Валерий Большаков
Чёрное солнце

Пролог

9 декабря 2097 года, 8 часов 45 минут.

Антарктическая зона освоения, станция «Восток».

В Антарктиду пришло лето. Даже здесь, на «полюсе холода», где издавна обосновались «восточники», изрядно потеплело – на солнцепёке было каких-то минус сорок. Хоть загорай.

Настоящие морозы ударят поздней осенью, в мае. Тогда может и под девяносто стукнуть. Одно счастье – ветра нет.

Герман Флоридов обул мохнатые, богато расшитые унты, натянул оранжевую каэшку, застегнул аккумуляторный пояс. Готов. Пора пройтись дозором, поглядеть, всё ли ладно на вверенной ему станции.

Выйдя на крыльцо штаба посёлка, Герман гордо огляделся. «Восток» здорово разросся под его началом – аж четыре параллельных улицы протянулись, застроенные коробчатыми модульными домами. «Старые» антарктические посёлки по традиции называли станциями, хотя та же «Молодёжная» или «Мак-Мердо» вымахали в настоящие города. «Восток» по сравнению с ними – сущая деревня. А Флоридов в ней – цезарь.

…Над куполом «атомки» курились султаны пара, по дырчатому атермальному настилу прокатывались транспортёры вишнёвого цвета на широких эластичных гусеницах, торопились по своим делам антаркты в дохах с электроподогревом… Жизнь шла заведённым порядком.

По первости Герман       отбрыкивался, не желая       идти в

администраторы, – вся эта морока пугала его и тяготила. Но ничего, втянулся постепенно, привык. Опыт появился, связи завелись в генеральном руководстве, дела закрутились… Так и крутятся второй уж год подряд.

Ещё и то было хорошо, что среди «восточников» мало числилось чужаков-переселенцев из неработающих. Эти, в основном, на береговых станциях задерживались, где потеплее. Мороки с ними… Иные, правда, и на работу устраивались, и учиться успевали – короче, прикипали к Антарктиде. Но были и такие, кого трудиться хрен заставишь. Зачем, спрашивается, пёрлись на край света? Тунеядствовать? Вот и возись с ними… А оно ему надо?

Флоридов поскрёб унтами о подножку «персонального вездехода» и открыл дверцу, на которой красовалась строгая надпись: «For chif only». Народное творчество.

Красный квадратный атомокар весь был расписан – справа его пятнали шашечки такси, а… А вот это что-то новенькое: на задней дверце красовался пингвин, указующий крылом на табличку «Не уверен – не обгоняй».

– Т-таланты… – фыркнул Флоридов, включая двигатель. – Самородки…

Вездеход заворчал и тронулся, дробно стуча траками по настилу. Вывернув на улицу Трешникова, Герман чихнул и поморщился. К местному жиденькому воздуху он привык, но до чего же тот иссох, мать моя… Горло дерёт, как песком.

«Та-ак…» – подумал Флоридов, соображая. Атомную централь он вчера проинспектировал… Госпиталь? Ну, там всегда порядок… Значит, едем «на озеро». Тем более его туда звали ещё с вечера…

Сразу за станцией раскинулась снежная пустыня. Над нею, в безоблачном небе, сияло солнце. Гладкий, девственно-чистый наст слепил белизною, и Флоридов поспешил нацепить на нос тёмные очки. В Антарктиде без них нельзя, а то не проморгаешься…

Ехать было недалеко – главный кессон поднимался совсем рядом со станцией – этакий серебристый пузырь. Похоже было на выпуклую крышку подноса с главным блюдом, выставленного посреди белоснежной скатерти. Вокруг кессона торчали решётчатые вышки, стояли в рядок зелёные купола и синие параллелепипеды техслужб, а внизу…

А внизу, под трёхкилометровым слоем льда, плескалось громадное озеро Восток. Размерами с Онтарио или с Ладогу, оно миллионы лет полнило колоссальную полость между антарктическим материком и ледяными покровами. Откупорили его лет восемьдесят назад, и очень осторожно, как бутылку шампанского, – в пресной воде озера было растворено обилие кислорода, да ещё под давлением. Если бы полярники в своё время добурились до Востока, то из скважины ударил бы такой фонтан «газировки», что мама не горюй… Герман поставил вездеход на стоянку и бодро прошагал к кессону. Арнаутов, здешний «снежный король», а по-простому – старший гляциолог, уже поджидал начальника станции. Это был добродушный увалень с наметившимся брюшком, косолапый, как медведь, и такой же могутный. Кудрявая бородка придавала его широкому лицу сходство с пиратом.

– Здорово, Генрих, – поручкался с ним Флоридов.

– Здоровенько, Герман, – прогудел Арнаутов и сделал приглашающий жест: просим!

– Два криобота я тебе выбил, – обрадовал его Герман, – больше не могу – лимиты исчерпаны.

– Да хоть два, и то хлеб…

Облачившись в биоскафандры, они вошли в «чистилище» – целую анфиладу дезинкамер, где их промыли, облучили, «окурили» ионами, только что святой водой не окропили.

Когда Флоридов с Арнаутовым добрались до подъёмника, на них обоих можно было наклейки лепить, как на унитазы в хороших мотелях: «Стерильно».

В большой сферической кабине лифта имелся ряд кресел-ложементов – спускались полулёжа. Флоридов устроился поудобнее и сказал:

– Слышь, Генрих? Ты в курсе, какую вчера идею генрук подкинул?

– Насчёт чего?

– Насчёт Большой плотины.

– Плотины?..

– Он хочет пролив Дрейка перегородить, чтобы как раньше стало

– циркумполярное течение замрёт, в АЗО начнёт теплеть…

– Ага, вмиг жарко станет! – фыркнул Арнаутов насмешливо. – И пяти тысяч лет не пройдёт. А то, что океан метров на семь-восемь подымется, это ничего? Вот радости!

– Нет, ну почему? Если побережье освободить ото льда

– Так пусть освободит сначала, а потом уже идеями швыряется!

Кабина дрогнула – и внутренности, как будто обледенев, поднялись к самому горлу. По крайней мере, Герман испытал именно такое ощущение. Это лифт падал в глубокую шахту, почти до отметки «4 км».

Уцепившись за поручень, чтобы не воспарить в невесомости, Флоридов оборол дурноту и проговорил сдавленным голосом:

– Слышь? Там австралазийцы… тьфу ты… ну, эти, японцы с китайцами просятся «на озеро»…

– Обойдутся, – пропыхтел Арнаутов.

– Хоть сейчас готовы передать нам нейтринный микроскоп и биокомпьютеры…

– Встретим с цветами!

Навалилась перегрузка – лифт тормозил понемногу. Свистящий шорох, нёсшийся из-за стенок, вдруг стих, сменившись еле слышным шелестом, – это кабина миновала круглую шахту, буравившую ледяной панцирь, и теперь неслась внутри цилиндрической башни.

В глазах у Флоридова потемнело.

– Прибываем, – выдавил Арнаутов.

Лифт замер, выпуская пассажиров в нижнюю дезинкамеру. Чуть позже зашипел воздух, выравнивая давление, и двери шлюза разъехались.

Флоридов не однажды спускался на берега подлёдного озера и всякий раз замирал от воистину мальчишеского восторга. Даже какое-то глуповатое почтение перед кудесами природы присутствовало в нём.

Осветители на мачтах разгоняли мрак почти до горизонта, но осветить всю полость они были не в состоянии.

Герман огляделся. За спиной тускло отблескивала высоченная башня подъёмника, уходя к бугристому «небу» – необъятному ледяному своду. Башня стояла на широком берегу, усыпанном ноздреватыми каменными глыбами. И «пляж», и камни были опушены инеем.

Ближе к воде возвышалась пара крутых куполов, смахивавших на безразмерный бюстгальтер, а впереди, насколько хватало глаз, простиралось озеро Восток – неподвижное чёрное зеркало.

Флоридов подошёл ближе, присел на корточки у самой воды. Ледяная влага была чиста и прозрачна, сквозь неё просвечивали камушки и спиральные трубочки раковин, но, чем дальше, тем вода становилась темнее, пока и вовсе не покрывалась как будто плёнкой непроглядной черноты – словно кто гудрон разлил. А ещё было похоже на опущенную крышку рояля – гладкую, блестящую, словно уголь антрацит.

«Наверху» не сыскать подобия этому немыслимому уплощению – рассудок не ждёт от воды гладкости полированного мрамора, но тут, под колоссальными ледяными сводами, всё по-другому.

Озеро Восток не знало волн, ибо тут не дули ветра: в гигантской полости царили вечный мрак, тишина и холод – вода остыла до минус двух, но давление мешало ей покрыться льдом.

Левее, где у самого берега громоздились скалы, зажёгся прожектор. Посветив к северу, луч уткнулся в пелену тумана – там поверхности достигало тепло гидротермального источника, прогревая воду до плюс пяти. Прожектор вернулся, описав дугу, и замер. Почти сразу же в овале света кругами заходили волны, донёсся слабый всплеск.

– Псевдомедуза балует, – сказал старший гляциолог.

Кряхтя, он наклонился, рукой в перчатке проводя по жёстким росткам белой колючки, вспыженным у самой воды.

Мощная штука – жизнь, подумал Флоридов. Зародилась – всё, хрен вымрет. Холодина? Выдюжит! Антифриз к кровушке примешает или, там, к соку. Ещё и антиоксидантов добавит, а то кислороду больно уж много…

В том месте, где присел Герман, тянулась отмель – воды было по колено. Здоровенные слизняки-невидимки ползали по галечному дну, прикидываясь лёгкой мутью. Камешки хорошо различались сквозь их прозрачные тела, разве что казались нечёткими, размытыми слегка.

Слизняки прятались от хищных псевдомедуз…

– Идут, – проворчал Арнаутов.

Флоридов, кряхтя, выпрямился. По берегу, отбрасывая длинные тени, поспешали трое в скафандрах.

– Здрасте, Генрих Михалыч! – раздался в наушниках жизнерадостный вопль.

– Наше почтение Герману Остаповичу! – добавился второй привет.

– И добрый день! – послышался третий.

Начальник станции повернулся к старшему гляциологу, напуская на себя чиновную строгость.

– Это кто? – поинтересовался он.

– Это мы! – откликнулся один из троицы.

– Надежда мировой гляциологии, – дополнил другой.

– Скромные герои науки, – заключил третий. – Подвижники!

Арнаутов преувеличенно тяжко вздохнул.

– Мои кадры, – признался он, разводя могучими руками. – Молодёжь! Они в детстве сосульки облизывали, вот и решили, что станут гляциологами, когда вырастут.

– Вырасти-то они выросли… – протянул Флоридов, нарочно подпуская в голос сомнения.

