнойтишине моего разума. И теперь мне предстояло жить с этим, притворяться,улыбаться, работать, учиться. Словно ничего не случилось.

Словно кто-то не лежал мертвым вгрязи всего несколько минут назад из-за какой-то девчонки, которую я, возможно,и не видела никогда.

Словно та самая бомба не моглавзорваться в любую секунду.

Автобус тронулся, увозя меня отпереулка, от крови, от запаха его духов. Но я знала – все это теперь всегдабудет со мной.

Еще совсем недавно я бояласьуснуть и проспать свою остановку, а теперь знала, что не сомкну больше глаз. ОтКостюма и его амбалов с пистолетами мне больше не сбежать.

Ведь теперь они навсегда заточены в моей голове.Вместе со мной.

Глава 3. Марко

— Так что в Гринвилле ее нет, —закончил я свой короткий и не очень информативный доклад.

Три месяца я прочесывал городишкочуть южнее Санта-Люминии в поисках бывшей жены Данте, но все мои поискиоказались тщетными. Я перевернул каждую улицу, залез под каждый камень, вкаждую подворотню. И – ничего.

Дон Орсини откинулся на спинкусвоего кресла и принялся крутить между пальцев перьевую ручку. Пробовал яписать ей, когда Данте не отлипал от постели Трис, – полная лажа. Одни кляксы.А ему вон, нравилось.

Выпендрежник.

— В Санта-Люминии ее нет. ВГринвилле и Оук-Хейвене, по твоим словам, ее тоже не видели. Тогда где этасука, Марко?!

Я пожал плечами. Я искалАнастасию Воронцову уже восемь месяцев – с тех самых пор, как ее похитилипредставители Триады. Почти полгода назад девчонка умудрилась сбежать откитайцев, и с тех пор ее след упорно от меня ускользал. А учитывая прошедшеевремя и то, что в момент похищения Барби была беременна, я искал уже не ееодну.

Безуспешно. Это… раздражало.

Я не привык проигрывать, но ещебольше не любил чувствовать себя дураком, а в ситуации с Анастасией другого неоставалось. Как двадцатилетняя девчонка могла скрыться, не имея никакойподдержки? Ее отец – в могиле, братва – ныкается по углам, спасаясь от гневаСтального Дона. Ее ищем не только мы, но и Триада. А она с младенцем на рукахводит за нос нас всех!

Господи, да я сам ее убью, когданайду! А найти ее – это теперь вопрос чести.

— Черт с ней, — выдыхал в итогеДанте спустя пару минут, когда приступ бешенства его отпустил. — Сама приползет,когда деньги закончатся.

Такого варианта я тоже неисключал. Рано или поздно молодой матери понадобится помощь – как минимум сосмесями и подгузниками. И я даже допускал, что за этой помощью Воронцовасунется обратно в Санта-Люминию. А здесь у меня каждый столб прикормлен.

— Есть дело. Оно касается Ривас.

Я вопросительно приподнял бровь.Валерия Ривас – главный врач клиники Орсини и женщина, которой Трис обязанасвоей способностью ходить как минимум. Как максимум – жизнью, потому что именнокоманда Валерии вытащила нашу Тень с того света. Почти все это время Ривас жилаздесь, на вилле, которую мы назвали La Fortezza [La Fortezza – «Крепость» в переводе с итальянского, загородная вилла семьи Орсини и место жительства Марко.],чтобы следить за выздоровлением Беатрис, и я знал, что на подобные уступкидоктор пошла только потому, что Данте ей чем-то угрожал. Чем именно – я так ине выяснил, потому что сам Орсини отказался что-то объяснять, а с Валерией нашиотношения были далеки даже от приятельских.

Она считала меня своим врагом,как, впрочем, и всех остальных представителей дома Орсини. Я считал еенормальной бабой, но с яйцами. Короче, я ее уважал. Она меня – навряд ли.

Данте протянул мне папку, котораялежала все это время на краю стола. Я принял документы и сразу же уставился впервый листок.

— Алисия Ривас? — я вскинул надона вопросительный взгляд. — Это кто?

— Это, — Данте указал подбородкомна бумаги в моих руках, — дочь Валерии. Малышку похитили, когда ей было околочетырех. Мексиканцы, на которых работал муж Ривас.

Я знал эту историю лишь в общихчертах. Один Ривас начал сотрудничать с наркокартелем, чтобы заработать бабок, нов итоге разочаровался и попытался слиться, а мы такое не прощаем. И за егоошибку заплатила другая Ривас. Обе Ривас: младшую выкрали, а старшую заставилистать «Ангелом Смерти»: Валерия, будучи травматологом в центральной городскойбольнице, по приказу мексиканцев вводила запрещенные препараты нужнымпациентам, которые после них не просыпались.

Я знал, что в какой-то моментнаша докторишка опустила руки и потеряла всякую надежду вернуть дочь, поэтомусбежала от картеля сюда, в Санта-Люминию. Здесь ее и нашел Данте, когдаизбавился от всех мексиканцев. Шантажом он вынудил Ривас работать на нас, и вотуже семь с лишним лет мы живем в атмосфере тотальной ненависти со стороныВалерии, но под внимательным присмотром доктора Ривас.

Я перелистнул документы. Взглядзацепился за строчки.

— Подожди-ка, — я даже селровнее, пытаясь осознать прочитанное. — Ты что, нашел ее? Нашел дочь Валерии?

Данте хитро и самодовольноулыбнулся, а потом… повел плечами. Скотина. Меня пародировал.

— Вот как ты заставил ееперевести Трис на виллу! — догадался я. — Ты пообещал ей дочь, если Ривассогласится на твой сумасшедший план!

Когда Тень была при смерти, Дантеобустроил ей целое реанимационное отделение на втором этаже Крепости, лишь быне оставлять в больнице. Валерия была против, но Орсини уговорил ее занесчастные полдня. Учитывая упертость нашего главврача, это выглядело фантастически.

Теперь понятно, что Стальной Донпросто вытащил козырь из рукава.

— Я обещал ей дочь, если онапоставит Трис на ноги. Как видишь, моя Тень ходит.

После сложного перелома и разрывасвязок, надежда на то, что Беатрис сможет передвигаться самостоятельно, былапризрачной. Но Ривас – действительно талантливый травматолог, поэтому Беатрис насамом деле ходила: пока, правда, с тростью, но со временем ее коленовосстановится, и наша Тень снова будет в обойме.

— И что ты хочешь от меня?

Я вернул папку обратно на стол иуставился на Данте. Произошедшее с Трис сильно ударило по нам всем, но по нему– особенно. Тяжело смотреть, как женщина, ставшая смыслом твоей жизни, умирает,а Беатрис была мертва целых четыре минуты. Я сам чуть не свихнулся в тотмомент, а Стальной Дон – сломался.

К счастью для нас всех, Орсинисумел взять себя в руки – не без помощи Тени. И теперь с ним снова можно былоразговаривать как с Доном, а не спятившим от горя мужиком.

— Я хочу, чтобы ты отвез Ривас кдочери.

Я усмехнулся.

— И с каких пор я заделался втаксисты?

— С тех пор как не можешь найтимне русскую сучку.

Ауч. Это не укор, конечно, аоткровенный подъеб, потому что Анастасию я ему действительно обещал преподнестина блюде. И если бы не глупое чувство вины за то, что я не держу собственное жеслово, я бы отказался. А так…

— Тем более, — с еще болееядовитой улыбкой добавил Орсини до того, как я успел согласиться, — Девчонка вГринвилле. А ты там и так уже всех знаешь.

Я снова вернулся к бумагам,изучая их внимательнее. Приемные родители, данные из школьного аттестата, колледжа,медицинской школы.

— Будущий врач? — удивился я.Даже несмотря на то, что девчонка не знала своей биологической матери, она всеравно пошла по ее следам.

Забавная наследственность.

Орсини не ответил. Я мелькомпробежался по оставшейся информации. Тут было все: место жительства, работы,подработки – бар «У Гарри». Что-то шевельнулось на подкорке, знакомое,связанное с этим названием, но я отмахнулся. За последние недели где только мнене пришлось побывать. Бары – это еще не самое отстойное место.

— Целое досье, и ни однойфотографии? — закончив с бумагами, я отложил их обратно на столешницу.

— Фотки есть, — не разочаровалменя Данте. — Но я не собираюсь упрощать Ривас жизнь. Отвезешь ее к дочери –место и время выбери сам. А дальше путь полагается на свой материнский инстинктили что у нее там.

Понятно. Благодарностьблагодарностью, а маленькая месть за дрянной характер – это вполне в духеСтального Дона.

— Знаешь, когда ты наматывалсопли на кулак в подвале, избивая битой несчастных китайцев, ты нравился мнебольше. — Я поднялся, поправляя пиджак, и подхватил папку с данными на младшуюРивас. — В хорошем настроении ты стал слишком… стальным.

Я, конечно, лукавил – дни, когдаДанте упивался своим чувством вины, пока Трис помирала без него в своейкомнате, были даже хуже тех, когда жизнь Тени висела на волоске. Но если ужСтальной Дон позволял себе стебаться надо мной, кто я такой, чтобы не ответитьему тем же?

— Счастливый брак, — поделилсясекретом своей вечной улыбки Орсини, откладывая ручку на стол. — Рекомендую.Только выбирай такую жену, которая не сможет отрезать тебе яйца в порыве гнева.

Я усмехнулся. Скажи мне кто ещегод назад, что Данте Орсини будет радоваться браку, и я бы пустил несчастномусумасшедшему пулю в лоб. А сейчас смотрите-ка: сидит, лыбится, татуировкой напальце красуется.

Не дай боже когда-нибудьвписаться в такую же кабалу. Я не собирался ни жениться, ни детей заводить.

— Если доведешь свою жену допорыва гнева, яйца тебе отрежу я, — для профилактики напомнил я Орсини, хотяпрекрасно понимал, что этого никогда не произойдет. Данте скорее весь мирразнесет к чертям, чем еще раз подставится под недовольство своей Тени. —Кстати, где она?

Все радушное настроение с лицаДанте снесло моментально, и ответ мне больше не требовался.

— У нее физиотерапия, — буркнулСтальной Дон, возвращаясь взглядом к своему ноутбуку. — Она в зале.

— Удивительно, что ее врач до сихпор жив, — не смог отказать себе в очередном подколе, двигаясь к двери.

— Я убью его, как только онотменит свои занятия. Судя по тому, что Мейер их никак не отменит, он тоже этопонимает.

Я тихо хохотнул. А доктор-то не дурак. Жаль, его этоне спасет.

Глава 4. Марко

Трис действительно нашлась взале: сидела на велотренажере и яростно давила на педали. Лицо сосредоточенное,губы – плотно сжаты, на лбу блестел пот, грозный взгляд устремлен в стенунапротив.

У зеркал, на скамейке, сидел ееврач, Карл Мейер, и вносил какие-то данные в планшет. Рядом, прислоненная кстойке с гантелями, стояла трость.

— Новая? — уточнил я, подходяближе.

Мейер тут же вскинулся, Трис –даже не повернулась в мою сторону. Словно давно знала, что я – здесь.

— Орсини никак не избавится отпривычки дарить мне подарки каждый месяц.

Беатрис произнесла все это стаким неудовольствием в тоне, что даже ее врач сочувственно покачал головой. Ноя-то понимал: если бы ей не нравились эти жесты от мужа, Трис нашла бы миллионспособов его остановить.

Но ей нравились. Беатрис не нужнобыло об этом говорить, все и так было понятно, не только мне, но и самомуДанте. Поэтому он и дарил на годовщину их брака все эти милые, но крайнеопасные вещи.

— И какой подвох у этого подарка?— поинтересовался я, поднося трость Трис.

Мне не нравился ее взгляд ивнешний вид: она выглядела усталой, что довольно логично для тренировки. Носжатые губы, чуть прищуренные глаза, нахмуренные брови. Словно наша Тень непросто занималась, а занималась через… боль?

Она продолжала накручивать педалис видом, будто от этого зависела ее жизнь. Я невольно бросил взгляд на дисплей.

— Док, а это нормально, что уТрис тут подъем в гору на девятом уровне и пульс за сто шестьдесят?

Карие глаза сверкнули в меняяростным взором – я проигнорировал. Зато доктор мои слова – нет: он сразуподскочил на ноги и двинулся к тренажеру.

— Беатрис, мы же договаривались!— Мейер надвигался, как мрачная туча, но этого было недостаточно, чтобынапугать донну Орсини. Она лишь закатила глаза и остановила программу, нодоказательства ее саботажа еще на пару минут останутся на экране. —Кардио-сессия, второй уровень, умеренная нагрузка! Ты хочешь остаться безколена?

В этом была вся Трис: онаненавидела чувствовать себя беспомощной, больной или бесполезной. Поэтомуготова была мучить себя (и всех остальных), лишь бы быстрее снова прийти в форму.

Реально думала, что теперьСтальной Дон позволит ей заниматься тем же, чем и раньше?

У меня для нее плохие новости.Очень, очень плохие.

— Мое колено в норме! —непримиримо ответила Беатрис и слезла с велосипеда, но, вопреки ее уверенности,тело думало иначе: Трис даже шагнуть не успела, лишь перенесла вес натравмированную ногу – и покачнулась. Я тут же подставил руку и придержал, необратив внимания на попытку выбраться.

— Будешь срывать терапию – я всерасскажу Данте, — пригрозил я, силой всучив трость донне Орсини в руки.

Зря. Уже через секунду Трисвыдергивала скрытый клинок и приставляла его к моему горлу.

— Не раньше, чем я тебя прирежу,Марко.

Я даже не удивился. Не мог же СтальнойДон подарить своей жене трость без сюрприза?

— Один-один, мелкая, — усмехнулсяя и поднял руки, отступая на шаг назад.

Трис ненавидела чувствовать себя немощной.Я ненавидел, когда она страдала. Мы оба это знали, поэтому относились кпереживаниям друг друга с взаимным пониманием, то есть делали вид, что незамечали их.

Жалость не нужна была нам обоим.Поддержка – и та не всегда.

— То-то же.

Беатрис вернула клинок воснование трости и оперлась на свой костыль. Мелькнувшее в ее глазах облегчениея заметил, хоть эта упертая донна и попыталась его скрыть.

Трис мне как сестра. С тех самыхпор, как мы выживали вместе в подвалах винодельни, а она, еще совсем малявка,бросилась на мою защиту. Или я первым попытался ее защитить? Уже и невспомнить. Но это чувство – признательности и доверия – осталось между наминавсегда.

У меня не было кровныхродственников, но всегда была Беатрис – девчонка, ради которой я убью, нераздумывая. И я точно знал, что для меня она сделает то же самое.

— У тебя листочки сыпятся, умник,— кивнула мне под ноги донна Орсини, отмахиваясь от нотаций врача.

— Твою мать!

Бумаги из папки, которую я держалвсе это время подмышкой не той стороной, действительно по одной падали на пол.На секунду я даже почувствовал себя идиотом.

— Я бы помогла, но колено, самзнаешь, — издевалась где-то в стороне Трис, поглядывая на меня с наглойухмылкой.

Стерва, конечно. Надо ей меньшеобщаться с Лучией, но, боюсь, это уже ничего не исправит.

— Вам с Данте лишь быпоиздеваться надо мной, — устало выдохнул я, пряча кусочки. — Никакой заботы.

— Ты первый это начал, — пожалаплечами Беатрис и, едва заметно прихрамывая, двинулась на выход. — На сегоднязакончили. И если хоть кто-то проговорится моему мужу, в моей коллекциискальпов станет одним экспонатом больше.

Доктор Мейер лишь успел крикнутьей в спину, чтобы приложила лед к колену, но никаких гарантий, что Трис этовыполнит, ни у кого из нас не было.

Пришлось идти проверять. Заодно илекцию проводить.

— Иногда мне кажется, что тебеслишком понравилось валяться в постели обездвиженной куклой, — ворчал я,подстраиваясь под неторопливый шаг Трис.

К нашемувсеобщему счастью, путьона держала на кухню.

— Мне не нравится, что меня вовсем ограничивают, — под стать мне ворчала и Тень. — Я прекрасно знаювозможности своего тела, Марко. И я не собираюсь надрываться в том, что мнесовершенно точно по силам.

— Твой врач так не считает, —весомо заметил я.

— Мой врач – ссыкло! — Трис дажезамерла посреди коридора, оборачиваясь ко мне. Слышал или нет ее Мейер, ей былосовершенно плевать: кажется, вся эта терапия давно перестала приносить доннеОрсини наслаждение. — Не знаю, чем именно Данте его запугал, но Карл трясетсянадо мной, как над фарфоровой статуэткой! Ты хоть представляешь, как меня этобесит?

О, я вполне мог себе представить.Но говорил о другом:

— Так поговори с мужем. Он этоначал, ему и заканчивать.

Трис закатила глаза и двинуласьдальше.

— Данте не отменит физиотерапию,пока ему не разрешит Ривас, а та ничего не скажет, если не получит заключениеот Мейера. А он, как мы выяснили, считает, что мое колено все еще в зоне риска.

— Думаю, очень скоро Ривас будет,чем заняться помимо ваших семейных разборок, — усмехнулся я, припоминаясодержимое папки. — Так что сможешь продавить свою позицию. А если при этомскажешь, что Карл тебе не нравится – возможно, даже сохранишь ему жизнь.

До самой кухни Трис молчала. Однимкивком поздоровалась с Лаурой, вечной экономкой этого дома, и достала изморозилки пакет со льдом – теперь для нее там всегда имелся запас. Беатрисопустилась на стул у кухонного островка, а я подвинул ей другой и помогзакинуть на него больную ногу.

— Я бы и сама справилась, —возмущалась Тень.

— Даже не сомневаюсь, — отзывалсяя, водружая холодный пакет на пострадавшее колено. Документы при этом отложилна стол.

— Это про дочь Ривас? — тут жепротянула к ним свои проворные руки Беатрис. Я не успел спросить, с чего онаэто взяла, как донна Орсини сама ответила: — Видела фамилию, когда ты листыподбирал.

Разумеется, она видела. У нее женога больная, а не голова. И выводы Трис тоже умела делать.

— Данте решил тебя отправитьпорадовать нашу докторшу? — спросила она, без особого энтузиазма переворачиваялисты.

Значит, Орсини ей уже всерассказывал. И наверняка показывал.

— Это, скорее, наказание, —печально выдохнул я, раздобыв стул и для себя. Тут же перед нами Лаурапоставила две чашки кофе. Поблагодарил ее улыбкой. — Мои поиски Анастасии сновазашли в тупик.

Трис сочувственно выдохнула исделала глоток.

— Может, тебе стоит перестатьискать мать, а попытаться найти ребенка? — спустя пару минут уютного кофепитияпроизнесла она.

— Думаешь, найти младенца,который не оставляет следов, проще? — усмехнулся я. — Она не рожала в больнице,Трис, это я проверил. Ни в городской, ни в частной. Ее ребенок, даже если онродился живым, – призрак еще больший, чем она.

На роды я делал отдельную ставку– это ведь большой фактор риска. Но Воронцова оказалась достаточно умна, чтобыне светить свою или чужую страховку. Зато меня теперь знают во всех клиникахближайших городов. Так себе достижение, если честно.

— Но младенцы требуют особенногоухода, — задумавшись, выдала Трис. — Подгузники, смеси, присыпки. А это всеточно надо где-то покупать.

— Предлагаешь мне проверить всесупермаркеты? — удивился я. Не потому, что это невозможно – на самом деле,деньги решали такие незначительные сложности на раз. Потому, что этоколоссальное количество времени.

— Ты бы пошел в супермаркет скучей камер, если бы скрывался от мафии? — усмехнулась Трис. — Нет, тебе нужнымаленькие магазинчики или аптеки в спальных районах. Или неподалеку от них,если Барби прячется где-то в гетто. Таких ведь уже меньше, не правда ли?

— В таких обычно нет камер, —задумчиво выдал я, оценивая такой подход со всех сторон.

— Зато там ограниченноеколичество продавцов, — не сдавалась Тень. — И они точно знают наизусть всехсвоих постоянных клиентов.

Черт. А ведь это и правда мысль.

— Возможно, ты права, — протянуля, отпивая кофе. Кажется, в мрачном тоннеле семейства Воронцовых забрезжил светнадежды.

Такая проверка, конечно, все ещезаймет много времени. Но это явно проще, чем сверять записи с городских камерза последние восемь месяцев.

— Обращайся, — великодушноразрешила мне Трис. Кофе и лед значительно улучшили ей настроение. — Но имей ввиду, следующий совет будет платным.

Она поправила листы и прикрылапапку, придвигая ее ко мне кончиками пальцев.

— Когда поедешь?

Я пожал плечами.

— Без понятия. Надо сначалаизучить график этой… — я бросил взгляд на приклеенный ярлык, — Алисии. Потомобрадовать Ривас и состыковаться с ней.

Трис кивнула.

— На затягивай, — она опрокинулав себя остатки из чашки, откинула пакет со льдом на стол и чуть корявоподнялась на ноги. — Если Валерия поймет, что о месторасположении ее дочери тызнал, и ничего ей не сказал, она возненавидит тебя даже больше, чем Данте.

— Не велика потеря, онаненавидела меня и до этого. Как и всех нас.

— Кроме меня, — не оборачиваясь,усмехнулась Беатрис. — Я – ее любимый пациент.

— Может, стоит ей рассказать протвой сегодняшний фокус на тренировке? — я сделал вид, будто всерьез об этомзадумался.

— Не рой другому яму, Марко, —Трис все-таки замерла в дверях и поймала мой взгляд. А после улыбнулась: хищно,опасно. Как она любила. — Или я сама тебя в нее столкну.

Показав мне средний палец, доннаОрсини скрылась в коридоре, отбивая своей тростью тихий ритм по мраморнымполам. Стерва, конечно. Но такой она нравилась мне даже больше.

После всего, через что ейпришлось пройти, Трис наконец-то оживала, и это делало меня счастливым.

Я вернулся взглядом к несчастнойпапке. Алисия Ривас. Мне совсем не было до нее дела, но Беатрис и тут оказаласьправа: чем дольше я буду тянуть, чем больше негатива потом придется вытерпетьот ведьмы Валерии. Поэтому я притянул к себе листы и углубился в чтение, покаЛаура без напоминаний доливала в мою чашку новую порцию кофе.

Надо найти удачное время дляпоездки в Гринвилл, чтобы она не ломала все мои планы.

Но, кажется, этот визит мои планыне просто поломает, а разнесет напрочь.

И зачем я только согласился?

Глава 5. Вайлет

Мысль о том, что я не вывожутакой график, появлялась каждый раз, когда после ночной смены в больнице мнеприходилось тащиться на работу в бар.

Второй курс медицинской школы недолжен подразумевать под собой подобную практику. В идеальном мирестудент-медик должен просыпаться утром, идти на лекции, учиться, практиковатьсяв клинике в рамках учебной программы, а вечера проводить за учебниками или вкругу друзей. Но я жила не в идеальном мире. Я жила в мире, где счет заантибиотики мог стоить больше, чем месячная зарплата моей мамы, а каждаяпросроченная таблетка для отца отдаляла надежду на его выздоровление.

В нашей городской больнице вечноне хватало рук, поэтому мне с легкостью доверяли работу младшего помощника –летом наш главврач даже «нарисовал» мне диплом о прохождении курсов медсестер,чтобы проверка не докопалась. Нет, сами курсы я тоже прошла – прослушала,вызубрила, сдала все экзамены. Но вместо положенного года завершила их занесчастные шесть месяцев, вгрызаясь в учебники по ночам после смен, жертвуясном и отдыхом, лишь бы войти в штат.

Официальная должностьподразумевала больший оклад. А для нашей семьи это не просто важно. Этокритично. Это разница между жизнью и смертью. Между надеждой и отчаянием.

Лет пять назад папа поскользнулсяна подъездной дорожке, выходя из машины, и сломал ногу. Казалась бы, какаяерунда – перелом? Пара недель в ортезе, курс физиотерапии, и жизнь снова пошласвоим чередом. Он даже шутил, что зато теперь есть официальная причина, чтобыне выносить мусор.

Тогда мы еще не знали, что врач,ставивший штифты, занес в кость инфекцию.

Остеомиелит дал о себе знатьвнезапно три года назад: я тогда как раз доучивалась в колледже и грезиламедшколой. Упавшая стремянка задела ногу отца, микротрещина, кровоизлияние – идремлющая до поры инфекция проснулась, вырвалась наружу, как зверь из клетки.Бактерии было не остановить.

Сначала папа отмахивался,говорил, что ничего серьезного. Мужская привычка не жаловаться, не показыватьслабость. Он терпел боль, хромал, но продолжал ходить на работу. А когда уже несмог встать с кровати без посторонней помощи, когда каждое движение вызывалотакие спазмы боли, что он терял сознание, для щадящего лечения было уже поздно.

Теперь любое движение причинялоотцу невыносимую боль. Даже простой поворот в постели, попытка сесть, выпитьводы – все это превращалось в пытку. Обезболивающие не справлялись. Сначалапомогали, потом эффект ослабевал, и дозы приходилось увеличивать, пока врачи неначали предупреждать о риске зависимости, о побочных эффектах, которые могутубить быстрее самой болезни.

Надежда была только на курсыинъекционных антибиотиков, сильных, дорогих, которые страховка не покрывала.Плюс побочки, которые нужно было мониторить и пресекать заранее, поэтому куколам добавлялись еще и горы различных таблеток: для поддержки печени, дляпочек, для сердца, витамины, добавки. Целый арсенал фармацевтики, каждаяупаковка которой стоила как полноценный обед для всей семьи.

Все врачи, к которым мы смоглипопасть на прием, пожимали плечами и говорили одно и то же: нужно ждать.Организм или сам справится с инфекцией, или… Они не договаривали. Но мыпонимали. Или папа останется без ноги. Или… умрет.