– Мы возмущены недоверием… – начал самый бойкий из «молодёжи», но старший гляциолог грозно цыкнул, и настала тишина.

– Выкладывайте, – сказал Герман.

Самый бойкий солидно откашлялся и заговорил лекторским тоном:

– Как известно, подлёдное озеро Восток простирается в длину на двести пятьдесят километров, а в ширину на пятьдесят. При этом глубина данного водоёма доходит до тысячи двухсот метров и… И фиг его знает, что там, на той глубине творится!

– Основой местного биоценоза, – подхватил его товарищ, – являются хемоавтотрофные бактерии. Они кормятся сероводородом, цианистым водородом и угарным газом от гидротерм на дне озера. Но точно мы этого не знаем – мы там не были.

– Ну так нырните – и узнаете, – сказал Флоридов усмешливо.

– А как?! – вскричала молодёжь. – Автобатискаф в лифт не пролезает, а гидроскафандров у нас нету!

– Нам бы парочку! – заныл первый.

– Скафандриков! – уточнил второй.

– Хоть один! – опростился третий. – Самый завалященький!

Начальник станции крякнул и потянулся в затылке почесать, но рука в перчатке наткнулась на шлем.

– Будем думать, – вздохнул он.

Арнаутов хотел что-то добавить, но не успел – стали происходить события. События странные и удивительные.

Сперва над озёрной гладью замерцали неяркие сполохи, будто столбы тусклого света пробивались из-под чёрной воды. Оранжевые, жёлтые, розовые, они трепетали зыбкими колоннами, медленно перемещаясь, ярчея или угасая, то расслаиваясь на отдельные мерцающие клубы, то расщепляясь на тонкие световые жгутики.

В ушах у Флоридова зазвенело, свет померк. Чисто рефлекторно он включил регистрирующие приборы. Окружающее воспринималось им будто сквозь толстое стекло или через нейтральный светофильтр. Герман видел озеро Восток, различал гляциологов, падавших на заиндевелый песок, наблюдал псевдомедуз, десятками выпрыгивавших из воды и распускавших тонкие щупальца, зрел Арнаутова, который стоял на четвереньках, тупо уставившись перед собой.

И на фоне этого внешнего мира, как бы пригашенного, вылинявшего, проступали яркие, чёткие видения – глаза, молившие о помощи, руки, вскинутые в странном приветствии, лицо – очень бледное, почти что белое лицо человека в военной фуражке с высокой тульей. Человек говорил с Германом, внушал что-то с проникновенностью и силой.

Тут на Флоридова навалилась душная тьма, и сознание покинуло его.

9 декабря, 11 часов 25 минут.

Дмитрия Дмитриевича Купри назначили зональным комиссаром в один год с Флоридовым. Друзьями они не были, так только, здоровались при встрече, перекидывались парой слов: «Как жизнь?» – «Да так себе…» – «Ну ладно, давай!» – «Давай…»

Оба были полярниками по призванию – Герман работал инженером-водителем на «Молодёжной» и знал танки-транспортёры от и до, а Дмитрий занимался метеорологией на станции «Новолазаревская». Они успели трижды отзимовать, когда президенты союзов государств подмахнули Кергеленскую декларацию, учреждавшую АЗО.

В те дни Антарктида гудела как ледяной улей. Полярники со всех станций давали «добро», готовясь назваться антарктами. Кое-кто, правда, улетел-таки на Большую землю, но не выдержал, вернулся – суров Крайний Юг, однако ж и прекрасен. И стали антаркты жить-поживать да добра наживать.

И всё бы ничего, но тут повалили переселенцы – неработающие

«пролы», их ещё «жрунами» прозывали. И началось… Пьянки-гулянки, драки да поножовщина каждый божий день. На шестом континенте, где не запирали дверей, появились замки, решётки, электронные сторожа…

Пришлось Купри бросать метеостанцию и переводиться в службу охраны правопорядка. Через год дослужился до старшего полицейского, а ныне и в комиссары вышел…

– Димдимыч! – окликнули его, развевая воспоминания, и Купри обернулся в сторону пилотской кабины.

Оттуда выглянул Борис Сегаль, осанистый, рослый лёдонавигатор, составлявший компанию Купри.

– Чего ещё? – недовольно откликнулся комиссар.

– Подлетаем!

Дмитрий Дмитриевич выглянул в иллюминатор. Бесконечная белая пустыня, антарктическая tabula rasa, что стелилась понизу, покрытая клинописью пересекавшихся под острым углом застругов, безрадостная и безжизненная, понемногу утрачивала непорочность невестиной фаты – её вдоль и поперёк полосовали синие колеи санно-гусеничных поездов и танков-транспортёров. Колеи сходились к нагромождению кубиков, шариков, пирамидок. Восток.

Сегаль пилотом был сносным, но далеко не асом – аппарат, ведомый его твёрдой рукой, заложил лихой вираж над флаерной станцией и посадку совершил жестковатую. У Купри даже зубы клацнули.

– Эй! – крикнул он сердито. – А поосторожней нельзя? Это тебе не айсберг!

Борис Сегаль в ответ лишь ощерился в подобии улыбки.

– За мной, – буркнул комиссар, покидая кресло.

Выбравшись наружу, он не стал геройствовать – сразу нацепил кислородную маску. «Восток» расположен на ледяном щите Антарктиды, на высоте около четырёх километров. Воздух тут сильно разрежен, давление почти вполовину ниже обычного. Выйдешь из флаера и дышишь как пойманная рыба. Чуть шаг ускорил – садишься. Первые дни ты совсем никакой – говоришь с трудом, сердце колотится как сумасшедшее, голова болит, тошнит тебя… Только на четвёртый день отходишь, однако ни времени для акклиматизации у Купри не было, ни особого желания.

К флаеру подъехала и развернулась огромная «Харьковчанка» – обтекаемый вездеход оранжевого цвета с голубой полосой по бортам.

Полярник в распахнутой дохе открыл боковую дверь и сошёл на гусеницу.

– Залезайте! – крикнул он. – Подброшу до места!

Купри залез в просторное пассажирское отделение, не преминув буркнуть:

– Побольше ничего не могли найти?

– Все вездики в разгоне, комиссар!

– Ладно, едем. Борис! Долго тебя ждать?

Сегаль неторопливо забрался в транспортёр и пожал руку водителю – та утонула в его лапище.

– Так что случилось хоть? – начал Купри допрос. – Живой Герман?

– Все живы, Димдимыч! – энергично кивнул водитель. – Но не здоровы.

– В смысле?

– Ирка – это наша заведующая медцентром, говорит: тяжёлое психическое расстройство. У всех.

– У кого – у всех?

– Ну, там был сам Флоридов, старший гляциолог Арнаутов и его помощники, тоже гляциологи – Миха, Жека и Санёк. Да сейчас сами увидите!

«Харьковчанка» подкатила к белому куполу медцентра и затормозила. Комиссар с Сегалем вышли, сразу попадая в окружение растревоженных «восточников».

– Всё выясним, ребята! – заверил их Купри. – Всё, как полагается!

Борис Сегаль двинулся вперёд, как ледокол, раздвигая толпу. Комиссар шествовал за ним. Главврач – хрупкая, симпатичная брюнетка лет тридцати – провела его в спецпалату. Там, на мягчайшей автокровати, в окружении стоек с приборами, лежал Флоридов. «Эк тебя…» – мелькнуло у Купри.

Герман находился в сознании, но был погружён в свой мир, далёкий от общей реальности. Его ясные глаза смотрели на комиссара в упор, а видели что-то иное. Что?

Купри заметил мягкие фиксаторы, которыми был пристёгнут начальник станции, и нахмурился.

– Это обязательно? – осведомился он прохладным голосом.

– Вынужденная мера, – стала оправдываться главврачиня. – Иногда Герман Остапович ведёт себя очень беспокойно. Всё время порывается куда-то бежать, спасать кого-то…

– С обстоятельствами дела я знаком, – сказал комиссар официальным голосом. – Это ведь вы сообщили о ЧП?

– Я… – робко призналась женщина.

– Как мне к вам обращаться хоть? – Комиссар скользнул взглядом по женской груди, изрядно оттопыривавшей халатик, и смущённо отвёл глаза.

– Ирина Павловна… – представилась заведующая. – Просто Ирина.

– Меня больше всего интересует… знаете, что?

– Что? – шепнула Ирина, округляя глаза.

– Почему вы вызвали не инспектора Управления охраны труда, а комиссара СОП?

– А вы послушайте самого Германа Остаповича! – воскликнула с облегчением главврачиня. – Присаживайтесь.

Купри присел, складывая на коленях длинные костистые руки, а Ирина наклонилась к Флоридову, чётко произнося:

– Герман Остапович! К вам пришли!

Последняя фраза, словно будучи кодовой, подействовала сразу: начальник станции встрепенулся, лицо его выразило сильнейшее беспокойство, широко открытые глаза забегали по палате в тревожном поиске.

– Их надо срочно спасать! – торопливо, глотая окончания, заговорил Флоридов, нервно теребя одеяло. – Срочно! Вызовите комиссара Купри! Слышите? Люди в опасности! Они подо льдом, под землёй… Их надо оттуда вывести! Они не виноваты, слышите? Внуки не отвечают за дела дедов! Обратитесь к генруку – Лёнька Шалыт даже пингвинам помогал, а тут люди! Понимаете? Люди! Их надо срочно спасать!

Ирина подбежала к прозрачному стеллажу, на котором рядами попискивали мониторы, и включила успокоительный гипноиндуктор – Герман перестал метаться, его лицо расслабилось, приобрело умиротворённый вид.

– Слышали? – обернулась женщина, зябко потирая узкие ладони, словно обмазывая их кремом. – Психика Германа Остаповича сильно пострадала, но речь связная, ничего похожего на бред.

– Запись ведётся?

– Да, постоянно. Кстати… – Заведующая порылась в нагрудном кармашке и вытащила кристалл. – Вот тут регистрограмма с приборной доски скафандра Германа Остаповича. Наши в ней так и не разобрались, может, вы попробуете? Там только видео понятное:

сначала такие вспышки, вспышки над озером, а потом все попадали…

Купри осторожно взял кристаллозапись с женской ладони, невольно касаясь нежной кожи своими мосластыми пальцами, и положил в пакетик, как вещественное доказательство.

– А ментоскопирование делали? – поинтересовался он, испытывая давно, казалось бы, забытую усладу – ощущать близкое тепло, ловить взгляд, брошенный из-под ресниц, вдыхать еле уловимый запах духов…

– Да, да! – оживилась Ирина, включая большой ментовизор. – Герман Остапович видит то, о чём говорит, тут полное совпадение.