На ампутацию мы не были согласны.Папа, который всю жизнь был активным, независимым, сильным, не мог согласитьсяна то, чтобы стать инвалидом, обузой, которую нужно возить в коляске. А мы… мыне могли позволить ему принять такое решение. Поэтому приходилосьвыкручиваться, вкалывать за каждый цент, чтобы дать организму то самое время,которого ему так не хватало.

Мама почти все время проводиларядом с отцом, отказываясь от всего: от работы, от друзей, от собственнойжизни. Ему было сложно обслуживать себя самостоятельно, и она стала его руками,его ногами, его силой. Ухаживала, кормила, меняла повязки, делала уколы.Терпела его вспышки боли и отчаяния, когда он кричал, что не хочет большемучиться, что проще умереть. Она держалась, потому что нужно было. Потому чтолюбила. Потому что не могла иначе.

Нам удалось выбить пособие длянего, но это жалкие крохи в суммах, в которые нам обходились лекарства. Мыпродали машину, опустошили сбережения, отложенные на мою учебу – всю копилку,которую мама собирала годами, чтобы исполнить мою мечту стать врачом.

И когда стало ясно, что этогонедостаточно, что счет в аптеке растет быстрее, чем наши доходы, я нашла себеработу.

Сначала, как и всякая идеалистка,я сунулась в больницу, думая, что там, среди врачей, найду понимание и помощь.Мне повезло: студентку первого курса взяли на неофициальную должность«принеси-подай». Я бегала по коридорам, разносила анализы, заполняла историиболезни, убирала, помогала медсестрам. Работала за копейки, получая зарплату вконверте, потому что официально меня нельзя было принимать без документов. Ноочень скоро стало ясно, что эти крохи нас не спасут.

Тогда мне предложили вариант скурсами для медсестер – официальная должность, официальная зарплата, пусть ималенькая, но стабильная. Я согласилась, не раздумывая. Шесть месяцев адскойучебы параллельно с основными курсами, ночные зубрежки, бесконечная практика. Ядумала, что справимся. Что теперь будет легче.

Но после первых осложнений впапином анамнезе, когда инфекция начала подбираться к суставу и врачизаговорили о необходимости более сильных, более дорогих препаратов, стало ясно:даже официальной зарплаты медсестры недостаточно. Пришлось искать другие варианты.

Так я и оказалась в баре «УГарри». Однокурсница – Эми – привела. Здесь спокойно относились кработникам-студентам, шли навстречу при составлении графика, а еще оставляли чаевыев полном размере. Никаких отчислений в «общий котел», никаких поборов. Все, чтоклиент оставил, – твое.

Идеальный вариант – если бы нетакой выматывающий.

Но я справлялась. Правдасправлялась! Я держалась, работала, училась, ухаживала за отцом, поддерживаламаму. Жила на автопилоте, но жила. Функционировала. Выживала.

Пока не случилась та встреча впереулке…

Теперь я вздрагивала от любогогромкого звука: разбитой посуды, визга шин, хлопка двери, даже громкого смеха.В каждом из них мне чудился тот тихий, почти неслышный «пух», который отнималжизни. Инстинкт выживания, доведенный до абсурда, превратил меня в параноика,который видел опасность в каждом теневом силуэте, в каждом незнакомом лице, вкаждой темной машине.

За каждым звуком, за каждымуглом, за каждой закрытой дверью я ждала появления Человека в Костюме.

Но он не приходил.

Первые недели было особеннотяжело. Мои и без того короткие перерывы на сон, которые я выкраивала междуработой в больнице, лекциями и сменой в баре, сократились до критическогоминимума из-за постоянных кошмаров. В них Костюм стрелял в меня, в них я умираламедленно и мучительно, в них я видела, как мои родители получали известие омоей смерти, и папа умирал от горя, не выдержав еще одного удара судьбы.

При выходе на улицу я постояннооглядывалась, вжимала голову в плечи, как будто пыталась сделать себя меньше,незаметнее. Всматривалась в проезжающие мимо машины, особенно – большие черныеджипы: почему-то мне казалось, что бандиты если и ездили по Гринвиллу, тотолько на таких. Роскошных, грозных, как бронированные крепости на колесах.

Я дергалась, как припадочная,если кто-то тихо подходил ко мне со спины или неожиданно клал руку на плечо.Коллеги начали замечать, друзья спрашивали, все ли в порядке. Я отмахивалась,говорила, что просто устала, что все в порядке, что просто стресс от учебы иработы.

Со временем стало лучше, конечно.Острые приступы паники стали реже, кошмары – менее яркими, навязчивые мысли –менее навязчивыми. Но это чувство – тотального, всепоглощающего страха – так ине ушло окончательно. Оно запряталось куда-то в темный, дальний уголок души,как опасный вирус, который не проявлял симптомов, но заражал организм изнутри,медленно, незаметно, но верно.

Оно отравляло все моесуществование. Я смеялась над шутками друзей, радовалась августовскому солнцу,успешным дням в больнице или спокойным дежурствам, улыбке отца или блинчикаммамы. Но это мерзкое, липкое, противное ощущение притаившейся за спинойопасности, дышащей в затылок, омрачало каждый миг даже самого маленькогосчастья.

Это было еще одной причиной, покоторой я все чаще ловила себя на мысли, что не вывезу. Что этот груз – болезниотца, финансовые проблемы, постоянная усталость, страх смерти – слишком тяжел.Что я вот-вот сломаюсь, рухну, перестану держаться.

Мне нужен был перерыв. Пара дней,не больше, за время которых я смогла бы отоспаться хотя бы с десяти вечера довосьми утра, выдохнуть, перестать чувствовать, как каждый нерв напряжен допредела, смириться, что моя жизнь теперь такая – тяжелая, беспросветная,изматывающая, но все еще моя.

Но…

— Ви, не спать!

Киран пощелкал пальцами у меняперед носом, и я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова была тяжелой,словно налитой свинцом, а веки с трудом отдирались друг от друга, как будто ихсклеили супер-клеем. Бармен указал на поднос, где уже стояли три чашки с кофе ибокал пива.

— Шестой и седьмой столик,помнишь? — я кивнула, пряча зевок за ладошкой. — Уверена, что вытянешь? Может,возьмешь выходной?

Я отрицательно махнула головой инацепила на лицо дежурную улыбку.

— Сам знаешь, круче вечерних смен– только праздничные, — сообщила я парню, поднимая поднос.

— Если они не после ночногодежурства в больнице, — резонно заметил Киран.

Я не ответила. Что тут сказать?Виновна! Сегодня еще и ночь, как на зло, выдалась богатой на вызовы: три ДТП,два ножевых, один сердечный приступ. Приемный покой жужжал как улей, забитый доотказа, и я вместе с ним, потому что кого, как не студентов, отправлять братьанализы у пьяных, заполнять истории у тех, кто не может говорить, убирать кровьпосле операций, успокаивать истеричных родственников?

Обычно за время дежурстваудавалось поспать хотя бы пару часов урывками, в пустой палате или в комнатедля персонала. Но сегодня у меня вряд ли набралось и тридцать минут.

После – душ в больничнойраздевалке, ледяная вода, которая не смывала усталость, но хотя бы бодрила.Заехать домой, обменять медицинскую форму на обычную одежду, проглотить на ходубутерброд, который мама оставила в холодильнике. Отсидеть лекции в медшколе,делая вид, что слушала, что усваивала материал, а на самом деле просто держаласьв сознании, борясь с накатывающими волнами сонливости.

И вот я здесь. В баре «У Гарри»,где пахнет пивом, жареным мясом и дешевым парфюмом. Моя смена до одиннадцати, адальше… домой, несколько часов сна перед следующим днем, и все по кругу. Будемнадеяться, что я не вырублюсь на лавке в подсобке, как в прошлый раз, когдаГарри нашел меня спящей в три часа ночи, прижавшуюся к стопкам полотенец, как кподушке.

Через два часа я началазадумываться о том, что предложение Кирана о выходном было весьма уместным.Ноги стали ватными, каждый шаг давался с усилием, словно я тащила за собойгири. Через три те самые «гири» начали заплетаться, и Эмили силком усадила меняна стул за барную стойку, всучив в руки чашку с крепким кофе.

— Пей и приходи в себя, покаГарри не увидел, — шепнула она мне на ухо, стреляя глазами в сторону кабинетауправляющего. Ее голос прозвучал тревожно, почти испуганно. — Он сегодня не вдухе.

Когда босс не в духе, все впролете: один косяк, и чаевых не видать всей смене, а нас тут, между прочим,пять человек. И всем деньги нужны позарез, не только мне.

Подводить никого не хотелось,поэтому я почти залпом выпила горячий напиток и поплыла обратно в зал,принимать заказы. За следующий час я столько раз бегала по залу туда-сюда, чточасы на руке дважды успели пиликнуть о достижении ежедневной цели по шагам. Ядаже не обратила внимания.

Звуки сливались в один сплошнойгул: смех, музыка, звон посуды, голоса – все это превратилось в белый шум, подкоторый так легко было потерять себя. Но я держалась.

— Четыре пива, — едва неврезавшись в барную стойку, попросила я Кирана. Он кивнул и сразу же подхватилв руки первый бокал.

Я выдохнула, давая себе этуминутку перерыва. Взгляд проскользил по залу, привычно отмечая пустые и занятыестолики, и дальше, за окно, где как раз остановился дерзкий серый джип.Дорогой, это сразу видно. Пожалуй, даже слишком дорогой для нашего скромногогородишки. Фары погасли, и в темноте машина выглядела как хищник, притаившийсяв тени.

Разом открылись обе двери, ипассажирская, и водительская, но кто именно оттуда вышел, я уже не увидела:Киран сообщил, что мой заказ готов. Где-то на краю сознания зашевелилось что-тотревожное, но я отмахнулась от этого чувства, как старалась делать это последниедни, чтобы окончательно не сойти с ума. Просто измотанность играла со мной злуюшутку. Просто недосып, моральное истощение, богатая фантазия.

Я поправила бокалы, чтобы нестибыло удобно, и подхватила поднос. Руки немного подрагивали от усталости, но язаставила себя собраться. Чаевых за эту неделю хватит на таблетки для отца,которые как раз заканчивались. Ради этого стоило потерпеть. Эта мысль, каквсегда, заставила меня выпрямить спину и улыбнуться.

Я развернулась, находя глазамистолик, куда мне следовало отнести заказ. Каких-то десять шагов. Что, несправлюсь?

Я сделала один, когда колокольчикнад дверью сообщил о новом посетителе. Сделала второй, когда голова повернуласьв сторону входа – профессиональная привычка, чтобы посмотреть, за чей столиксядет гость.

На третьем я споткнулась. Непотому что запнулась о что-то, а потому что мир вокруг внезапно перевернулся.Время замедлилось, растянулось, как резина. Звуки ушли куда-то далеко, словно япогрузилась под воду.

Четвертого уже не было, потомучто онемевшие пальцы выпустили поднос. Бокалы полетели вниз медленно, почтиграциозно, и краем глаза я успела заметить, как пиво выплескивалось из них,образуя в воздухе золотистые капли.

Посуда разбилась о пол соглушительным треском. Но ни звона стекла, ни ругательства клиентов с ближайшихстолов я просто не слышала – вопящая в моей голове сирена орала куда громче. Кровьотхлынула от лица, оставив после себя ледяной холод. Ноги подкосились, и я едваудержалась на них, вцепившись в край ближайшего стола.

Я смотрела туда, в двери, гдеостановился ОН.

Мужчина из подворотни.

Человек в Костюме.

Убийца, который сохранил мнежизнь.

В горле мгновенно пересохло.Сердце застучало как бешеное, выпрыгивая из груди, и каждый удар отдавался ввисках оглушительной болью. Воздух перестал поступать в легкие, и я поняла, чтозабыла дышать. Голос в голове – мой голос! – снова заговорил те же слова, что ив прошлую встречу с тьмой:

Беги, глупая. Беги, пока тебяне нашли!

Но темные глаза уже замерли намне, наполняясь каким-то опасным, диким блеском. Он стоял неподвижно, какстатуя, но в его позе чувствовалась хищная готовность. Костюм все так же сиделна нем безупречно, темная ткань впитывала свет, делая мужчину еще болеезловещим на фоне яркого освещения бара. А запах... тот самый лимонный,приторный запах его парфюма, который въелся в мою память навсегда, донесся доменя сквозь все остальные ароматы.

Он дал мне уйти в тот вечер.Приказал забыть и… я пыталась, честно! Но проще было выцарапать себе глазныеяблоки, чем выкинуть из головы тот ужас, что я пережила. Каждую ночь япросыпалась в холодном поту, слыша тот глухой хлопок и видя безразличные глазаубийцы. Каждый день я заставляла себя жить дальше, притворяясь, что все впорядке.

Но я заставила себя поверить, чтомы больше не встретимся. Никогда.

А теперь он здесь. Человек вКостюме.

Теперь он точно меня убьет. Вэтом я даже не сомневалась. Потому что второй раз свидетелей не отпускают.Потому что я знала слишком много, даже если пыталась забыть. И потому что в егоглазах уже не было той досадливой снисходительности, с которой он смотрел наменя тогда.