На экране задвигались мрачные тени. Слабый рассеянный свет выхватывал из темноты то неровный, влажно блестевший свод, то зыбкую пелену тумана. Наплывом, во весь экран, задрожало изображение старинного фонаря с лампой накаливания под стеклянным колпаком, защищённым сеткой. Далее в потёмках скорее угадывались, чем виделись, угловатые формы приземистых зданий, ржавая решётчатая мачта, мокрый асфальт. Показалась фигура человека, затянутого в чёрный кожаный плащ. Лицо его под надвинутым козырьком фуражки поражало бледностью – оно было белым как мел, но выражало не испуг, а усталость.

– Остальные фрагменты подобны этому, – сказала главврачиня, – но, что они означают, неизвестно.

– Вы сами-то как считаете?

Ирина подумала.

– Это не сон, – медленно проговорила она, – и не бред, Больше всего напоминает фальш-воспоминания, но…

– Но?

– Создать наведённое сознание вне фальш-лаборатории – ерундистика полнейшая.

Купри хмуро покивал, вынимая из кармана закурлыкавший радиофон.

– Комиссар Купри слушает, – пробурчал он.

– Димдимыч, ты? – заорал коммуникатор. – Тут с Унтерзее SOS!

– Откуда?

– Ун-тер-зее! Озеро, которое! Там группа Олега Кермаса трудится, геологи. Сейчас вот связались с нами два океанца – они там подрабатывают на сборке мумиё, – говорят, наблюдали непонятные метеоявления! И сразу, говорят, отключка у геологов, бредят, хотя температура вроде нормальная…

– Бредят? – насторожился Купри.

– Видения у них! Что? Минутку… Алё! Говорят, всё кого-то спасать рвутся, о пещерах каких-то талдычат…

– А что, кроме меня, уже и вызвать некого? – спросил комиссар брюзгливо.

– А кого, Димдимыч? – сказал коммуникатор с проникновенностью. – Две опергруппы на всю АЗО!

– Понял, понял… Вылетаю.

Спрятав радиофон в карман, комиссар встретился взглядом с Ириной – и отвёл глаза, словно устыдившись своих помышлений.

– Вот такие дела, – вздохнул Дмитрий Дмитриевич.

Задержавшись в дверях, он проговорил со смущением:

– Будете в «Новолазаревской» – заходите.

– Зайду, – пообещала главврачиня и кокетливо улыбнулась.

9 декабря, 11 часов 45 минут.

Ирина проводила глазами взлетавший флаер, по косой уходивший к северу, вздохнула о своём, о девичьем, и вернулась в медцентр. Она заглянула в бокс к Арнаутову, сняла показания приборов у молодых гляциологов, но мысли её были далеки от здравоохранения. Заведующая думала о Купри. О Димдимыче.

Повторив это смешное сокращение мысленно, она ласково улыбнулась. «Димдимыч»… Комиссар любит казаться суровым и хмурым, этаким бирюком-нелюдимом, но к такому не станут обращаться «Димдимыч». Надо думать, людям была виднее добрая и отзывчивая натура Купри, чем его внешняя колючесть.

Внезапно приятные и волнующие размышления главврачини были грубо оборваны – в светлый коридор медцентра ворвались четверо в одинаковых зелёных каэшках, с бластерами в руках.

Двое из них, сохраняя невозмутимость, шагнули в бокс к Михаилу, Евгению и Александру. Трижды выстрелили бластеры, трижды в коридор выбилась красно-лиловая вспышка. Покинув бокс, парочка сухо отрапортовала старшему группы:

– Готовы.

– Кто вы такие? – закричала Ирина, испытывая одновременно ужас и гнев. – Что вы сделали с моими пациентами?

– Убили их, – вежливо сообщил старший, рослый, чисто выбритый мужчина с приятным лицом и располагающей улыбкой. Махнув бластером в сторону палаты Флоридова, он приказал своим: – Добивайте Германа, и сваливаем отсюда.

– Не трогайте его! – воскликнула заведующая, рванувшись наперерез убийцам, но старший задержал её, приобняв за талию.

– Не волнуйтесь так, Ирина Павловна, – мягко попенял он, – это вредно для здоровья.

– Пустите меня! – разъярилась главврачиня.

В этот момент она испытывала ужас несовместимости, как при встрече со змеёй – холодной, чешуйчатой, отвратительно извивающейся тварью. И вместе с этим пробивалось чёрное отчаяние, и острая, до слёз, жалость к себе, и смертная тоска, и страх, страх липкий, всепоглощающий страх. То, что творилось в палатах, было недопустимо, невозможно, и рассудок зависал, изнемогая от беспомощности.

Из палаты Флоридова донеслось короткое пронзительное шипение. Полыхнуло лиловым. Старший вытянул руку с бластером, выцеливая Генриха Арнаутова, лежавшего в палате напротив, и нажал на курок.

Ирина расширенными глазами следила за тем, как оголяется широкое запястье с татуировкой – молнии в круге, как сухо щёлкает инжектор, как бласт-импульс прожигает канал в голове Арнаутова, откинутой на подушку. Точно между глаз.

– Прощай, красавица, – сказал старший с лёгкой улыбкой, приставляя пирамидальное дуло к левой груди заведующей медцентром.

– Не надо! Не хочу! – забилась она, не имея сил вырваться. – Не надо!

– Надо, Ирочка, надо, – нежно проворковал старший.

И нажал на спуск.

Глава 1. Закон револьвера

9 декабря, 8 часов 30 минут.

ТОЗО, Восточно-Тихоокеанское поднятие, разлом Пасхи,

батиполис «Рапа-Нуи».

Заряд просадил переборку – брызги кремний-органики заляпали пол, продырявленная сетка термоэлементов набухла каплями расплава, быстро отвердевавшими и тускневшими на воздухе.

– Замечательно… – пробормотал Сихали Браун.

Он распластался по стенке, держа бластер дулом кверху, и крикнул:

– Бросай оружие, Чанг!

Ответом был выстрел, пробороздивший потолок. Запахло озоном.

– Сволочь, – зычно прогудел Илюша Харин, огромный и широкий, как шкаф. Плотно упакованный в чёрный комбинезон с шевроном ОГ – Океанской Гвардии, он вжимался в стену рядом с Сихали, изо всех сил втягивая живот. Браун взялся левой рукой за тёплый толстый ствол, обтёр вспотевшую ладонь о куртку и снова ухватился за рубчатую рукоятку бласта, лаская указательным пальцем кнопку спуска.

Тут, как всегда некстати, запиликал сигнал вызова. Цедя нехорошие слова и выражения, Сихали выцепил плашку радиофона, и зверское выражение на его лице уступило место ласковой улыбке – звонила Наташа.

– Я тебе перезвоню, – быстро проговорил он.

– Ты занят? – долетел вопрос. – Ладно, я потом…

– Жена? – поинтересовался Харин.

– Ага.

Илья пригнулся, напрягая толчковую ногу.

– Змей, лучше не надо, – сказал Браун предостерегающе, угадав намерение друга.

– Иначе – как? – буркнул Илюша, прозванный Тугариным-Змеем.

Неожиданно быстро и ловко для своей комплекции, он метнулся к противоположной стене коридора, выпалив в проём из бласта. Заскворчала пузырящимися потёками переборка, пробитая ответным импульсом.

Красавчик Чанг метил правее, выцеливая Илью, и Браун воспользовался секундным преимуществом, предоставленным ему Змеем, – шагнув в проём, он спустил курок.

Бласт-импульс выжег дыру в груди Красавчика – безобразное лицо Чанга, разодранное шрамом наискосок, с перебитым носом, сплющенным и свёрнутым набок, исказилось ещё больше, выражая лютую ярость. Но длилось это всего лишь краткий миг – с пробитым сердцем не живут долго. Чанг рухнул на колени и упал ничком.

– Готов, – буркнул Харин, отталкиваясь плечом от стены.

Сихали кивнул, выщёлкивая из бластера использованный картридж и загоняя свежий. Пальцы его вздрагивали.

– Кто кого? – долетел вопрос из кают-компании.

– Мы! – ответил Тугарин-Змей, пряча оружие в кобуру. – Его!

В кают-компании сразу зашумели, сбрасывая напряжение и страх. Первым в центральный коридор выглянул комендант батиполиса – малорослый, лысоватый мужичок в мятом, словно изжёванном, комбинезоне.

– Всё? – робко спросил он, вытягивая немытую шею.

– Всё, – подтвердил Браун.

Он оглянулся на труп Чанга. Какой это уже по счёту? Лучше не калькулировать… Плох тот ганфайтер, который делает зарубки на рукояти своего бластера – по числу убитых им людей. Это пошло и мерзко, ведь за каждой зарубкой – отнятая жизнь. Чем тут гордиться? Кто спорит, Красавчик был чудовищем в человеческом обличье, но всё же в человеческом…

В коридор повалили рапануйцы – машинисты глубоководных танков-батискафов, инженеры-контролёры, операторы аквалюмов, их жёны и дети. Они галдели, радуясь возвращённой безопасности, болтовнёй выражая облегчение и благодарность, – банда Красавчика Чанга держала в страхе весь батиполис.

– Правильно мы тогда за тебя голосовали! – заявил рослый, краснолицый глубоководник.

– А то ж никакой жизни! – поддержал его лысенький комендант.

– Качать генрука! – воскликнул кто-то в толпе.

– Ну щас! – воспротивился Браун. – Тут потолки низкие!

– Расшибёте, – пробасил Тугарин-Змей. – Зашибу тогда.

– Лучше проводите меня в центральный бункер, – сказал Сихали, – а то нам пора.

Генеральный руководитель проекта ТОЗО Тимофей Браун, он же

Сихали, пошагал длинным коридором в окружении шумной свиты. Не генруковское это дело, конечно, с бандюками перестреливаться, но не бросать же в беде избирателей…

Вспомнив об обещанном звонке, генрук вытащил радиофон, заученным движением вызывая Наташу Браун. В туманном облачке стереопроекции налилась цветом красивая женская головка.

– Алё-о?.. – выдохнул приятный голосок.

– Привет, – сказал Тимофей, непроизвольно улыбаясь.

– А ты где?

– «Рапа-Нуи». Тут у меня… э-э… встреча с избирателями.

«Да-а… – подумал он. – Если бы предвыборная кампания шла сейчас, всё население „Рапа-Нуи“ проголосовало бы за меня!»

– А-а… Ну ладно, не буду мешать твоей политической деятельности! Илья с тобой?

– Со мной.

– Передай ему, что Марина улетает.

– Чего-чего? Она ж на седьмом месяце!

– Вот именно! Потому и улетает. И я с нею. Понял? Я тебе с Вумеры звоню! Космодром такой…

– Так вы на Спу собрались?

– Ну да. Спу-17. Ты же знаешь Марину, она больше всего боится стать некрасивой, а в невесомости беременным легче и ничего не отвисает… Только Илье, пожалуйста, без деталей! Понял?

– Понял… А я что, один буду?

Наташа рассмеялась, закидывая голову и блестя безукоризненными дужками зубов.

– Ничего, тебе полезно! Пока!

– Пока…

Сихали нахмурился, вздохнул уныло – и быстренько передал Илье последние известия, чтоб не ему одному мучиться. Харин сразу заскучал, а Брауну стало маленько полегче.

– Твой скорбный лик, – бодро сказал Тимофей, – навевает ассоциации с сенбернаром анфас.

Змей ничего не ответил, лишь длинно, тоскливо вздохнул.

А океанцы вокруг, словно контраста ради, галдели весело и нестройно. Девушки смотрели на генрука с восхищением, мужчины смущённо крякали (и как это мы сами с Чангом не управились?), дети возбуждённо орали, чувствуя всеобщее ликование и догадываясь, что ничего им не будет, а вот самого генрука праздновать не тянуло. И не только потому, что жена «бросила».

Пока его не выбрали руководителем проекта, он даже не представлял себе весь размах того беспредела, который творился в ТОЗО, во всех тутошних батиполисах и абиссальных хабитатах, на ИТО и СПО.[¹⁶] Бандиты, пираты, китокрады буйствовали повсюду, и частенько лишь бласт-импульс мог вразумить аутло вроде Красавчика Чанга. Правопорядок приходилось насаждать силой, по принципу: если ты не чтишь кодексы, то бойся их. Закон револьвера!

И так три года подряд – без отпусков, без выходных и праздников. Бывало, что и без перерыва на обед.

Океанскую Гвардию новый генрук доверил Тугарину-Змею, и тот быстро добился от подчинённых железной дисциплины. Не все командиры опергрупп, разбалованные и развращённые при Акуле Фогеле, прежнем генеральном, подчинились Илье – и полною мерой познали крутизну Тугарина-Змея.

Самых отпетых приговорили к утоплению, самых отмороженных похоронили ещё раньше, а остальные подчинились командору Харину. Так было раньше, три года назад, а теперь? А теперь любой гвардеец набьёт вам морду, скажи вы хоть одно худое слово про командора!

– Всем пока! – крикнул Сихали, протолкавшись к люку стыковочного узла, и нырнул в субмарину, быстроходную «Орку».

Кряхтя, Илья протиснулся следом. Щёлкнули задвижки.

– Приготовиться к расстыковке, – отдал Браун привычную команду.

– Всегда готов, – откликнулся Харин.

Щёлкнула герметичная перемычка, заскрипела диафрагма. Субмарина вздрогнула. Закачались, отдаляясь, три мутно-жёлтых круга – посадочные огни батиполиса. Сихали раскрутил маленький штурвальчик, легонько сдвинул рукоятку скорости.

Только здесь, на привычном месте командира субмарины, он успокоился по-настоящему, привёл в равновесие душу, разум и тело.

Иные простодушные переселенцы с ходу принимали обычаи ТОЗО, живя легко и не мучая себя рефлексиями. А вот Тимофею Михайловичу Брауну, белотелому интеллигентишке, приходилось поначалу туго, пока он не опростился, не загорел, не обветрился, не оброс мясом. Пока не стал похож на киношного океанца – крепкого парня в потрёпанном комбезе с двумя кобурами на оружейном поясе, небритого, со скупой усмешечкой, с твёрдым взглядом холодных льдистых глаз, всегда готового пустить в ход кулаки или бласт с рукояткой, потёртой от частого использования…

Вот Илья – человек простой, он сразу стал своим в жестоком и прекрасном мире ТОЗО. Хотя… Ведь не зря же Харин не расстаётся с нательным крестиком, и иконку Николая Чудотворца в субмарине на пульт прицепил. Знать, и Змея посещают тошные воспоминания…

…Подводная лодка плавно всплыла над центральным бункером, похожим на яйцо величиной с четырёхэтажный дом, опоясанное карнизом, и весь батиполис открылся за иллюминаторами – сцепка сфер-бункеров, огромных синеватых шаров, приподнятых надо дном частоколом свай. Прожектора на мачтах освещали город сверху, добрасывая голубые лучи до площадок КДА – комплексов добывающих агрегатов, чьи суровые формы тонули во мгле. Агрегаты аквалюмов выстроились двумя батареями – нижняя опиралась на сваи, верхняя покоилась на решётчатых опорах. Громадные воронки, коленчатые трубы, резервуары накопителей… А прямо под ними из ила высовывались сифоны моллюсков, отсвечивали пурпуром морские перья, покачивались заросли прутовидных вестиментифер – с виду бахромчатые красные цветы на белых стеблях, а по жизни – черви…

Такая вот абиссальная буколика.

– Может, так и лучше, – прогудел Тугарин-Змей.

– Ты о чём? – не догнал Сихали.

– Маринке на Спу полегче будет…

– А то! Конечно, полегче. Там же невесомость.

– Ну да! – глубокомысленно сказал Харин, заметно приободрясь.

Субмарину чувствительно повело – аквалюмы работали, «высасывая» из потока дейтерий. Вдалеке, чуть заметные за толщей воды, светились огоньки старательских и горняцких станций, для которых батиполис являлся как бы центром притяжения, местом, где можно было выпить с друзьями, посудачить за жизнь, приволокнуться за девушками. Подраться тоже можно было.

«Рапа-Нуи» расположился на разломе Пасхи, чуток к северу от одноимённого острова. В округе хватало гидротерм, марганцевых конкреций и прочего добра – бери, не хочу. Вот и брали. Тем и жили.

– «Орка-один» вызывает «Наутилусы», – проговорил Тугарин-Змей, склоняясь к пульту.

Динамик пиликнул и захрипел простуженно:

– «Наутилус-1» следует параллельным курсом. Всё спокойно.

– Докладывает «Наутилус-2», – донёс звучатель другой, ясный голос. – Всё идёт штатно.

– Принято, – обронил командор и повернулся к Брауну. – Может, я поведу? – предложил он неуверенно.

– Обойдёшься, – ухмыльнулся Сихали. – Я ещё не наигрался.

9 декабря, 11 часов 10 минут.

ТОЗО, Центральная котловина, база «Центроникс».

Дом-город «Центроникс» оправдывал своё название вдвойне – находясь в самой серёдке Тихого океана, он являлся опорной базой проекта ТОЗО. Здесь же размещалась и резиденция генрука.

«Центроникс» задумывался как обычный батиполис, выстроенный на плоской вершине подводной горы. «Макушка» была столь обширна, что на ней хватило бы места для половины Москвы или Парижа. Батиполис занял её всю – и стал расти вверх.

Ярус за ярусом, сектор за сектором, горизонт за горизонтом дом-город поднимался к поверхности, пока не перерос океан, воздвигая сверкающие этажи под небеса.

«Центроникс» вздымался из глубин рукотворным островом, его террасы и аркады, тысячеоконные пирамиды и зеркальные кубы, купола и башни окружал прибой, но волны бессильно пенились на рёбрах мощных гасителей – океан в столицу ТОЗО допускали лишь в каналы.

«Борт номер один» завис над обширной посадочной площадкой, развернулся дверцей к терминалу и мягко опустился, сгибая членистые опоры. Приехали.

Тимофей Браун сбежал по трапу, двигаясь пружинисто и бесшумно, радуясь самой возможности размять ноги. За ним вразвалочку вышагивал Илья Харин.

Приметив встречающих, Сихали ухмыльнулся: «официальные лица» выглядели как завсегдатаи пивнушки. Никакого дресс-кода – сплошные джинсы, бейсболки, комбезы…

Кузьмич, спецуполномоченный (читай: министр иностранных дел), ходил в заношенной футболке со стереофото Мэрилин Монро, посылавшей воздушные поцелуи с интервалом в пять сек, и в полосатых шортах, на голове – ковбойская шляпа. Ни дать ни взять – фермер со Среднего Запада. Бронзовокожий Чилеу Корнелиус, сам из масаев, обожал всё яркое. Вот и вырядился в короткие белые штаны-«пифагоры», в какие-то невыразимые бутсы и в цветастую рубашку навыпуск. По понятиям Большого Мира, Чилеу – министр экономики…

А Тугарин-Змей чем лучше? Ему поручена оборона, а Илья не снимает комбеза. А он сам, генрук? Это всё дипломатические финты – генеральный руководитель проекта. По сути, он обычный президент, верховный правитель, взявший на себя ответственность за сто шестьдесят семь миллионов океанцев. А ходит в синей рабочей куртке…

– Здорово! – сказал Тимофей, приветствуя высшее руководство.

Руководство поздоровалось вразнобой, суя белые, жёлтые, чёрные руки. Пожав лопатообразную пятерню Самоа Дженкинса, зонального комиссара, Тимофей почувствовал, как тот задержал его ладонь в своей.

– Дело есть, – веско сказал комиссар.

– Выкладывай.

Дженкинс засопел.

– Лучше показать, – проговорил он.

Высшее руководство прогнало с лиц дежурные улыбки и дружно закивало.

– Показывай, – велел Сихали, начиная беспокоиться.

Зональный комиссар молча развернулся и запрыгнул на ленту полидука. Браун скакнул следом, третьим был Змей, ставший для генрука телохранителем по умолчанию. Тимофея точило подозрение, что это Марина, бывшая его возлюбленная, ставшая женою Илье, упросила муженька приглядывать за генеральным руководителем. Харин только рад был услужить и любимой, и другу, а спросишь его об этом напрямую – молчит, сопит только…

Вокруг шли и шли толпы людей – прыгали по серым дорожкам к межсекторным линиям, перешагивали с медленных лент на быстрые, сходили на неподвижные тротуары или занимали места на платформах экспресс-транспортёров.

Взгляд Сихали заскользил по ажурной застройке, путанице пролётов, галерей, арок, террас, аэрокрыш, висячих садов. Лестницы эскалаторов и спиральные спуски, виадуки трансвея и дышащие атриумы нижних горизонтов, цветные фонтаны и замысловатые каскады водопадов, солнце, засвечивавшее сквозь ванты верхних ярусов, как в бамбуковом лесу, – всё мелькало и справа, и слева, вверху и внизу, расплываясь и пропадая, ширясь в разлёте и стягиваясь в узости.

У Большего канала народ малость схлынул. Вокруг Брауна сплеталась и расплеталась запутанная сеть полос, двигавшихся на шести уровнях, нырявших под узкие полукруглые арки-мостики, уводивших в прозрачные туннели. То выше, то ниже горели яркие цветные указатели: «К СЕКТОРАМ СПИРАЛЬНОГО БУЛЬВАРА», «К ТЕРМИНАЛУ ИЗОЛА», «ВЕРХНИЙ ГОРИЗОНТ – СРЕДНЕЕ КОЛЬЦО БЕЗ ПЕРЕСАДОК».