Теперь там была только холодная,безжалостная решимость.

И направлена она была именно на меня.

Глава 6. Марко

— А можно как-то побыстрее?

Я скосил взгляд на пассажирскоесидение.

— Торопишься на тот свет,Валерия?

— Уверена, твоя машина выдержитдаже прямой залп из гранатомета. Так что просто поддави на газ.

Ну, прямой залп может и невыдержит. Но автоматную очередь точно не пропустит.

Мы и так опережали график наполчаса как минимум: двухчасовой размеренный маршрут до Гринвилла пришлосьзначительно сократить, потому что выносить столько времени в замкнутомпространстве вместе с откровенно волнующейся Ривас было той ещё пыткой. Заокном мелькали поля, залитые закатным солнцем, но внутри салона атмосфера быладалека от идиллической.

Я думал, она страшна в гневе.Нифига. В материнской панике Валерия куда большая стерва.

Она стоически делала вид, чтоничего не происходит. Что наша поездка – это просто визит к дальнимродственникам, с которыми особо никто не общается. Но я видел, как она сжималаручки своей сумки до побелевших костяшек. Как закусывала губы и постоянносмотрела на часы.

А потом кидала свое командирское«А можно как-то побыстрее?»

Я и так значительно превышалсреднюю скорость потока. Но Ривас этого, разумеется, было мало. Ей нужен былкак минимум телепорт. Как максимум – способность переноситься самой куда угодноот одного только желания.

Я делал скидку на то, что она –мать, потерявшая ребенка на долгие восемнадцать лет. Но даже это оправданиепереставало работать.

Когда я заявил Ривас, что Дантепопросил отвезти ее к дочери, она планировала отменить операцию и сорваться вту же секунду. Пришлось умерить ее пыл и честно признаться, что я просто зашелпредупредить, а сам выезд будет вечером, потому что у меня еще были дела.Кажется, в тот момент она всерьез собиралась провести операцию на мне. Прямопосреди коридора. Без анестезии. И не важно, что Валерия – травматолог: по ееглазам я видел, что на мне она бы с радостью переучилась на нейрохирурга.

В общем, когда я забирал ее отклиники полтора часа назад, выглядела Ривас так, будто желание убивать все ещеее не покинуло. Поэтому пришлось ей всунуть в руки папку с историей ее дочери,иначе выносить атмосферу тотальной ненависти в таком маленьком пространствебыло невозможно.

Валерия молчала почти двадцатьвосемь минут.

Клянусь, это были мои лучшиедвадцать восемь минут в ее обществе.

А потом началось.

— А можно как-то побыстрее?

Я крепче сжал руль правой рукой,ощущая, как кожаная отделка тихонько поскрипывала под пальцами. За лобовымстеклом небо наливалось густым оранжевым, и солнце било прямо в глаза –пришлось опустить козырек. Привычка ездить в тишине в этот раз казалась мнепроклятьем: так бы хоть музыку включил, чтобы не слышать разговоров с соседнегосиденья.

— Обратила внимание? Твоя дочьтоже учится на врача, — решил зайти с другой стороны. Я был уверен, чтообсуждать со мной Алисию, которая теперь носила другое имя, Валерия не станет,но неожиданно Ривас ответила:

— Никогда не хотела, чтобы моядочь была врачом.

Я перевел вопросительный взгляд,но женщина на меня не смотрела: она изучала мелькающий пейзаж за окном.Пришлось задавать вопрос вслух.

— Почему?

— Потому что это тяжелаяпрофессия, — тяжело выдохнула Ривас, и ее глаза опустились к папке, которую оназачем-то засунула в свою маленькую сумку. — Чтобы начать в ней получатьнормальные деньги, нужно горбатиться полжизни. Или продать себя мафии.

Последняя фраза прозвучала сгорькой усмешкой.

— Ты же читал досье? — уточнилаВалерия, бросив на меня быстрый взгляд, который я скорее почувствовал, чемзаметил, и продолжила, не дожидаясь ответа. — Ей приходится работать медсестройи официанткой, чтобы сводить концы с концами и помогать приемным родителям.

— Ненавидишь их за это?

Я не мог себе представить, какогоэто: знать, что твоего ребенка все это время воспитывали чужие люди. Мне в этомплане не повезло: приемных родителей я так и не дождался. Мой путь из детскогодома привел меня прямиком в Дом Орсини, и сейчас я бы уже не желал себе другойсудьбы. Но дочери Ривас повезло в этом плане больше: она вообще не узнала, чтотакое приют для сирот. По информации, которую нарыл Данте, ее почти сразу послепохищения отдали в приемную семью, которой пришлось несколько лет постояннопереезжать с места на место под неусыпным контролем мексиканского картеля.

— Если я кого и ненавижу во всейэтой ситуации, то только себя, — еще раз горько усмехнулась Ривас, вновьотворачиваясь к окну. — И мужа, наверное.

— Он мертв, ты знаешь? — решилпрояснить и этот вопрос.

Валерия кивнула.

— Догадывалась. Мексиканцы его неотпустили бы. Точно так же, как вы никогда не отпустите меня.

В лучших традициях Беатрис Орсинимне захотелось закатить глаза. В словах Ривас было слишком многонеобоснованного трагизма. Да, она работала на Семью Орсини. Да, ей приходилосьлатать наших парней и помалкивать о том, сколько пуль и сколько ножевых раненийона при этом сосчитала. Но мы, в отличие от тех же мексиканцев, не просили ееубивать. Мы давали ей полную свободу в профессиональной деятельности, мыплатили ей огромные бабки. Зато давали защиту от всяких уродов. Да она былапрактически королевой в клинике со своим местом главврача!

Как по мне, условия для жизни иработы были практически идеальными. Но Ривас который год продолжала упорножаловаться. Ненавязчиво, намеками, но продолжала.

— Зато именно мы нашли твою дочь,которую ты отчаялась найти много лет назад, — резонно заметил я. — Согласись,достойная плата за твой рабский труд.

Валерия ожидаемо промолчала,порадовав меня еще парой минут приятной тишины.

— Как ты думаешь, она меняпомнит?

Впервые за время дороги… нет,впервые за все время нашего знакомства голос Ривас звучал глухо и… неуверенно,демонстрируя то, что эта женщина не показывала никогда: слабость.

Не скажу, что мне стало ее жаль,но некоторым сочувствием я проникся. Как-никак, речь шла о ее дочери, которуюВалерия, какой бы матерью она не была, она любила.

— Я не знаю, — честно призналсяя, сверяясь с навигатором. Гринвилл я изучил вдоль и поперек, но недостаточно,чтобы найти забегаловку «У Гарри» без карты. — У меня нет детей, чтобыпонимать, насколько они в состоянии запомнить что-то в четыре года.

Ривас кивнула. Вряд ли мои словаеё успокоили, но больше вопросов не последовало, и до места назначения мыдоехали в тишине.

Гринвилл встретил нас сумерками изапахом жареного мяса, доносившимся откуда-то из открытых окон. Тихий городишко– из тех, где все друг друга знают и где моя машина смотрелась как акула ваквариуме с золотыми рыбками.

Я припарковался прямо у входа вбар – неприметное заведение с мигающей неоновой вывеской, – привычно отметив,как машина сопровождения остановилась чуть позади. Охрана – требование Орсини.Правда, он пытался мне втюхать Кустоди, но от них я отмахнулся. Личная гвардиядона пусть при доне и остается, а мне если и нужна была компания, то немногоиного рода.

Я заглушил двигатель и повернулсяк Ривас. Она не торопилась покидать салон.

— А как же требования«побыстрее»? — не удержался.

Валерия наградила меня недовольнымвзглядом, на дне которого отчетливо читалась растерянность. И все же, вскинуввверх нос, Ривас выбралась на улицу, прихватив свою сумку.

Я пошел следом. Не потому, чтомне было интересно, что это там за Ривас-младшая. Потому что должен был удостовериться,что Ривас-старшая после этой встречи останется в состоянии выполнятьвозложенные на нее обязанности. Ей, как-никак, еще физиотерапию Трис отменять.И штифты с пластинами из ее тела доставать.

Я раскрыл дверь, пропускаяспутницу вперед. Вывеска над входом снова натолкнула меня на мысли, что где-тоназвание мне уже встречалось. Последние три дня я был уверен, что просто был вэтом баре, когда разыскивал Анастасию, но сейчас, входя внутрь, я понимал, чтопомещение мне незнакомо.

Взгляд привычно заскользил пообстановке, отмечая детали: запасной вход слева, три окна с видом на парковку,пара подозрительных компаний в дальнем углу. Ничего необычного. Типичнаязабегаловка маленького города, пропахшая дешевым пивом и жареным луком.

А потом что-то заставило меняостановиться.

Не звук. Не движение. Что-тодругое – древнее, инстинктивное, как у хищника, почуявшего знакомую добычу.

Мой взгляд нашел ее раньше, чем яосознал, что именно искал.

Она стояла между столами –тонкая, словно тростинка, которую вот-вот переломит ветер. Невысокая, макушкоймне едва до подбородка. Поднос в руках. Форма официантки. И эти глаза...

Господи, эти глаза.

Я видел много глаз в своей жизни.Глаза, полные ненависти. Глаза, молящие о пощаде. Пустые глаза мертвецов. Нотаких – никогда. Огромные, как у испуганной лани, с радужкой цвета молочногошоколада. И в них – страх. Не обычный страх, а тот самый, первобытный,животный, от которого кровь стынет в жилах.

Я узнал этот страх.

Я сам его туда вложил – тримесяца назад, в вонючем переулке, пропахшем кровью и порохом.

Время растянулось, как патока. Явидел, как расширялись девичьи зрачки, как белели костяшки пальцев на подносе,как губы приоткрывались в беззвучном крике. Видел, как она узнавала меня – мойкостюм, мое лицо, мой запах, наверное. Тот самый лимонный парфюм, который яношу годами и который она, судя по всему, запомнила до конца своих дней.

Грохот.

Поднос выскользнул из ее пальцев,бокалы разлетелись по полу золотистыми брызгами. Звон стекла разрезал гул бара,но я едва его услышал. Все мое внимание было приковано к ней – к этой маленькойофициантке, которая смотрела на меня так, словно я был самой смертью, явившейсяпо ее душу.

И, возможно, она была права.

Хреново. Очень хреново.

Я отпустил ее тогда. Приказалзабыть. Надеялся, что она окажется достаточно умной, чтобы похоронить ту ночь всамых глубоких закоулках памяти. Но ее глаза говорили об обратном — она помнилавсе. Каждую секунду. Каждый выстрел. Каждое мое слово.

Свидетель, который не забыл – этопроблема. А проблемы я решал одним способом.

Что-то неприятно кольнуло вгруди. Жаль. Неплохая девчонка. В больнице, кажется, работала – я помнил биркуна ее куртке. Студентка-медик с двумя работами и усталыми глазами. Из тех, ктопашет, чтобы выжить, а не чтобы разбогатеть.

Я шагнул вперед, и онаотшатнулась, вцепившись в край ближайшего стола. Побелевшие губы. Прерывистоедыхание. Она была в шаге от обморока или от того, чтобы броситься бежать.

И тут я наткнулся на Валерию.

Ривас стояла как вкопанная, не отойдяот порога пары шагов. Ее взгляд был прикован к той же девчонке – но совсемдругой. Не профессиональный, не оценивающий. В нем было что-то... сломанное.Что-то голодное и отчаянное, как у человека, который много лет блуждал впустыне и наконец увидел воду.

Шестеренки в моей головезаскрежетали, набирая обороты.

Бар «У Гарри». Официантка.Студентка-медик.

Алисия Ривас. Гринвилл. Бар «УГарри».

Нет.

Нет, нет, нет.

— Алисия... — едва различимыйголос Валерии, надтреснутый, как старое стекло. Она произнесла это имя так,словно оно было молитвой. Словно боялась, что если скажет громче – наваждениерассеется.

Мир вокруг меня на секунду замер.

А потом рухнул к чертовой матери.

Я чуть не грохнул дочку Ривас.

Причем дважды.

В переулке, когда она сталаслучайной свидетельницей. И сейчас, когда я уже прикидывал, как буду «подчищатьхвосты».

Я медленно выдохнул, чувствуя,как напряжение стягивало плечи. Кобура под пиджаком потяжелела на пару килограммов.

Вот же дерьмо.

Судьба определенно имела на меня зуб. Или чувствоюмора – черное, как моя душа.

Глава 7. Вайлет

Костюм оплатил все, что яразбила.

Эта мысль крутилась в голове какзаевшая пластинка. Он заплатил за мою ошибку. За мой страх. За то, что я несмогла сдержаться, увидев его лицо. И почему-то это волновало меня куда больше,чем женщина, сидящая напротив и называющая себя моей матерью.

Моя мать.

Слова отскакивали от стенчерепушки, как горох от стены. Не цеплялись. Не находили отклика. Потому чтомоя мать – это та, что сейчас дома, у папиной постели, меняла ему повязки иуговаривала выпить хоть глоток воды. Та, что продала свою машину, чтобы оплатитьмне учебу. Та, что каждое утро оставляла в холодильнике бутерброд, зная, что яего не съем, потому что некогда.