– Нам сюда! – скомандовал Дженкинс, переступая на полосу, двигавшуюся быстрее.

Тимофей наклонился и поскакал вперёд, с одной ленты на другую, наискосок, пока не добрался до экспресс-платформы, остеклённой и обнесённой перилами.

Нижняя площадка была забита портовыми рабочими, возвращавшимися со смены. Пожав десяток рук, Браун протиснулся к узкой винтовой лестнице и взобрался наверх, где и повалился в мякоть кресла.

Воздух весело посвистывал, обтекая изогнутые ветровые стёкла, и этот привычный звук малость подуспокоил генрука.

Не очень-то он и рвался в руководители, власть была для него бременем, в лучшем случае – инструментом. Конечно, случались и приятные моменты, когда его усилия, умноженные миллионами рук и голов, приносили «положительные результаты», но эта ответственность…

Он привык отвечать за себя, за свои решения, был готов возложить на себя обязанности главы семьи, но ощущать за своею спиной не одну лишь Наташу, а десятки миллионов человек… Нет, это слишком тяжёлая ноша, почти что неподъёмная. Ничего, три года он уже отпахал, скоро кончится его пятилетка… Надо родиться Наполеоном, быть дураком или аморальной сволочью, чтобы получать удовольствие от власти, не чувствуя на себе взгляды миллионов глаз.

Представил доверившихся тебе людей полуабстрактным «электоратом» – и жируй себе…

…Докеры вышли у «Цитадели», а Сихали со спутником и провожатым спустились по мотоспирали на нижние горизонты, малолюдные, залитые ярким голубоватым светом. И никаких тебе архитектурных излишеств, сплошные транспортные шлюзы, подземные узлы да устья вентиляционных колодцев, окаймлённые огнями. Упадёшь – «скорую помощь» не тревожь…

Здесь отовсюду доносились равномерные гулы и басистые рокоты, а воздух отдавал сыростью.

– Далеко ещё? – пробурчал Тугарин-Змей.

– Мы уже рядом, – сказал Самоа Дженкинс, сворачивая в круглый туннель.

В нос ударил тошнотворный запах гари. Вот оно что… Тимофей похолодел – эстакада трансвея впереди была обрушена, длинное тело многосекционного вагона свалилось прямо на платформу, а концевая секция свешивалась ещё ниже, придавливая сцепку контейнеров. Киберуборщики шустро мыли и скребли закопченную платформу, а роботы медслужбы стояли неподвижными столбиками, как суслики у норки, – самый страшный груз они уже доставили куда нужно.

– Жертв много? – выдавил Браун.

– Пятеро насмерть, – пробурчал Дженкинс, и Харин свирепо засопел.

– Кто? – спросил Илья, сжимая громадные кулаки.

– Вот, – ответил комиссар, вытягивая руку к стене.

Там, на сибролитовой облицовке, была наспех нарисована окружность, из центра которой исходили двенадцать молний.

– Группа «Чёрное солнце», – сказал Самоа Дженкинс, – их знак. Они уже отметились на Таити-2 и в Порт-Фенуа. Взрывают, стреляют, громят – и зачищают. Ни одного свидетеля не оставили в живых, но метку накалякать не забывают никогда.

– Молнии в круге… – задумался Тугарин и приподнял брови в недоумении: – Что за хрень?

– Это не молнии, – сухо пояснил комиссар, – а руны «зиг», такие ещё эсэсовцы рисовали на петлицах. Получается как бы солярный крест, двенадцатиконечная свастика, символ Чёрного солнца.

– Что за хрень? – повторил Илья, хмуря брови.

– Я узнавал… – запыхтел Дженкинс. – Это такой оккультный символ был у нацистов. Чёрное солнце – оно… ну, это как бы незримый центр Вселенной, причина и начало бытия, «первоогонь» высшей расы. Гиммлер с корешами думал, будто Чёрное солнце светит в громадных полостях под землёй, куда войти можно только через Арктику и Антарктиду. Сияние это вроде как способности необычные пробуждает, но восприять его могут лишь истинные арийцы. Вот так вот…

До ушей Сихали донёсся топот – и бластер сам будто прыгнул ему в руку. Тугарин-Змей с Дженкинсом тоже выхватили оружие.

– Вроде тихо… – пробормотал Браун, держа палец на курке.

Самоа медленно опустил бласт и покачал головой.

– Всяко бывало, – молвил он, – и пираты случались, и бандиты, а вот террористов у нас не водилось.

– Значит, завелись, – сделал вывод Тимофей. – Ну, ты их тут выводи, а мне в Африку пора. И чтоб я в курсе был!

– Будешь, – пообещал Дженкинс.

– Да, чуть не забыл… С завтрашнего дня я в отпуске. На две недели.

– А… – начал Самоа.

– Дайте человеку отдохнуть, – прогудел Харин с осуждением.

– А генеральное руководство? – договорил комиссар.

– Коллегиально! – отрезал Сихали.

Глава 2. Крайний Юг

9 декабря, 9 часов 40 минут.

АЗО, оазис Ширмахера, озеро Унтерзее.

Озеро Унтерзее располагалось в сотне километров от станции «Новолазаревская». Чашу озера окружали отвесные скалы в тысячу метров высотой, источенные гротами и нишами – это ветер так постарался.

Когда же буря стихала, над Унтерзее восставала попранная тишина. Суровая, величественная красота озера и полнейший покой – вот, что влекло сюда Александра Белого, китопаса-валбоя.

Рождённый весёлым и находчивым, Шурик любил смешить – и чтобы вокруг смеялась большая дружная компания, но здесь, на Унтерзее, где душа, чудилось, соприкасалась с вечностью, он молчал, внимая снежной сказке. Его закадычный друг, Шурик Ершов, прозванный Рыжим за огненный цвет волос, и ещё более склонный к шутовству, соблюдал тишину с ним на пару. Оба будто заряжались чистотой, ледяной свежестью и ясностью Унтерзее.

Так было два дня подряд, пока Шурики помогали Олегу Кермасу собирать мумиё со скал, а на третий день стряслась беда.

Это случилось в полдесятого. Шурик Белый только нацелился отломать сосульку мумиё, свисавшую с камня, как Рыжий закричал:

«Смотри!»

Белый посмотрел – и охнул. За полкилометра от них, у подножия скал, где копошились геологи, вдруг завихрились ленты изумрудного зарева, ударили восходящие потоки бледно-голубого сияния, заполоскали полупрозрачные знамёна красного и жёлтого цветов – они рвались на трепещущие световые лоскутья и обращались по спирали, истаивая на лету.

У Белого перед глазами что-то замерцало, зазвенело тихонько в ушах, тело окатила волна слабости, но китопас не поддался недомоганию – он хорошо видел, как шатались вдалеке красные фигурки геологов, как падали на лёд. Эти странные световые столбы били изо льда прямо под ними. Или над ними? Короче, хрен поймёшь!

– Бегом! – крикнул он и помчался на помощь. Рыжий припустил следом.

Океанцы как раз миновали палатки лагеря, когда зловещая цветомузыка доиграла своё.

– Можно подумать, будто… – выговорил на бегу Рыжий. – Что это такое было, вообще? Мираж или…

– Я доктор? – ответил Белый. – Я знаю?

Добежав, он затормозил, проехав по гладкому льду. Геологи лежали вповалку – без сознания, но живые.

– Хватай их за шиворот! – решил Белый. – И потащили!

– К палаткам? – уточнил Ершов, цепляясь за каэшку Кермаса.

– Туда!

Когда китопасы приволокли вторую партию, Олег Кермас с трудом сел, потом встал на четвереньки.

– Очухался! – весело сказал Белый. – Олег, ты как?

Кермас не ответил. Он по-прежнему стоял на карачках, низко опустив голову, словно под лёд заглядывал, покачивался и тяжело дышал.

Ершов опустился с ним рядом и потряс за плечо.

– Олег!

Кермас будто и не замечал его. Неожиданно подняв голову, он заговорил глухим, «потусторонним» голосом, будто медиум на спиритическом сеансе:

– Их надо срочно спасать! Срочно! Слышите? Люди в опасности! Они подо льдом, под землёй… Их надо оттуда вывести! Они не виноваты, слышите? Внуки не отвечают за дела дедов!

– Так мы и так спасаем, – не понял Рыжий. – Щас ещё троих притащим, а потом…

– Он не с тобой говорит, – тихо сказал Белый.

– А с кем? – вытаращился Ершов.

– Не знаю…

– Их надо срочно спасать! – вещал Кермас по-прежнему. —

Слышите? Люди в опасности! Они подо льдом, под землёй… Заметно побледневший Белый сказал очень серьёзно:

– Вызывай Купри и врачей. Пусть срочно летят сюда!

Шурики ждали до самого обеда, но медиков так и не дождались. А ровно в час дня над Унтерзее закружил оранжевый флаер и сел рядом с палатками. Из него выбрались Купри и Сегаль.

– Привет Шурикам! – радостно крикнул Борис, но тем было не до шуток.

– Где врачи? – заорал Рыжий. – Мы их третий час дожидаемся! Тут вообще не пойми что творится. И как…

– Разберёмся, – буркнул комиссар, осматривая геологов, занесённых в палатки. – Адаптоген давали?

– Сразу по ампуле впрыснули, – подтвердил Белый. – Каждому.

– Очнулись вроде, – сказал Сегаль. – Вон, глазами лупают…

– А толку? – скривился Ершов. – Гляди! – Он наклонился к молодому геологу с бородкой-эспаньолкой и громко произнёс:

– Пещеры!

Геолог встрепенулся и зачастил:

– Людей надо срочно спасать! Они подо льдом, под землёй! Их надо оттуда вывести! Они не виноваты, слышите? Люди в опасности!

– Вот, – развёл руками Рыжий. – А этих хреновых медиков не дозовёшься, как будто и… Тут, может, и вообще…

– Летят! – крикнул Белый, задирая голову к небу.

Из-за гор показался тяжёлый птерокар. Мощно взмахивая двумя парами крыльев, он пошёл на снижение и сел, раскорячив суставчатое шасси.

– Ну наконец-то… – проворчал Ершов. – И дня не прошло!

– Им надо на птере написать: «Неторопливая медицинская помощь»! – с натугой пошутил Белый.

У птерокара распахнулись все дверцы разом. На лёд стали спрыгивать люди в зелёных каэшках. Их руки оттягивали тяжёлые лучемёты «Биденхандер», и в следующую секунду они открыли огонь на поражение. Друмм! Друмм! Дррах!

Белый чудом уберёгся от разящего импульса. Выхватив бластер, он с ходу попал в ногу верзиле с ассирийской бородой колечками. Тот, как бежал, так и упал, заскользив по льду.