А эта… эта женщина с усталымиглазами и дрожащими руками была просто фотографией.

Я ее помнила. Не какие-товоспоминания о счастливом детстве или что-то подобное. Нет. Я помнила ее изображениев кулоне, который мама и папа подарили мне после окончания школы – тогда я иузнала, что мои родители на самом деле приемные. Не скажу, что меня этошокировало: в конце концов, я не слепая, и прекрасно видела, что у нас с нимисовершенно никакого внешнего сходства: они оба – блондины, я – темненькая. Иростом высокие, в то время как я почти коротышка. Поэтому я скорее получилаподтверждение своим мыслям, чем открыла для себя Америку.

А теперь та самая женщина сфотографии сидела напротив меня, правда, значительно постаревшая. Больше морщинв уголках глаз и губ, поблекшие, но все еще черные волосы. Смуглая кожа.Сходство, как говорится, на лицо: я словно смотрелась в зеркало, котороеувеличивало возраст лет на сорок. И видела себя.

В общем, тест ДНК делать нужды небыло.

Она представилась Валерией испросила, можем ли мы где-то побеседовать. Я собиралась отказать, особеннокогда на шум выскочил недовольный Гарри. Но… Костюм перехватил его первым. Итеперь мы сидели в дальнем углу бара, а за соседним столиком с чашкой кофеустроился мой ночной кошмар.

Он не сводил с меня глаз. И ячестно пыталась смотреть на мать, а не коситься в его сторону.

Но это было сложно. Его взглядпронзал меня, словно тысячи молний за раз. И каждая из них что-то во мнеубивала.

Клянусь, я бы предпочла умеретьот тихого «пух»: это было хотя бы быстро.

— Я, наверное, должнаобъясниться, — произнесла Валерия, переплетая пальцы на столе.

Я понимала, что она волновалась:это было видно по тому, как она все время пыталась занять чем-то руки. К кофе,которое стояло перед ней, она даже не притронулась.

Я же оставалась совершенноспокойной, если не считать страха. Он с легкостью убивал все другие эмоции,превращая меня в ледяную статую, которая только внешне выглядела живой. За этоя могла бы сказать ему спасибо – по крайней мере, не пришлось разрываться междузлостью, обидой и каким-то странным, предательским любопытством.

Когда-то я думала о том, чтобы найтибиологических родителей. Наверное, эта мысль посещала всех приемных детей. Ядаже представляла, как найму частного детектива, чтобы он изучил мою биографию,раздобыл данные о моем рождении, а уже по ним вычислил настоящих маму и папу.

Но вскоре после этого я поступилав колледж, затем отец сломал ногу, после – моя медшкола и его болезнь… и сталововсе не до людей, которые меня оставили.

Еще полчаса назад я бы сказала,что мне были бы интересны объяснения матери, которая от меня отказалась. Носейчас… сейчас меня больше волновало, почему Валерия явилась в компанииЧеловека в Костюме.

Как они связаны? Чем оназанимается, раз водит дружбу с бандитом? Или это вовсе не дружба? Может…любовь?

От этой мысли меня передернуло.Нет. Слишком большая разница в возрасте. Хотя кого это когда останавливало?

— Тебя похитили, когда тебе былочетыре года, три месяца и двадцать один день, — продолжила Валерия, и язаставила себя сосредоточиться на ее словах. — Это было не похищение с целью выкупа– иначе я бы продала душу, чтобы вернуть тебя домой. Но люди, которые этосделали… им не нужны были деньги. Тебя выкрали, чтобы надавить на меня и моегомужа.

Она замолчала, ожидая какой-тореакции. Вопросов. Слез. Объятий, может быть.

Я молчала.

Не потому, что мне было нечегосказать. Внутри меня бушевала буря вопросов, обвинений, криков. Но все слова застревалигде-то в горле, запертые страхом и усталостью, словно путь им преграждала пробка,которая не давала вырваться наружу ни единому звуку. И еще – я не знала, чточувствовать. Злость? Обиду? Радость от встречи с матерью, которую никогда не видела?Или все это сразу, смешанное в один коктейль из противоречий, которые отравлялидушу?

Ничего. Я не чувствовала ничего,кроме тупого оцепенения. Эмоциональной анестезии, которая защищала меня отболи, но одновременно лишала способности реагировать нормально, по-человечески.

И взгляд Костюма на своемзатылке. Его я ощущала предельно четко, как если бы он прижимал к моей головедуло своего пистолета, который, я не сомневалась, прятал под полами своегодорогого, неподходящего этому месту пиджака.

— Мой муж… твой отец, — Валериязапнулась на этих словах, — работал на плохих людей. Когда он попытался уйти,они забрали тебя. И заставили меня делать… вещи. Страшные вещи.

Ее голос дрогнул. Я заметила, какона сжала пальцы еще крепче, до белых костяшек, совсем как я сама пару минутназад, когда держала тот злосчастный поднос.

— Какие вещи? — спросила я, исобственный голос показался мне хриплым и далеким. Не-моим.

Валерия бросила быстрый взгляд всторону Костюма. Я рефлекторно обернулась, чтобы заметить, как тот едва заметнокачнул головой.

И тут же его глаза сверкнули вмою сторону.

Я поняла, что его запрет касалсяне только моей биологической матери.

Она на мой вопрос так и неответила.

Ясно. Имелись темы, которыенельзя обсуждать при посторонних. Или при таких, как я – случайных свидетелях,которых по какой-то причине оставили в живых.

— Я работала на них, — тихопроизнесла Валерия. — Много лет. За обещание, что тебя вернут. Но каждый размне предоставляли только крохи информации: фотографии, видеозаписи, твоирисунки. Но я не знала, где ты и с кем. И не представляла, как мне тебявернуть.

В ее глазах блеснули слезы.Настоящие, не наигранные. Я видела достаточно людей в больнице, чтобы отличитьодно от другого.

Но даже это не пробило мою броню.

— А потом? — я откинулась наспинку стула, скрещивая руки на груди. Защитный жест. Глупый, наверное,учитывая, что от пули он не спасет. Но хоть какая-то иллюзия контроля.

— Потом я… отчаялась, — тихо,едва различимо произнесла Валерия, глядя куда-то в стол. Она прятала глаза, ноя понимала, что ей стыдно. — Собрала вещи и сбежала, чтобы вырваться из тойчерноты, в которую меня затянули. Думала, что наконец-то смогу жить, не озираясьпо сторонам, но...

Желание обернуться прямо сейчасбыло таким сильным, что я с трудом в себе его подавила. В истории Валериинаходилось столько соприкосновений с моей, что я невольно начинала задумыватьсяо проклятье. Родовом.

— Но по факту просто сменилахозяев, — усмехнулась моя биологическая мать.

— На него? — я кивнула в сторонуКостюма, и оборачиваться мне перехотелось.

Теперь понятно, какие отношенияхих связывали. Вовсе не любовные. Но, кажется, не менее крепкие.

Валерия снова замялась, бросаябыстрые взгляды на мужчину за моей спиной.

— Его босс нашел информацию отебе. И… отправил нас сюда.

Нас. Не ее одну. Ее – и убийцу вкачестве эскорта. Либо Валерия была очень важной персоной, либо очень опасной.Либо и то, и другое.

— Вы работаете на бандитов, — этоне было вопросом.

Мать – надо же, как странно дажемысленно называть ее так – опустила глаза. Она не подтверждала, но и неотрицала моих слов.

— Я врач. Работаю в частнойклинике. И да, мои… работодатели – не самые законопослушные люди. Но у меня небыло выбора.

— Выбор есть всегда, — тиховозразила я, вспоминая слова отца. Приемного отца. Настоящего.

— Не когда речь идет о жизнитвоего ребенка.

Мы уставились друг на друга.Кажется, впервые за весь разговор.

В ее глазах было столько застарелыхпереживаний, что мне стало почти физически больно. Почти – потому что мойсобственный страх все еще держал эмоции на коротком поводке, не давая имвырваться наружу.

— Я не прошу тебя простить меня,— Валерия первой отвела взгляд. — Не прошу принять. Я просто… хотела увидетьтебя. Убедиться, что ты в порядке. Что у тебя все хорошо.

Хорошо? У меня?

Я едва не рассмеялась.Истеричным, нервным смехом, который рвался из горла, как крик.

Мой отец умирал от инфекции,которую никто не мог вылечить. Мать работала на износ, ухаживая за ним. Я училасьи пахала на трех работах, чтобы хватало на лекарства. Спала по три-четыре часав сутки. А три месяца назад стала свидетельницей убийства, и теперь каждую ночьвидела один и тот же кошмар.

И человек из этого кошмара сиделв пяти шагах от меня, попивая кофе с таким видом, словно это обычный вечер.

Словно он не разрушил мою жизньодним своим появлением. Дважды.

— У меня все отлично, — выдавилая, и ложь обожгла язык, как кислота.

Валерия, кажется, не поверила. Носпорить не стала.

— Ты заканчиваешь медицинскуюшколу, — произнесла она вместо этого, и в ее голосе проскользнуло что-топохожее на гордость. — Хочешь стать врачом.

— Хирургом, — машинальнопоправила я. — Если смогу доучиться.

— Почему «если»?

Я пожала плечами. Не собираласьвыкладывать ей всю историю с больным отцом и финансовыми проблемами. Не ей. Несейчас. Не с убийцей за соседним столиком.

— Жизнь – сложная штука.

Валерия кивнула, словно понимала.И, возможно, действительно понимала – лучше многих.

— Я могу помочь, — осторожнопредложила она. — С деньгами. С учебой. С практикой. С чем угодно.

Деньги мафии. Грязные деньги,заработанные на крови и страданиях.

Я должна была отказаться. Сразу,не раздумывая. Гордо вскинуть подбородок и сказать, что мне ничего от нее ненужно.

Но перед глазами встало лицопапы, искаженное болью. Его крики по ночам, когда лекарства переставалидействовать. Его мольбы о смерти, когда боль становилась невыносимой. Очереднойсчет из аптеки с цифрами, которые заставляли сердце сжиматься. Пустеющая банкас нашими сбережениями, которую мы копили годами и которая таяла на глазах, какснег на солнце.

И я поняла, что гордость – этороскошь, которую я не могла себе позволить.

— Мне нужно подумать, — произнеславместо отказа и возненавидела себя за эту слабость.

Костюм за соседним столиком елезаметно усмехнулся. Словно услышал. Словно знал, что я уже почти сдалась.

Ублюдок.

— Конечно, — Валерия торопливозакивала, и на ее лице мелькнуло что-то похожее на надежду. — Конечно, подумай.Я… я оставлю тебе свой номер. Позвони, когда будешь готова. Или напиши. Когдаугодно.

Она полезла в сумку, доставаявизитку. Протянула мне. Я взяла – пальцы едва заметно дрожали.

«Валерия Ривас. Главный врач».

И номер телефона внизу. Никакогоадреса клиники, никаких дополнительных данных. Словно визитка была созданаспециально для этого момента.

Ривас. Значит, это моя настоящаяфамилия. Алисия – так она назвала меня, когда вошла. Не Вайлет. Не Ви.

Алисия.

Чужое имя, принадлежащее чужойдевочке из далекого прошлого.

— Мне пора возвращаться к работе,— я поднялась, пряча визитку в карман форменного фартука. Ноги все ещеподрагивали, но держали. — Спасибо за… за разговор.

Валерия тоже встала. На секундумне показалось, что она хотела обнять меня, но что-то в моем лице ееостановило.

— Береги себя, Али… Вайлет, —поправилась она, и голос ее дрогнул.

Я кивнула и развернулась, чтобыуйти.

И едва не врезалась в Костюма.

Он стоял прямо передо мной –вырос из ниоткуда, бесшумный, как тень. Его парфюм – лимонный, приторный –ударил в нос, и меня затошнило от накативших воспоминаний.

— Не делай глупостей, — произнесон тихо, так, чтобы слышала только я. — И все будет хорошо.

Это не было угрозой. Или было –но замаскированной под заботу.

Я столкнулась с ним взглядами –впервые за весь вечер – и утонула в этой черноте. Глубокой, непроницаемой, какночное небо без звезд. Там снова не было эмоций: ни злобы, ни ненависти, нидаже раздражения. Там была только пустота. Холодная, безразличная пустота,которая до сих пор приходила мне во снах.

— Вы уже говорили мне этооднажды, — прошептала я. — В переулке. После того как убили человека.

Костюм чуть склонил голову набок,изучая меня, словно интересный экспонат. В уголке его губ дрогнуло что-то,отдаленно напоминающее улыбку. Но это была не улыбка радости или удовольствия.Это была улыбка хищника, который знал, что добыча уже в ловушке.

— И я сдержал слово, — произнесон тихо, почти ласково. — Ты ведь все еще жива, не так ли?

Это не вопрос – это новоепредупреждение. Как обещание того, что может случиться, если я забуду о егословах.