Рыжий свалил ещё одного, толком не понимая, почему медики не спасают, а стреляют на поражение. Тут и комиссар опомнился, тоже вытащил табельный станнер – плоский пистолет-парализатор. Муфту излучателя Купри резко сдвинул вперёд, чтобы сузить парализующий луч, а ползунок регулятора мощности сначала выставил на ноль девять: так, чтобы вырубить, но не убить, а после ощерился – и довёл ограничитель до конца, до зловещей красной риски.

Юркий «медик» как раз набегал на комиссара, поднимая лучемёт. Димдимыч выстрелил. Горячий выхлоп пистолета-парализатора был едва слышен, однако почти невидимое на свету стан-излучение свалило «медика». Юркий скрючился и вздрогнул – остановилось сердце.

Тут напавшие словно взбесились – ослепительные бледнофиолетовые разрывы с треском кололи лёд, прожигали палатки и тела геологов. Учёные не сопротивлялись, продолжая взывать о чьём-то спасении, только корчились, выгибали спины – и умирали.

– Отходим к флаеру! – крикнул Купри. Комиссар выстрелил и попал – здоровенный лоб с лучевиком наперевес покатился кубарем.

Сегаль в ту же секунду метнулся вперёд, падая на лёд. Проехав на пузе, он ухватил брошенный «Биденхандер» и выстрелил лёжа, подрезая одного из нападавших. Тот взвизгнул и повалился на спину, обе ноги упали отдельно. Выпростав из рукава мускулистую руку, убийца захлопал ладонью по льду, словно борец, просящий пощады. Белый заметил у него на запястье странную татуировку – молнии, вписанные в окружность.

– Димдимыч! – заорал он. – Спасайте Кермаса! Мы вас прикроем!

Купри, пригибаясь, подбежал и бросился на колени возле гляциолога.

– А остальные? – выдохнул он.

– Нету остальных! – рявкнул Шурик. – Эти гады всех почикали! Чего ждёте?!

Дмитрий Дмитриевич, вжав голову в плечи, подхватил Олега Кермаса под руки. В это самое время полпалатки испарилось в фиолетовой вспышке. Громила с закатанными рукавами ткнул в спину комиссару раструбом плазмогасителя и прорычал:

– Регистрограмму! Живо!

Белый успел разглядеть на волосатой руке громилы знакомую татушку – всё то же «колёсико» со спицами-молниями, а в следующую секунду дуло лучемёта уставилось прямо ему в глаза.

Зловещее малиновое свечение керамического раструба не успело ещё толком запечатлеться в мозгу, а тело уже сработало, падая и откатываясь. Шурик Белый ожидал ампулы в спину, прожигающей насквозь, разрывающей тулово, да только не дождался – Шурик Рыжий оказался быстрее.

Не доглядев, как падает подстреленный молодчик в комбезе с закатанными рукавами, Белый вскочил, благодарно хлопнув друга по плечу, и подхватил лучевик.

– Уходим! – крикнул он, мельком оглядывая поле боя.

Нескольких убийц им удалось прикончить, но ещё с полдесятка этих меченых укрывалось за палатками и птером.

Неожиданно всё кругом наполнилось странным шумом. Задрожали надувные тенты. В минуту небо заволоклось белёсой хмарью – это ветер рвался на озеро сквозь расщелину в горах. Никто и оглянуться не успел, как ураганной силы порывы посбивали всех с ног. Тяжёлый птерокар пополз по льду, словно игрушечный. Крайнюю палатку рвануло ветром и унесло, как воздушный шарик, как платок, сорванный с головы. Полетели ящики с мумиё, раскладушки, приборы, покатились по льду банки термоконсервов. Смяло второй тент, оранжевый флаер закружился, пока не наехал на сдутую палатку.

– Ползём, т-твою-то мать! – заорал Белый, перекрикивая дикий вой и рёв ветра.

Ползком, втыкая в лёд ножи и отвёртки, Шурики подобрались к флаеру. Следом подоспели Купри и Сегаль, волокшие тело Кермаса.

Буря стихла так же резко, как и началась. Кончилась, как выдох.

Флаер взлетел свечкой вверх, над горами его побросало в неспокойном воздухе, поваляло с борта на борт – и уберегло от пальбы снизу. Капсулки высокотемпературной плазмы провыли в стороне, ни разу даже не задев аппарат.

– И куда теперь? – мрачно спросил Сегаль, придерживая рычаг.

– В Африку! – решительно заявил Белый.

Глава 3. Берег Скелетов

10 декабря, 13 часов 10 минут.

Афросоюз, Соединённые Штаты Южной Африки, Каоковельд.

На юго-западе Африки, там, где кончается ангольская саванна, начинается пустыня Намиб. Так и тянется вдоль побережья Атлантики – от реки Кунене до реки Оранжевой.

На севере пустыню покрывает плато Каоковельд, что на туземном языке означает «Берег одиночества», – хаотическое нагромождение скал, песчаных барханов, каменистых россыпей, ущелий, сухих русел омурамба. Кое-где в этих гиблых местах растёт чахлый кустарник, хотя неясным остаётся, где его корни отыскивают воду? Чаще всего влага на плато попадает вместе с морским туманом. Случаются, правда, и дожди, но вода так быстро стекает в море, что не всякая живность успевает напиться. Опоздавшее зверьё причащается солоноватой водой, раскапывая ямы на дне моментально высыхающих русел. А дальше на востоке плещется озеро Этоша – плещется, когда в нём есть вода, что случается далеко не каждый год.

Но самые экзотические места открываются глазу у самого океана. Называются те места Берегом Скелетов, и неспроста – сотни и сотни кораблей погибли здесь, пытаясь подойти к суше. Вечный прибой приветствовал корабли могучим рёвом, подхватывая и раскалывая о камни финикийские биремы, эллинские триеры, арабские доу, португальские галионы, английские пароходы… Прибою совершенно безразлично, кого и когда топить, – бесплодные пески хоронили кучи обломков кораблей и людских костяков.

На всём протяжении Берега Скелетов нет сколь-нибудь годной пристани, самой паршивенькой бухточки не найти – только скалы и прибой. Есть тут и песчаные пляжи, но попробуй выберись на них, одолей грохочущие волны!

Хотя, если подумать, губительный прибой и безводная пустыня – ещё не самое страшное в Каоковельде. Полосу суши между горами и океаном можно было с тем же основанием назвать и Берегом Сюрпризов, неприятных и опасных.

Земную кору в этих местах беспрерывно пучит и сдвигает в океан. Бывало, что за километры от берега, в пустыне, откапывали старинные корабли и хрустели окатанной галькой – останцем древнего пляжа. Однако самые убийственные неожиданности поджидают странников в прибрежных водах. У Каоковельда дно океана постоянно «колышется» – в приглубом месте вдруг вырастают рифы, выглядывают островки, а морские скалы, наоборот, опускаются и таятся коварными мелями. Плавное Бенгельское течение, несущее холодные воды от самой Антарктики (и ставящее по-над береговой линией непроглядные туманы!), может вдруг рвануться, закружить водоворотом…

И именно здесь Совету Объединенных Правительств Афросоюза приспичило выстроить терминал по приёмке айсбергов и отгрохать гидрокомплекс «Этоша». Строить их взялись ТОЗО и АЗО на пару.

Первыми на «стройку века» прибыли добровольцы-китопасы с ранчо «Летящая Н». Грузовой дирижабль выгрузил звено субмарин в акватории айс-терминала – гигантской искусственной бухты, врезанной в скалистый берег прямоугольником. Айс-терминал «Каоковельд» будет способен принимать самые большие ледяные горы, буксируемые сюда из Антарктиды. Берега бухты были нарезаны ровными уступами, на самом верхнем из них располагался посёлок операторов-строителей из Тихоокеанской Строительной Организации. Ухарям из СО предстояло возводить циклопические сооружения – колоссальные бункеры, титанические дробилки, исполинские транспортёры, лёдохранилища, коллекторы, каналы для переброски талой воды в Этошу… Работы – море!

Утреннюю планёрку вёл прораб Дзадцно – ладный, крепкий абориген лет пятидесяти, не снимавший каски даже в помещении. Работников собралось не слишком много. От учёных пришёл Кейчхуама, невысокий бушмен с раскосыми глазами и желтоватым цветом лица. Океанцев представлял сам генрук – Сихали решил активно отдохнуть.

– Та-ак… – внушительно начал Дзадцно. – Ну что? Работы идут, из графика пока не выбиваемся. Цзинчхана, будешь заряжать пятнадцатый блок, как и договаривались. Поднимай своих подрывников – и вперёд…

Мелкий, но величественный Цзинчхана покивал головой в кудряшках с проседью.

– Как взрывные работы пройдут, твоя очередь подойдёт. Слышал, Гунько?

Старший оператор тяжёлых систем Опанас Гунько потёр колени и сказал:

– Сделаем. Вы бы лучше разобрались с этими злыднями из Виндхука! Ну шо это – доставили нам пять бульдозеров с ручным управлением. Мы-то просили автоматы! А так… Ну кого я на них посажу?

– Разберёмся, Гунько, – строго сказал Дзадцно. – Разберёмся. Посади пока Кизино. Ташпулатова посади. Этого… Абдуллу.

– Ага! – изобразил Гунько сардоническую усмешку. – А системки мои сами будут пахать, да?

– Разберёмся… – нахмурился Дзадцно. – Ребята у тебя рукастые…

– Рукастые и ногастые, – сказал кто-то из толпы.

– Разговорчики! – сердито сказал прораб, болея за трудовую дисциплину. – Та-ак. Профессор, что у вас?

Кейчхуама встал и тут же сгорбился, будто его потянуло обратно на стул.

– Не нравится мне одно место… – проговорил он и показал на карте. – Вот здесь, чуть к югу от терминала. Какая-то тут неопределённость… Поверхность-то мы вроде исследовали, а глубины не трогали. Надо бы провести бурение, хотя бы в двух-трёх точках, в квадрате 7-А…

– Справитесь, Тимофей Михайлович? – спросил прораб.

– Буры-автоматы будут? – ответил вопросом Браун.

– Дадим! – поспешно сказал Кейчхуама.

– Значит, справимся.

– Та-ак… – сказал Дзадцно. – Та-ак… Наас, когда у вас последний пробой?

Наас ван Гельдер, молодой бригадир лазер-проходчиков, бодро ответил:

– Если не подведут энергетики, то сегодня ночью. На шестнадцатом блоке – там группа скал торчит по линии трассы, начнём их выжигать помаленьку.

– А завтра?

Наас сделал удивлённое лицо.

– Завтра же эвакуация! – сказал он.