Он обошел меня и направился квыходу. Валерия уже ждала его у двери и бросала на меня последний, полный тоскивзгляд, приправленный печальной улыбкой.

Колокольчик над дверью звякнул,выпуская их в ночь.

А я осталась стоять посреди бара,чувствуя себя так, словно только что пережила ураган. Посуда разбита, столыперевернуты, и где-то под завалами – то, что раньше было моей жизнью.

Ты ведь все еще жива.

Да. Пока да.

Но почему-то это больше неказалось мне утешением. Потому что быть живой – это еще не значит бытьсвободной. Потому что каждый день с этой визиткой в кармане будет напоминатьмне о выборе, который я должна сделать. О выборе между гордостью и выживанием. Междупринципами и любовью к отцу.

И я боялась, что уже знала, в какую сторону склонитсячаша весов.

Глава 8. Вайлет

Утром следующего дня яблагодарила вселенную за то, что первую пару отменили. И за то, что я увиделасообщение в чате до того, как вышла из дома: дала себе поспать лишниепятнадцать минут, за время которых и началась массовая рассылка. Как итог,спала я не пятнадцать, а целых шестьдесят минут.

И даже без кошмаров.

Когда после этого я, потираяглаза, спустилась на кухню, очень удачно столкнулась с мамой. Несмотря на то,что мы жили в одном доме, из-за моего графика пересекались в лучшем случае разв сутки на пару минут. А тут я могла даже позавтракать за неторопливой беседой!

— Вайлет! — мама расплылась вулыбке, отставляя свою чашку с чаем: кофе она категорически не переносила. Ноулыбка была слишком яркой, слишком натянутой. Я заметила, как она быстропровела рукой по лицу, смахивая что-то невидимое. — Я думала, ты давно ушла.

— Первую пару отменили, —сообщила я и привычно нырнула в распахнутые объятия.

Хоть Эрика и Ноа Джонсон не былимоими родными родителями, это не мешало мне любить их всем сердцем. Они сдетства окружили меня заботой, любовью и теплотой. Научили трудолюбию,терпению, взаимовыручке. Я никогда бы не пожелала себе других родителей, и вчерашняявстреча с Валерией Ривас никак на это убеждение не повлияла.

Я стояла, вдыхала с детствазнакомый аромат моей мамы – настоящей мамы, – и чувствовала, как меня изнутринаполняет силой. Я со всем справлюсь, пока у меня такие тылы.

— Ты совсем себя изводишь, — какобычно, заявила мама, поглаживая меня по спине и целуя в макушку – с ее ростомэто не составляло труда. — Может, возьмешь пару отгулов? На тебя смотретьстрашно!

— Все нормально, ма, —отстраняясь, призналась с улыбкой. — Вчера были хорошие чаевые, можем купитьпапе ампулы, они как раз заканчиваются.

О том, что чаевые были хорошимииз-за того, что Костюм оставил за кофе три сотки, я предпочитала не думать.Если это была плата за его появление, я могла с этим смириться.

Но в памяти всплыл его взгляд –холодный, безразличный, как у хищника, оценивающего добычу. И слова: «Ты ведьвсе еще жива, не так ли?» Они звучали в голове, как эхо, каждый раз, когда япыталась забыть.

— Кстати, как он? — перевела ятему, пока мама не начала в очередной раз причитать о том, что мне необязательно так утруждаться. Очевидно, что обязательно. Кто будет это делать,если не я? — Я еще к нему не заходила.

Мамин взгляд заметно потускнел, иона поспешила отвернуться, чтобы не показывать мне этого.

Только я уже все увидела. Позднобыло скрывать.

— Вчера он смотрел фильм, и дажекомментировал его, как раньше, — слишком быстро щебетала мама, суетливохватаясь сразу за все: поставила чайник, залезла в холодильник, только послепроверила, есть ли вода для кипятка. Ее движения были резкими, нервными, словноона пыталась убежать от чего-то. — Мне кажется, лекарства, которые ему выписалина последнем осмотре, неплохо помогают.

Врала. Если бы дело действительнобыло так, она говорила бы мне это с улыбкой на лице и глядя в глаза. А с учетомтого, что моего взгляда мама упорно избегала, выводы были очевидны.

Просто последние лекарствадешевле предыдущих, которые хоть немного, но работали.

— Мам, — позвала я, но онапродолжила о чем-то говорить, заваривая чай.

Пришлось повторить болеенастойчиво:

— Мама!

Она замерла, дернув рукой.Струйка воды из носика пролилась мимо чашки, и маме пришлось отставить чайник всторону. Она уперлась руками в столешницу, ее плечи сгорбились. Готова быласпорить: она крепко сжимала веки, чтобы не позволить слезам пролиться, но онивсе равно проступили сквозь ресницы, оставляя мокрые следы на щеках.

Я подошла и обняла ее со спины.

— Я ведь будущий врач, забыла? —тихо и нежно произнесла я, проводя ладошками по ее рукам, чтобы снять с нихнапряжение. — Не надо меня обманывать, я и сама все понимаю. Говори как есть.

Мама всхлипнула и повернулась,уткнувшись лбом в мое плечо. Я знала, как она не любила демонстрироватьслабость, но сейчас… сейчас она была на грани. Я чувствовала, как ее тело тряслосьот сдерживаемых рыданий, как она пыталась сдержать крик, который рвался изгруди.

Не только на меня многосвалилось. Я хотя бы видела мир за этими стенами, а она была привязана к дому иотцу. Это было ничуть не легче, чем мой двадцатичасовой рабочий день.

— Вчера он не смог даже сесть,Ви, — жаловалась мне мама, и ее голос разбивался на куски, как стекло. — Емубыло так больно, что он даже не разговаривал со мной! Просто лежал и смотрел впотолок. Словно уже смирился. Словно уже умер, просто еще не знает об этом.

Значит, я была права. Новыетаблетки не помогали. Совсем. От предыдущих уколов был хоть какой-то толк.

Но все это лишь убирало симптомы.Нужно было лекарство, которое лечит, а не облегчает.

Невольно перед глазами встала карточка,оставленная на столе в моей комнате. Валерия Ривас. Главный врач.

Я… погуглила. Вчера, когда ехалас работы – пыталась не уснуть в автобусе и забила имя и фамилию своейбиологической матери в поисковик. Она вчера не сказала, в какой областимедицины специализировалась, и я была готова увидеть кого угодно: врача общей практики,пластического хирурга, офтальмолога, даже уролога.

Но когда результаты поиска выдалимне травматолога, я перепроверила шесть раз, пока не поверила.

Валерия Ривас былахирургом-травматологом. Именно тем врачом, который должен лечить остеомиелитмоего отца.

А еще она предлагала помощь. Итеперь я видела еще меньше поводов отказываться.

Но принимать решениесамостоятельно я не имела права, значит, о моем новом знакомстве нужнорассказать.

— Мам, послушай, — я отстранилаее от себя за плечи. И подхватила стакан с чаем, тут же опуская в него глаза.Привычка мельтешить и занимать чем-то руки у меня явно от мамы. От обоих мам. —Вчера к нам в бар пришла одна женщина.

— Какая-нибудь ваша молодежнаязнаменитость из соцсетей? — улыбнулась ма. Она понимала, что я пыталась ееотвлечь, но пока не представляла себе масштаба.

— Не совсем. — Я сделала глоток.Горячий напиток обжег рот и горло, но помог справиться с напряжением. — Этобыла Валерия Ривас. Моя биологическая мать.

Последнюю фразу я могла бы и неговорить – уже на имени взгляд Эрики Джонсон изменился, и я поняла: она точнознала, какую фамилию я носила до удочерения. Но… откуда, если, по словамВалерии, меня похитили?

— Ох.

Мама оступилась, тут же находярукой спинку стула. И тяжело опустилась на него, бегая взглядом по кухне.

— Она… она нашла тебя сама? — сзапинкой, глухо спросила она, и я протянула ей свой стакан.

— Я ее не искала, если ты обэтом, — призналась честно, когда мама маленьким глотком отпила чая. — Даже непыталась, мне банально некогда этим заниматься. Когда увидела ее, входящей вбар, даже поднос с напитками уронила.

О том, что причиной подобногоказуса была вовсе не Ривас, я предпочла не уточнять.

— Тебя, наверное, оштрафовали?

У меня не было секретов от мамы,поэтому она прекрасно знала все правила, установленные в баре «У Гарри», в томчисле и штрафные. А я, когда говорила про поднос, просто пыталась сгладитьатмосферу!

Забыла совсем, что мама у меня –сама внимательность.

— Нет. Валерия все оплатила, —пришлось врать дальше, чтобы не волновать маму еще больше. — Но дело не в этом.

Я взяла второй стул и придвинулаего ближе. Опустилась за стол, накрыла мамины руки своими и несильно сжала.

— Мам. Она – врач, — срасстановкой, четко произнесла я, придавая весомости своим словам. —Травматолог. Главный врач в частной клинике недалеко отсюда, в Санта-Люминии. Ядумаю, что…

— Нет-нет-нет! — мама подскочилас места, будто у нее вместо стула была горячая сковородка. — Я догадываюсь, кчему ты клонишь, Ви, но нет! Это исключено! Мы не будем обращаться к этойженщине для лечения твоего отца!

— Почему? — я даже не успелаподготовиться к такому резкому отпору. Мама обычно была мягкой, терпеливой, онаумела выслушать и обсудить. Но сейчас в ее голосе было что-то твердое,непоколебимое. И это пугало меня больше, чем реакция Валерии на запрет обсуждатьсвое прошлое. Но не больше, чем возвращение Костюма в мою реальную жизнь. — Онаже специалист именно в этой области, мам. Я прочитала про нее, у нее оченьбольшой стаж, куча сложных операций. Разве это не то, что нам нужно?

— Нам нужно, чтобы твой отецвыздоровел, — мама обхватила себя руками, словно пыталась сдержать дрожь. Но явидела, как она тряслась. От злости? От страха? — Но не любой ценой, Вайлет. Нетакой ценой.

— Какой ценой? — я поднялась,чувствуя, как внутри закипало что-то неприятное, колючее. Злость? Обида? Иливсе это вместе, смешанное с усталостью и отчаянием? — Она просто предложилапомощь, мам. Не просила ничего взамен. Просто… хотела помочь.

— Ты действительно так наивна? —мама покачала головой, и в ее серых глазах мелькнуло что-то, похожее наразочарование. От этого в горле застрял комок. — Или просто слишком устала,чтобы думать?

Я открыла рот, чтобы ответить, нослова не шли. Потому что она была права. Я действительно была слишком устала.Слишком измотана, чтобы анализировать мотивы Валерии, чтобы думать опоследствиях. Я просто увидела возможность помочь отцу, и все остальное отступилона второй план.

— Она бросила тебя, Ви, — тихопроизнесла мама, и голос ее задрожал. — Бросила, когда тебе было четыре года.Или… или от тебя избавились. Я не знаю всей истории, но я знаю одно: тебя нашлина улице, грязную, перепуганную, в тонком платьице. Ты молчала целую неделю.Вообще не разговаривала, ни единого звука. Только плакала по ночам.

Мамины руки сжались в кулаки,костяшки побелели. Она смотрела куда-то в пространство перед собой, но виделане нашу уютную кухню, а что-то другое. Что-то из прошлого, что до сих порпричиняло боль.

— Ты боялась каждого звука,каждого движения. Даже меня. Даже папу. Мы пытались обнять тебя, а ты вжималасьв угол, закрывая лицо руками. Как будто ожидала удара.

Я замерла. Мама никогда нерассказывала мне подробности моего появления в их доме. Они просто принялименя, полюбили, дали мне свою фамилию и свою жизнь. И я никогда не спрашивала,откуда именно я взялась. Боялась, наверное. Боялась, что узнаю что-то, чтоизменит все, что я о себе знаю.

Теперь же у меня было целых двеистории, которые слишком разнились между собой. Валерия говорила о похищении,мама – о брошенном ребенке. Были ли они правдивы обе? Или кто-то мне все-такисоврал?

— Когда мы оформили документы,нам сказали, что твоя настоящая мать пропала. Или мертва. — мама опустилаглаза, играя с подолом своего фартука. — Поэтому мы и стали твоими родителями.Не потому, что не могли иметь своих детей. Потому что хотели, чтобы у тебя быласемья. Настоящая.

— У меня и есть настоящая семья,— тихо ответила я, чувствуя, как ком в горле разрастался. — Ты и папа. Вы – моиродители. Настоящие.

— Тогда почему ты хочешьобратиться к ней за помощью? — мама подняла на меня взгляд, и в ее глазах яувидела боль. Глубокую, старую, как шрам, который никогда не заживет. И страх.Огромный, всепоглощающий страх потери. — Почему ты готова принять что-то оттой, кто тебя оставила?

Потому что папа умирал.

Эти слова не вышли наружу,застряли где-то в груди, причиняя физическую боль. Но я понимала: именно это ибыло правдой. Не благодарность. Не желание наладить отношения с биологическойматерью. Просто отчаяние. Желание использовать все возможности, все шансы,чтобы спасти того, кого я любила больше всего на свете.

— Мам, — я подошла к ней и сноваобняла. На этот раз она не ответила на объятие, оставаясь неподвижной, словнокаменная статуя. — Я не хочу иметь с ней ничего общего. Но папа… Папа умирает,мам. И если она может помочь…

— А если это ловушка? — тихо,почти шепотом произнесла мама. — Что, если она вернулась не для того, чтобыпомочь? Что, если она хочет тебя вернуть? Или использовать тебя для чего-то?

Вчерашняя встреча с Костюмомвсплыла в памяти, как кошмар, от которого не избавишься. Его слова. Его взгляд.Его предупреждение. «Не делай глупостей. И все будет хорошо.» Это не былаугроза. Это было обещание того, что может случиться, если я забуду об осторожности.

Мама, кажется, была права. Вотличие от меня, она всегда была настороже, а я, по ее словам, порой быласлишком наивной.

Но если она права, почему тогда явсе равно чувствовала, что визитка в моей комнате – это не ловушка, аединственная надежда?

— Может, стоит хотя бы узнать? —осторожно предложила я, чувствуя, как мамины плечи напряглись под моими руками.— Не обещать ничего. Не давать никаких обязательств. Просто… узнать, что онаможет предложить. Или… она предлагала деньги, мам. Сказала, что может помочьими, если нужно. Если ты не хочешь обращаться к ней как к врачу, может,рассмотрим этот вариант?

Мама молчала. Слишком долго.Настолько, что я начала думать, что она вообще не ответит. Что наш разговор наэтом закончится, и тема Валерии Ривас будет закрыта навсегда.

Но потом она тихо, почти неслышнопроизнесла:

— Твой отец должен знать.

Я кивнула. Это было справедливо.Папа имел право знать. И решать сам.

Но вот только как ему сказать?Как объяснить человеку, который прикован к постели и борется с болью каждыйдень, что единственный шанс на выздоровление связан с той, кто бросил его дочь почтидвадцать лет назад?

Как объяснить ему, что его жизньможет зависеть от выбора, который даже не он будет делать?

Я не знала ответа. Не знала дажетого, как подступиться к нему с этим разговором.

Но еще до того, как я всерьезначала строить планы, меня опередила мама:

— Я поговорю с ним, — твердо, даваяпонять, что это – вопрос решенный, проговорила она, и даже кивнула. — И, еслион согласится, ты ей позвонишь. Она ведь оставила тебе номер?

— Да. Визитка на столе в моейкомнате.

Мама снова качнула головой. Еевзгляд изменился: боль и страх оттуда ушли, словно их смыло одной приливнойволной, и на их место заступила какая-то мрачная уверенность. Мама определенночто-то для себя решила, и в этом чем-то она точно сможет убедить отца, как этобывало всегда.

Но я не была уверена, что речь опринятии помощи. И это… напрягало.

Мама Эрика всегда была доброй имягкой. Но сейчас в ней проскальзывало что-то такое, что совершенно не вязалосьс образом женщины, которая меня растила последние восемнадцать лет.

Было что-то хищное. Опасное.Острое.

Появилось и так же быстроисчезло, но успело оставить после себя холодок в груди. Как будто я увидела несвою маму, а кого-то другого. Кого-то, кто умел защищаться. Кто знал, какбороться. Кто не боялся делать то, что нужно.

— Не переживай ни о чем, — мамаулыбнулась так, как улыбалась всегда: нежно, заботливо, очень трогательно. Онашагнула вперед, накрыла ладонью мою щеку и погладила большим пальцем скулу. — Тыу нас такая умница. Мы с папой очень гордимся тобой.

— Спасибо, — я тоже улыбнулась,чувствуя, как напряжение меня отпускало. Это ведь моя мама, я знала ее всю своюжизнь. Откуда бы в ней взяться чему-то темному? Она самый светлый человек вмоем мире. — Умница может рассчитывать на твои фирменные сэндвичи?

— Конечно! — мама тут жеотстранилась. — Две минуты, мое солнышко!

Ее голос звучал нормально.Обычно. Но что-то в нем было не так. Что-то, что я не могла уловить, ночувствовала кожей.

Я опустилась обратно на стул.Несмотря на разговор с мамой, складывалось ощущение, что день пройдет хорошо.

Хотя бы сегодняшний. Потому чточуть позже мама поговорит с отцом, а завтра… завтра мне, возможно, придетсянабрать номер, который лежал на столе в моей комнате. И тогда все изменится.Навсегда.

Но пока что я могла простосидеть, наслаждаться мамиными сэндвичами, разговаривать ни о чем ипритворяться, что завтра никогда не наступит.

Хотя где-то в глубине души язнала: оно уже наступило, и теперь ждало меня в той визитке на столе. В техсловах, которые сказал Костюм. В том выборе, который мне предстояло сделать.

И ничто уже не могло это остановить.

Глава 9. Марко

В кабинете Стального Дона меняждал не только он. Я бы не удивился, заметив в кресле справа Трис, но женщиной,его занимавшей, была вовсе не она.

Снова Валерия Ривас. Еестановилось слишком много в моей жизни.

С нашей поездки в Гринвилл прошловсего два дня. На обратном пути Валерия, к моему великому счастью, быламолчалива и задумчива, поэтому я даже умудрился словить кайф от вождения. Вконце концов, не зря же моя любимая тачка – прокаченная Ауди. Сидеть за еерулем – сам по себе кайф.

Мы договорились, что я доброшуРивас до клиники. А на прощание она попросила меня об услуге.

— Это будет дорого тебе стоить, —пошутил я, хотя какие уж там шутки.

Сама Валерия Ривас решила проситьу меня одолжения. У меня, бандита и мафиозника! Не иначе как в этот моментпланета остановилась. И снова двинулась в путь, когда вместо остроты илиязвительного комментария наш главный доктор молча кивнула, подписываясь на всете ужасы, которые я мог для нее приготовить.

— В документах, — она кивнула напапку, что все еще торчала трубочкой из ее сумки, — сказано, что приемный отецАлисии болеет, но не указан диагноз. Ты не мог бы его выяснить?

Мог бы. Более того, я уже егознал: просто заранее выложил нужные листы из дела, чтобы Валерия-доктор неиспортила встречу Валерии-матери.

— Хочешь помочь дочери? — уточниля, решая, открыть карты прямо сейчас или дать Ривас примириться с произошедшим.

— Эти люди воспитали ее, — пожалаплечами женщина, глядя в окно на подсвеченную огнями больницу. Для посетителейбыло уже слишком поздно, но я понимал, что только здесь Валерия могласпрятаться от внутренних переживаний.

Работа прекрасно прочищала мысли,не давая думать о том, что причиняло боль. Я об этом знал не понаслышке.

— Очевидно, что для Алисии ониважны, — закончила мысль Ривас и тут же исправилась, поспешно добавив: —Вайлет. Для Вайлет.

Перед глазами встал образ:худенькая, невысокая девушка в форме официантки. Черные прямые волосы до плеч,изящная тонкая шейка. Острый нос, тонкие губы. И огромные глазищи. Вся такаяхрупкая, что дотронься пальцем – и сломается пополам.

Вайлет. Подходящее для нее имя:она как нежный цветочек. Настоящая Фиалка.

— Ладно, — в итоге соглашался я,решив, что отдать недостающие бумажки смогу и позже, когда у Ривас эмоции отвстречи чуть поутихнут. — Но, думаю, ты и сама могла бы узнать по своимврачебным каналам.

Для меня не секрет, что у Валериимного знакомых в этой сфере – для Трис физиотерапевта она и вовсе из Европыпритащила. А тут – всего лишь пациент из соседнего городишки.

— Не хочу, чтобы они узнали о моем интересе, —я не ждал откровения, но Ривас все-таки призналась. — Вдруг там что-то такое, вчем я окажусь бессильна? Только зря расковыряю старые раны.

Я максимально далек отмедицинских терминов, но, если я правильно понял слова из больничной выписки,именно толковый травматолог и нужен был Ноа Джонсону.

Кстати, надо бы имя пробить.Слишком… примитивное.

— Сделаю и позвоню, —напутствовал я Ривас, прежде чем она покинула мою машину.

А теперь она снова передо мной, ая так и не отдал ей бумажки. Как-то все некогда было.

Но не стала бы она из-за этогожаловаться Данте, верно?

— Что-то с Трис? — предположил я.

А с чего бы еще дону Орсиниотрывать меня от дел ради внеочередного собрания? Да еще и с нашим главнымврачом.

— Нет, — сразу снял мне с плечбетонную плиту Данте, пока я обходил стол. — Вот, посмотри.

На стол перед моим стулом легразблокированный телефон. Орсини он точно не принадлежал, поэтому я бросилвзгляд на сидящую напротив Ривас. Она была бледной, словно вся кровь отлила отлица, оставив только сероватый оттенок под глазами. Руки ее дрожали едвазаметно, когда она пыталась их спрятать, но я заметил. Заметил и то, как онавцепилась в подлокотники кресла, словно боялась, что сейчас провалится сквозьземлю.

Я опустил глаза вниз, на экран.Там – открытая переписка с номера вне списка контактов. Всего два сообщения, иодно из них – фото.

Фиалка Ривас, выходящая изкакого-то здания. Судя по тому, что одета она была не в больничный костюм и неофициантскую форму, фотография сделана где-то у медицинской школы. Да и слишкомулыбчивой была Вайлет. Беззаботной. Стоило признать, такое выражение лицаделало ее еще более миленькой.

Но ниже – не просто слова. Откровеннаяугроза.

«Соскучилась по дочке, Валерия? Смотри,как бы не потерять ее еще раз».

— Номер пробивали? — уточнил я уДанте.

Мозг сразу переключался в другой режимфункционирования. Определить цель, выяснить мотивы, устранить.

Дом Орсини неприкосновенен. АВалерия, нравилось ей это или нет, его часть.

— Оставили тебе, — без тениусмешки произнес Стальной Дон.

Вряд ли из-за того, что ему былолень заниматься такой черной работой. Скорее, просто я приехал слишком быстро.

Я достал свой мобильник. Готовспорить, телефон, с которого отправили Ривас фотку, был одноразовым, нопроверить стоило.

— Повтори Марко то же, чторассказала мне, — повернувшись к Валерии, попросил Данте.

Судя по тому, что его интонациибыли лишены привычной стали, к состоянию Валерии Орсини относился со всемуважением. Он видел ее страх, понимал его природу. Это был не страх за себя –это был ужас матери, потерявшей ребенка раз и не готовой потерять его снова.

— Вчера я нашла в своем почтовомящике конверт, — покорно заговорила она, и ее голос впервые на моей памятизвучал настолько безжизненно, словно кто-то вынул из него всю душу. Голосмертвеца, заговорившего из могилы. — Я не знаю, сколько он там пролежал, я нечасто собираю почту. Обычно такие, без подписи, я выкидывала, но в этот разчерт меня дернул заглянуть внутрь.

Она прервалась, пытаясь сильнеевжаться в спинку стула, словно ей было холодно. На меня она не смотрела: глазаРивас были опущены на ее руки, которые она, я даже не сомневался, сцепила наколенях до хруста костей.

— Там было написано «мы ничего незабываем», — спустя небольшую паузу продолжила она. — Больше ничего, только этислова. Ни рисунка, ни отправителя. Я подумала, что это либо глупая шутка, либописьмо вообще попало ко мне по ошибке, и сожгла его.

— Зря, — тут же отреагировал я.

На конверте могли быть отпечаткиили другие следы. В самом тексте, если он написан от руки, тоже море всякойинформации. Увы, теперь бесполезной.

— Поняла, получив это, — Валерияподбородком указала на телефон в моих руках. — Я была на операции, когда пришлосообщение. А когда освободилась и прочитала, сразу позвонила Орсини.

Умно. Хорошо, что сама не полезларазбираться во всем. Потому что люди, способные на такие угрозы, редко останавливалисьна предупреждениях. Они действовали быстро, безжалостно и эффективно. Как я.

— Есть идеи, кто это мог быть? —поинтересовался я, открывая только что присланный мне файл.

Отчет по отправленному номеру.Пустышка, как я и предсказывал.

— Картель, — с такой уверенностьювыдала Ривас, что я даже оторвался от экрана. В ее голосе звучала не простодогадка – там была железная убежденность, основанная на знании, которое я немог разделить. — Это точно они.

В кабинете на мгновение повислатишина, нарушаемая только тихим тиканьем напольных часов. Мексиканский картель.Те самые люди, которые когда-то похитили дочь Валерии. Те самые, которых Дантеразгромил много лет назад, оставив горы трупов и пролитые реки крови.

— Мексиканцев нет вСанта-Люминии, — напомнил общеизвестный факт Данте, но в его голосе не былопрежней уверенности. Он сам знал, что границы – это условность. Враг мог бытьгде угодно, особенно если он хотел отомстить.

В свое время он очень постарался,чтобы все представители картеля сдохли в страшных муках. Я помнил те дни: запахпороха и крови, крики умирающих, холодная ярость Стального Дона, который мстилза смерть отца и брата. Только мексиканскому боссу, Хорхе Рамиресу, тогдавсе-таки умудрился избежать возмездия, свалив из страны. Неужели решилвернуться? Тут его теплый прием не ждал.