– Ах! – подскочил профессор Кейчхуама. – Я совсем забыл предупредить! На завтра запланирована промывка пустыни Намиб, состоится экспериментальный пуск ППВ!

– ППВ? – озадачился прораб.

– Переброска Пресной Воды! В Антарктиде уже работает термостанция, она растапливает лёд, и образуется огромное такое пресное озеро. Завтра включатся излучатели, создавая мощные потоки заряжённых частиц, которые подхватят водяные молекулы и перенесут их сюда, в Африку. Это будет как бы дождь, несомый ураганом, – по дуге он поднимется в стратосферу и затопит пустыню Намиб. Головную станцию ППВ расположили в Мирном, направляющие башни находятся на Кергелене, где-то на островах Крозе и на вершине

Нджесути, а замыкающая стоит у озера Этоша-пан.

– Да знаю я это всё, – недовольно сказал Дзадцно. – Меня другое интересует: почему не поставили в известность руководство?

Профессор в совершеннейшем смущении прижал пятерню к сердцу, расточая немые извинения.

– Ладно, – вздохнул прораб. – Та-ак… Ну, у меня всё. Идёмте работать!

Навесив бур-мобили, субмарины вышли в море. Квадрат 7-А находился на глубине девяноста метров – светлый песчаный уступ с редкими каменными глыбами и коркой ила. Дно было более-менее ровным, но безжизненным – ни кораллов, ни водорослей. Даже рыбин и тех не плавало ни одной.

– Сероводород, – предположил Илья Харин.

– Очень даже может быть… – протянул Браун.

«Орка», колыхаясь, прошла над придонным мутьевым потоком, всею обшивкой ощущая дрожание и гул. Здесь земля и океан соревновались, кто сильнее, и суша одолевала воду.

– Право на борт, – скомандовал Тугарин-Змей. – Пятьдесят метров.

Сихали поднял субмарину на заданную глубину. Прямо под ними дно было плоским, занесённым песком. Восточнее, ближе к берегу, дно поднималось и состояло из больших каменных глыб с грубозернистой поверхностью. В сторону моря отходил скалистый хребтик, поднимавшийся до отметки тридцать метров, а за ним начинался обрыв в абиссаль.

И хребтик, и песчаный уступ понижались к югу, а к северу протягивалась неширокая полоса илистого дна. Субмарина заплясала, приблизившись к отвесной чёрной скале, – первая береговая ступень. Тупой дрожащий гул прибоя проникал в рубку, а вода ходила взадвперёд, баламутя песок. От греха подальше Сихали взял мористее.

– Первый пошёл, – сообщил Тугарин.

Тяжёлый шар микробура отделился от «Орки» и ухнул вниз, исчезая в клубах ила. Потом облачко мути взбурлило ещё пуще, а когда осело, бур-автомат пропал – закопался.

– Осадочные, осадочные… – читал Сихали с экрана показания бур-мобиля. – Сера пошла… С чего бы это? Сейсм прошёл… Слабый, но есть. Опять… Газовыделение… Уходим! – закричал он вдруг, и в ту же секунду чистое дно вздыбилось холмом, трескаясь и расходясь мутью. Гулкий удар сотряс подлодку.

«Орка» завертелась в ревущей туче пузырьков и комочков глины, а потом коричневая грязевая волна накрыла субмарину, вминая её в песок и заваливая извергнутым грунтом.

Свет в рубке мигнул и погас, на подволоке загорелись красные аварийные лампы.

– Замечательно… – сказал Тимофей. – Кажись, влипли. В прямом и переносном смысле. Что с реактором?

– Норма… – пробормотал Змей, оглядывая побуревшие иллюминаторы и верхний колпак.

– Водомёт?

– Выдает отказ.

– Забился, наверное. Продуй цистерны!

Илья продул.

– Носовые еле давят.

– А кормовые?

– По нулям.

– Превосходно…

Харин повернул к командиру озабоченное лицо и предложил:

– Через люк, может?..

– Ну вот ещё! – заворчал Сихали. – Не хватало нам ещё грязи в отсеке…

Тугарин-Змей мигом приободрился – если уж командир больше всего боится грязюку развести, то чего пугаться?

В рубке повисло молчание, но тихо не было – размеренный гул прорывался и через толщу ила, борта «Орки» держали тупые удары и толчки. Волнами проходила вибрация. И вдруг басистое гудение пропало – будто кто его выключил.

– Если тут такое же строение дна, как на Каспии, – негромко заговорил Браун, – то это затишье не к добру… Пока только выброс был, но, если это грифон закрылся, давление начнёт расти, и ахнет почище глубинной бомбы. Змей, данные с бур-мобиля идут?

– Идут.

– Вызывай его! Глубоко он?

– Пять метров.

– Заворачивай его в нашу сторону и пусть вверх прёт. Прямо под нас!

Харин встал и по накренившемуся полу шагнул к тумбе назера, поставленного в переходном отсеке. Назер басисто загудел, выдавая триллионы нейтрино в импульсе, и на мерцающем мониторе проглянула скважина – белая линия на голубом фоне. Она начала медленно удлиняться, загибаясь, вырисовывая параболу.

– Выходит, – сказал Илья.

– Выводи его под корму, пусть прочистит всасы.

– Угу.

– Давай… Я пока остальные запущу.

Ещё два бур-мобиля провалились в ил и стали активно пробиваться вниз.

– Скорее, Змей! Выводи этих наверх, пусть сверху походят, над рубкой.

– Угу…

На голубом экране добавились ещё две белых дуги. Словно бинты, заматывали они бледный силуэт субмарины. Вот толстая белая полоса уткнулась в борт (внизу заскрипело) и потянулась в сторону кормы. Скребущий звук глухо отдавался под ногами.

– Вышел, – доложил Илья.

– Ага… Корма вроде не завалена. Торчит где-то на метр с лишним… Отлично! Пускай его вдоль борта к носовым цистернам.

Белая полоска медленно потащилась по борту, отражаясь внутрь скрипом и стуками. Когда она дошла до носа, субмарину тряхнуло.

– Засыпало, – Тугарин досадливо скривился.

– Сверху сползло? Ну и ладно. Меньше весу над нами!

Бур-мобиль прошёл глинистую массу, завалившую субмарину от носа до кормы, и «Орку» снова тряхнуло.

– Опять…

– Попробуй связаться с берегом.

– Они не слышат.

– Ничего. Сейчас ещё подчистим, и услышат!

– Не подчистим, – мрачно сказал Илья.

– А чего?

– Первый бур сдох.

Харин показал на красный мигающий сигнал.

– Аккумулятор сел.

– Ла-адно… Дунь-ка носовые!

– Щас.

Под полом глухо забрякало и зашипело. «Орка» тяжело шевельнулась.

– Правая носовая продута.

– Левая?

– Ни в какую.

– Кормовые дунь. И сразу включай водомёт.

Субмарина качнулась с кормы на нос, её повело влево, вибрация водомёта ощутимо отдалась в переборку.

– Ну давай, давай… – цедил Сихали.

С верха рубки сполз пласт грязи. Субмарина всплыла, закидывая вверх корму, резко накренилась – вниз съехало кубометра два налипшего грунта – и выпрямилась, закачалась, оплывая мутью. За иллюминатором кувыркнулся вниз микробур.

– Цистерны продуты.

– Полный вперёд!

Поток воды обмывал субмарину, прочищал визиры, и машина словно разлепляла глаза, протирала их, пялясь по всем азимутам.

– «Орка-1»! – зазвучал тревогой коммуникатор. – Вызываем «Орку-1»!

– «Орка-1» слушает, – ответил Браун. – Всё в порядке, нас привалило малость, но мы выкопались. Так, все дружно всплываем и полным ходом домой! Чует моя душа – что-то под нами зреет. Срочное всплытие!

– Есть срочное всплытие! – отозвался молодой взволнованный голос. – А сильно завалило?

– Сильно, – ответил Тугарин-Змей.

– Мы бурами откапывались, – добавил деталей Тимофей.

– Ух ты!

«Орка-1» всплывала, вода вокруг всё светлела и светлела, пока не закачала субмарину на океанских валах. За струйчатыми потёками просияло синее небо.

И в тот же момент море вскипело, из сине-зелёного стало белым и выбухло горбом. Гром раскатился по океану, гром под ясным небом, и над волнами забили бледные факелы пламени – горел газ.

– Вовремя мы… – пробормотал Харин.

Громадная коричневая волна, отороченная по гребню серой пеной, окатила «Орку», и прозрачный колпак наверху словно прикрыли закопченным стеклом.

Субмарина упрямо вынырнула снова, а по правому борту показался из моря серовато-жёлтый скалистый берег, кое-где отмеченный скудными кустиками. Зубчатая линия хребта отходила, истончаясь, к северу и к югу. Прямо по курсу плато прорезал широкий проход с гладкими отвесными стенами – будущая акватория айс-терминала. Вода в проходе была цвета кофе с молоком и расплывалась по изумрудному океану, светлея. Первый акт творения.

Сихали смотрел с уровня моря, и ему чудилось, будто вода в проходе плещет до самого горизонта, настолько велик и объёмен был терминал. Но ослепительный, мерцающий блеск на востоке за устьем прохода высвечивал тонкую чёрную линию скал – их резали мощными геологическими лазерами. Красивее всего их работа смотрелась в ночи – тогда бледно-фиолетовые вспышки озаряли весь берег, высвечивая чёрный контур гор полыханием когерентного огня.

Сихали задумался: а не сбежал ли он в Африку от ответственности? Бросил ТОЗО на Дженкинса с Кузьмичом, а сам активно отдыхает… Хм. А тогда на что ему команда? Пусть тоже повкалывают! Плох тот руководитель, и генеральный в том числе, который всё делает сам. И вообще – он в отпуске!

– Есть идея, – бодро сказал Илья.

– Выкладывай.

– Завтра в море не выходить.

– А куда выходить?

– Съездим на озеро. Цондзома звал…

– Завтра ж всё равно выходной! – фыркнул Сихали.

– Тем более. Давай?

– Давай, – согласился Браун. – Программу мы выполнили и перевыполнили, пора и на травке поваляться. Вот только пикника не выйдет – на завтра потоп ожидается.

– То-очно… – протянул Илья. – ППВ же… Жалко! – огорчился он.

– Ничего не жалко, – возразил Тимофей. – Съездим, поднимемся на замыкающую башню, сядем и будем смотреть, как пустыню топит.

– Под шашлычок! – плотоядно сказал Харин.

– Так и я о том же!

– А Цондзому возьмём?

– Всех возьмём!

«Орка» плавно развернулась и тронулась на восток, незаметно пересекая бывшую линию берега. На приступке, обрыве пляжа, где серебрилось круглое солёное озерцо-пан, искрясь свежим белым стоком, стоял худой лев. Его морда была измазана кровью – хищник придерживал лапой убитого тюленя и отрывал от тушки куски посмачней.