— Зато они, очевидно, есть вГринвилле, — не отступала от своей уверенности Валерия. — Больше просто некомуотправлять мне фото дочери, с которой я встретилась всего два дня назад!

Она была права. Слишком быстровсе произошло. Слишком точно. Кто-то следил. Кто-то знал о встрече и ждалподходящего момента, чтобы нанести удар.

Я обменялся взглядами с доном. Онедва заметно пожал плечами, мол, все возможно. А после спросил:

— Давно проверял, где Рамирес?

— Давненько, — признался я, ужеотправляя нужное сообщение. — Знаю только, что в остальной части страны дела уних не очень.

Должность обязывала следить законкурентами не только в ближайших округах. Информация – это сила. Япредпочитал быть самым сильным в этой песочнице.

— Если мексиканцы снова решиливсунуть нос в наши дела, стоит им напомнить, кто тут хозяин, — проговорилДанте.

— Я проверю, — кивнул, внося всвой мысленный список дел еще одну галочку.

Мало мне было разборок с Триадой,поисков Анастасии, проблем с заводом и впавшим в меланхолию Сандро. Давайтедобавим сюда еще и картель!

— И сколько ты будешь проверять?— вдруг поинтересовалась Ривас. Я не скрывал своего удивления, когда переводилна нее взгляд. Серьезно, она только что поинтересовалась нашими «грязными»делами?

— Очевидно, сколько потребуется,— признался я. Озвученные сроки – это уже обязательства. Я предпочитал невзваливать на себя лишнее, особенно после того, как лоханулся с дочерьюрусского пахана. Восемь долбанных месяцев! На месте Данте я бы давно себяпристрелил за неэффективность. Повезло, что у Стального Дона я в любимчиках.

— И какова вероятность, что заэто время с моей дочерью ничего не случится?

Вся неуверенность из Валерииисчезла, оставив за собой только привычную несгибаемую прямолинейность. Страхпри этом никуда не делся, но если минуту назад он был слабостью, то теперьобращался в силу, которая и питала решимость доктора Ривас. Она сидела, выпрямивспину, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и смотрела на нас с вызовом.Мать, готовая сражаться за своего ребенка до последнего вздоха.

— Чисто статистически с твоейдочерью что-то произойти может каждую минуту. Упавший на голову кирпич, пьяныйводитель, кожура от банана, — я пожал плечами. — А учитывая ее работу вбольнице, вероятность подхватить смертельную болезнь и вовсе зашкаливает.

Не то, чтобы я не понималсерьезность опасений Валерии. Понимал, признавал их обоснованность, ужеподписался на то, чтобы с этим разобраться. Но нянчить ее дочь? Или на что тамнамекала Ривас? При всем уважении – я сразу пас.

Видимо, что-то такоепроскользнуло в моем взгляде, что доктор поспешила отвернуться.

Жаль, промолчать не додумалась.

— Это моя дочь, Данте, —произнесла она, обратившись к Стальному Дону по имени, что делала крайне редко– почти никогда. — И я требую безопасности для нее.

В кабинете повисла напряженнаяпауза. Данте медленно откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Его взглядстал холоднее, жестче. Он смотрел на Валерию, как хищник на добычу, оцениваякаждое движение, каждую эмоцию.

— Требуешь? — усмехнулся Орсини,но без угрозы. — Еще вчера ты ненавидела сам факт моего существования, а теперьпытаешься продавить? Это так не работает, Ривас. Ты либо часть моей системы, итогда я вписываюсь за тебя, либо, как сейчас, на стороне оппозиции, и мне прощеот тебя избавиться, чем взваливать на себя еще большие проблемы. Понимаешь?

Последнее слово прозвучало резко,безжалостно. Но под этой остротой скрывалось что-то иное – усталость отпостоянного сопротивления, от того, что Стальному Дону приходилось держать вежовых рукавицах человека, который мог бы стать союзником, если бы неупрямство.

Валерия поджала губы до белойполоски. Она знала, что слова дона Орсини – это не попытка ее запугать. Этосделка: либо она конец-то принимает себя как часть Семьи, либо остается один наодин со своими новыми обстоятельствами. И в этих обстоятельствах у нее не былони шанса защитить дочь, ни надежды на выживание. Картель не простит. Они будутмстить до конца.

— Я спасла жизнь твоей жене, —напомнила она, и в этих словах прозвучала отчаянная попытка найти рычаг, точкуопоры в этом неравном противостоянии. Но Данте не проняло.

— И за это я тебе безмерноблагодарен, — тут же отозвался он, но голос его стал жестче, холоднее.Благодарность осталась, но она не была долгом, который можно использовать какоружие. — Причем, не только на словах. Я вернул тебе дочь, я влил в клинику кучуденег, я обустроил тебе новое реанимационное отделение, и это не говоря о том,сколько денег осело на твоем личном счету.

Он произносил каждое достижениечетко, взвешивая слова, словно счеты. Слово за слово, дело за делом.Демонстрируя, что все уже было отдано. Что счет закрыт. Что теперь наступилновый этап расчетов.

Уж в чем, а в неблагодарностиобвинять Данте Орсини было нельзя. В должниках он ходить не любил, поэтомусразу пытался со всем рассчитаться.

Но он – Стальной Дон. Ему,разумеется, не составит труда обеспечить безопасность дочери Валерии. Но зачемнапрягаться просто так, если можно получить то, чего он был все это времялишен?

Лояльность Ривас. С учетом еедолжности – это не просто приятный бонус. Это стратегический ресурс. Главныйврач клиники, полностью преданный Семье, был ценнее десятка бойцов.

Валерия не была дурой, поэтомупрекрасно понимала, к чему склонял ее дон Орсини. Ее внутренние терзания былинаписаны у нее на лице – в напряженных чертах, в том, как она кусала губу, втом, как ее глаза метались между нами, ища выход там, где его не было.

На одной чаше весов – дочь,которая вряд ли за одну встречу прониклась к Ривас какими-то чувствами. Дочь,которая даже не знала, что она в опасности. Дочь, которая могла умереть, еслиВалерия сделает неправильный выбор. На другой – собственные принципы, выдержанныегодами. Принципы, которые не давали ей смириться с тем, что она работает намафию. Принципы, которые она носила как доспех, защищаясь от реальности.

Я бы выбрал второе. Но у меня идочери-то не было.

— И что ты хочешь от меня? —складывая руки на груди, интересовалась Ривас. — Падать на колени, целоватьтебе руки, приносить кровавые жертвы в твое имя?

В этих словах была горькаяирония, но не насмешка. Скорее, признание собственной беспомощности перед лицомобстоятельств, которые она не могла контролировать.

Все-таки выбрала дочь. Занятно. Ипредсказуемо. Потому что когда дело касалось ребенка, принципы отступали.Всегда. Это был закон природы, который не нарушался даже самыми упрямыми.

— Перестань воротить нос и начнигордиться тем, что относишься к Дому Орсини, — ответил ей Данте, и в его голосепрозвучала не просьба, а требование. — За эти годы я ничем тебя не обидел. Утебя шикарная жизнь, профессия, в которой ты развиваешься без ограничений ивнешнего давления. Теперь еще и дочь, которую я смогу защитить, если ты будешьработать на меня, Ривас. Не как раньше, жалуясь на связь с мафией за спиной илив лицо.

Он произнес это последнееобвинение с особой резкостью. Не потому, что оно его задевало – Данте был вышетаких мелочей. Но потому, что это было частью сделки. Он показывал, что знаетвсе. Что ничего не скрыто. Что теперь наступает время открытости, и первойдолжна открыться она.

Данте взял паузу, давая своимсловам осесть в тишине кабинета. И куда более спокойным, но все еще стальнымтоном произнес:

— Научись ценить то, что тебедают, Валерия. И уважать тех, кто это делает. Это все, что от тебя требуется.

— Ты запрещаешь мне тебяненавидеть? – усмехнулась Ривас, но в этой усмешке не было прежней дерзости.Только горечь. Горечь от осознания того, что она проиграла. Что ее принципыоказались слабее материнской любви.

— Ненавидь на здоровье, — Орсиниповел плечами. Легко, как будто это его совсем не касалось. И в этом жесте былався его сила – сила человека, который не боялся чужой ненависти, потому чтознал: она ничего не может изменить. — Просто так, чтобы об этом никто не знал.

Публичная лояльность. Вот что онтребовал. Публичная лояльность в обмен на жизнь дочери. И Валерия понимала, чтоэто самая легкая цена, которую она могла заплатить.

— Репутация, Валерия, —переформулировал я пожелание Данте. — Твоя публичная ненависть нам вредит. Зато, что ты сделала для Семьи и Трис, тебе многое прощалось, но пора бызаканчивать этот детский сад. Если ради тебя нам придется влезть в разборки скартелем, мы должны быть уверены, что ты целиком и полностью на нашей стороне.

— Спасибо, Марко, — поблагодарилСтальной Дон. — Я сказал то же самое, но в три раза короче.

Так и подмывало показать емусредний палец, но… репутация же.

Валерия молчала. Долго. Мрачносмотрела исподлобья то на Данте, то на меня, а что там за мысли крутились в еетемной голове, я даже не брался предугадать. Не удивлюсь, если она проклиналанас какой-нибудь мексиканской магией вуду.

— Защитите мою дочь, — наконецвыдала она свое решение. — И я ваша со всеми потрохами.

Данте скупо улыбнулся. Это былане улыбка триумфа, а скорее понимания. Он тоже делал то, что должен был делать.Защищал свою территорию. Укреплял свою власть. И если для этого нужно былоиспользовать страх матери за ребенка – так тому и быть.

— Хорошее решение. — А следующиеслова он произносил уже для меня. — Надо перевезти ее сюда. Мексиканцы несунутся в Санта-Люминию.

— Вайлет не поедет без родителей,— тут же встряла Ривас, и я был с ней согласен.

Но как же хорошо, что у меня былприпрятан козырь в рукаве.

— У Ноа Джонсона остеомиелит, —сообщил я нашему травматологу. — Под предлогом лечения можно перевезти их всех.Если, конечно, ты возьмешься.

— Не задавай глупых вопросов,Марко.

Не сомневался в решении.

— Я могу предложить им оплатитьлечение, — продолжила Валерия, обращаясь к Данте. — Но в прошлый раз, когда я попыталасьпомочь Вайлет деньгами, она не сильно этому обрадовалась.

— Выпиши им грант, — предложилОрсини. — Можешь учредить программу имени Орсини, мне все равно. Потом компенсируешь.Вопрос в другом.

Стальной Дон взял паузу.

— Кто из вас сообщит Джонсонам обэтом?

И почему-то оба взгляда уперлисьв меня.

После недолгих обсуждений былопринято решение, что если на порог к семейству Фиалки явится Ривас, они еемогут и не выслушать. А если представитель клиники – то шансы повышались.

— Тебе не обязательно ехатьсамому, — когда Ривас ушла, напутствовал меня Орсини. — Пошли кого-нибудь толкового.Сандро, например, ему все равно заняться нечем.

После того, как Данте сместилнашего Джокера с места управленца всеми развлекательными заведениями Семьи,Меццино впал в депрессию и перестал выходить из своего борделя даже радиночевки. Мы с Нико пытались его расшевелить, отвлечь, убедить, что как толькоОрсини остынет, все вернется обратно.

Но время шло, Данте от своихдонских обид не отходил, и Сан продолжил спиваться. Найти ему подходящеезанятие – хорошая идея, но уговоры больного семейства… это точно не его текущийвариант.

Поэтому у входа для персоналабара «У Гарри» стоял я, резонно предположив, что меня Фиалка в любом случаевыслушает.

Был у меня один козырь. И онсразу засветился в оленьих глазах, стоило только вышедшей со смены Вайлетзаметить меня, стоящего у капота машины.

Страх. Дикий, безумный, первобытныйстрах.

Черт, это даже льстило.

Я почти поверил, что сейчастрепетная лань сорвется со всех ног, стоит мне только шагнуть в ее сторону. Но,вопреки моим ожиданиям, Вайлет осталась на месте. Не от страха, а от чего-тодругого – от ступора, который парализовал ее тело. Зато ее подружка, мельтешившаяза спиной, вдруг выступила вперед, разорвав напряженную тишину своим звонкимголосом.

— Господи, Ви, это он, да? — скаким-то восторгом воскликнула девчонка. — Твой парень?

Я думал, шире распахнуть глазапросто невозможно, но Фиалка в очередной раз сумела меня удивить.

Теперь ее взгляд выражал нестрах: там был самый настоящий ужас.

И, клянусь, его стало только больше, когда я улыбнулсяи уверенно двинулся навстречу.

Глава 10. Вайлет

Я пропустиладве пары, чтобы успеть на дневную смену в баре. Пришлось поменяться, чтобыосвободить вечер.

Вчера мамевсе-таки удалось уговорить отца на консультацию у Валерии Ривас, и сегодня мысобирались все вместе ей позвонить. Одна я несколько… пугалась, ес

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.