– Такое только здесь увидишь! – хмыкнул Браун. —

Встретились сборные Африки и Антарктиды…

– Победила команда Африки, – подхватил Илья.

Айс-терминал не меньше чем на четыре километра раздвигал горы и пески Каоковельда, а в глубину уходил метров на восемьсот. Такой «заливчик» годился для приемки даже крупного айсберга. Прибой гасился глубиной устья, и субмарину качало не сильно.

Южная стена – отвесный обрыв с чёткой прорисью рассланцованных пород – отдалилась, выделяя каменный уступ причала. Усталая подлодка пришла домой.

На берегу генрука встречали оба Шурика, Белый и Рыжий, изрядно помятые да подранные, но по-прежнему настроенные на позитив.

– Привет генеральному руководству! – бодро поздоровался Белый.

– Привет, привет… – протянул Сихали, подозрительно присматриваясь. – Только не говори мне, что эти подпалины на куртке – от пепла сигарет.

– Во-первых, – ответил Шурик с достоинством, – я не курю.

Во-вторых, это не куртка, а каэшка.

Тут подошли антаркты – Борис Сегаль и Димдимыч Купри.

Комиссар сжато и сухо передал генруку новости дня.

– Когда мы летели сюда, – через силу, словно заставляя себя, выговорил Купри, – Сегаль принял экстренную с «Востока»… Всех пятерых, и Флоридова, и Арнаутова, всех расстреляли прямо в палатах. И главврача… Главврачиню… тоже.

Над причалом повисло неловкое молчание. Даже Шурики нахохлились.

– Кермаса мы в санаториуме оставили, – добавил Сегаль, – на Кергелене. Побрили, чтобы никто не узнал, а то мало ли…

– Команду по СОП я дал, – проговорил комиссар, – эти… оперативно-розыскные мероприятия начаты, но… – Он угрюмо покачал головой. – У меня ни людей, ничего. Одно название…

Браун покусал губу, соображая, и сказал:

– Сделаем так. В АЗО двинем завтра. Сегодня моемся, кушаем, чистим зубки и ложимся баиньки, а с утра двигаем на озеро Этоша – мне нужно.

– Запускаем ППВ, – авторитетно заявил Харин.

– Запустят без нас, – парировал Сихали. – Я буду только контролировать график транспортировки.

– А мы? – У Белого вытянулось лицо.

– А вы изобразите бурные аплодисменты, переходящие в овацию.

– Все встают, – заключил Рыжий.

11 декабря, 8 часов 20 минут.

Выехали пораньше, пока зной не накалил пески. Была и другая причина – около одиннадцати утра в Мирном должны были заработать излучатели-дингеры, и мегатонны талой влаги ринутся с тающих льдов Антарктиды, чтобы извергнуться над песками Африки. И это будет не дождь, не ливень, а исполинский водопад.

«Так можно и ноги промочить!» – выразился Шурик Белый.

Комиссар Купри сперва отнекивался, желая предаться унынию и скорби, но как раз этого Сихали и хотел избежать. Короче говоря, «взяли всех».

Вездеход заняли у строителей – квадратную машину на шаровых шасси. Все расселись, и экскурсия началась.

Постепенно строения будущего айс-терминала остались позади, и вот уже только скалы да пески вокруг, камни, глянцевитые от коричневого «пустынного загара», и выбеленные солнцем холмы, словно облитые светлым цементным раствором.

Дороги как таковой не было. Вездеход пробирался ущельями, узкими долинками, забитыми глыбами камня и кое-где даже отмеченными хилыми деревцами. Долинки виляли, забирались вверх по склонам хребта и переваливали его.

А когда транспортёр выезжал к дюнам, трясло не меньше. Встречные ветра – с океана и с сухих русел – надували песок и точили гребни дюн до лезвийной остроты. Издали дюны казались вырезаными из гранита, вблизи вездеход садился брюхом на их верхушки.

– А хотите пустыню почувствовать? – предложил вдруг Цондзома, молодой терраформист из бушменов.

– Хотим! – сказал Шурик Белый и оглянулся на товарищей: – Хотим?

– Давай! – поддержали его товарищи.

Цондзома остановил вездеход и сказал:

– Выходим.

Все вышли. Бушмен пооглядывался и повёл экскурсантов за собой. Перевалив холм так, что его верхушка скрыла транспортёр, Цондзома пригласил всех сесть на камни, благо было раннее утро, и солнце лишь нагрело пустыню, не успев пока прокалить её.

– Режим – тишина! – выговорил он команду подводников. – Слушайте. И погружайтесь.

Сихали прислушался, но ничего не донеслось до его ушей. В огромном небе постепенно выгорала утренняя синь, и унылый нескончаемый ветер свивал струйки песка на барханах, клонил цепкие веточки какого-то крайне неприхотливого растения.

А потом Тимофей погрузился. Он просто понял до конца и прочувствовал одну вещь – этот ветер, этот песок были всегда. И всегда будут. Шумное человечество с его цивилизациями запрыгнуло на ходу в поезд и когда-нибудь спрыгнет. И сгинет. Или изменится так, что предкам ни за что не узнать потомков. А ветер по-прежнему будет перевевать песок, напевая монотонный, тоскливый мотив – композицию на тему вечности…

– Этот ветер мы зовём «хуу-ууп-уа»… – тихо проговорил Цондзома.

– В этих местах можно людей лечить, – сказал Купри. – Хоть поймут, что такое покой…

– Ну что? – спросил, улыбаясь, бушмен. – Погрузились?

– С головой! – улыбнулся Браун. – Спасибо тебе.

– А скажи что-нибудь по-вашему, – попросил Рыжий.

Цондзома не удивился, а зацокал, засвистел, прищелкивая и похрипывая.

– А что это значит?

– Это значит: «Едемте, а то скоро жарко станет!»

– Поехали!

Все вернулись к вездеходу, словно шагнули из палеолита в родной «нановек».

Ехали долго, потом осторожно спустились на ложе будущего канала и помчались. Под мягкими шарами шасси стелился оплавленный сверху и пропечённый на два метра сыпучий грунт. Если план не подкорректируют, то уже через полгода здесь будет журчать вода – холодная, талая, чистая. Пей – не хочу!

А виды за окном менялись. Бело-жёлтые дюны метров до сорока вышиной, что песчаными волнами уходили от океана, курясь на гребнях, постепенно краснели и поднимались до трёхсот метров. Их уже и дюнами назвать было нельзя – настоящие горы песка закрывали мутный горизонт. Редко где их песчаные склоны прорывались серыми скалами, в расщелинах которых неведомо как укоренились деревья мопане со сросшимися, похожими на бабочек листьями.

Дорога почти незаметно пошла вниз, и за прозрачным колпаком вездехода показалась замыкающая башня – её блестящий коленчатый ствол, увенчанный стеклянной люлькой, возносился на высоту Эйфелевой. А вокруг расстилалась горячая саванна – красная земля в щетине высохших трав. В мареве дрожавшего воздуха блестело озеро Этоша-пан – большая лужа слабого рассола, сверкавшая на солнце полированным металлом. И тишина…

Обычно в зыбкой тени акаций-зонтиков прятались слоны, поодаль, за кудлатыми полосами колючего кустарника, пылили антилопы и зебры. Ныне же сухая саванна опустела – целую неделю егеря отгоняли зверьё за пределы зоны затопления. Операция «Ковчег».

Тимофей Браун покачал головой. Лишь теперь до него начало доходить, какого размаха достигли решаемые задачи. Полить пустыню, как грядку! Прополоскать, как выстиранное бельё! Каково? И, что самое интересное, решают эти задачи ТОЗО и АЗО – самые бедные территории планеты. Быть может, правы те неооптимисты, что утверждают примат океанцев и антарктов? Может, не в зонах освоения они проживают, а в зонах развития? Ведь даже в продвинутой Евразии работает всего двадцать процентов активного населения, а в ТОЗО – все сто! Или это не показатель? В том же Афросоюзе половина трудоспособных занята делом, а толку?..

…Вышли «экскурсанты» на болотистом бережку Этоши, истоптанном копытами и оттого смахивавшем на скотный двор. Цондзома отогнал пустой вездеход к башне, а Сихали и иже с ним пошли по Африке гулять.

– Жарко, – вынес вердикт Белый, – и грязно.

– Нету в тебе никакого романтизму, – вздохнул Сегаль.

– В Антарктиде ему холодно, тут ему жарко, – ворчал Рыжий. – Что ты всё время капризничаешь? Вон, бери пример с антарктов – они в Африку в одних шубейках прилетели, и ничего, не мёрзнут!

Друзья нарочно пересмеивались и перебранивались, «вовлекая в круг» Димдимыча, но тот отмалчивался. Браун подозревал, что так переживать комиссара заставила экстренная радиограмма с «Востока». И вовсе не из-за тех четверых горюет Купри, там была ещё и пятая…

Тимофей жадно втянул в себя горячий воздух саванны, наполненный горечью вянущих трав. Он бодрил и полнил энергией.

Из-за кустов медоносной акации внезапно вспорхнула испуганная птичка кцузчи, а меж колючих веток махнуло розовым. Сихали насторожился. Наверное, привычка к неожиданностям и спасла его.

В кустах звонко тренькнуло, свистнуло, и Браун ладонью отбил стрелу с костяным наконечником, нацеленную ему в грудь. Громким криком предупреждая своих, он выхватил бластер и выстрелил по кустам. И ещё раз – влево. И сразу – вправо. Затрещали ломкие ветви, и в красную латеритовую грязь зарылся мордой розовокожий тип, грязный, в набедренной повязке и с луком в руке.

И тут они повалили – стали выпрыгивать из кустов, выскакивать из ложбин, появляться из-за стволов акаций, нестись скачками, короткими перебежками, пригибаясь, потрясая каменными топориками, натягивая луки…

– Хантеры! – закричал Купри.

Их было человек сорок, молодых и рьяных, одетых в шкуры и вооружённых примитивными луками и копьями, – основной принцип хантинга, этого нового увлечения неработающей молодежи.

Выбраться большой ордой в прерию и охотиться на бизонов. Или загонять в ловушку слона. А не получится со слоном, напасть на деревню! Устроить облаву на туристов, хорошо бы – на туристочек… Главное, не пользоваться современным оружием и вообще жить по правилам кроманьонцев! Опроститься до первобытных, сбросить с себя пелены и оковы цивилизации!

Браун оглянулся – Тугарин-Змей хладнокровно отстреливался, стоя на колене, перед ним уже валялось трое охотничков. Купри катался по траве в грязных объятиях хантера с львиной гривой на голове и, когда оказывался сверху, молотил кулаком по размалёванной харе. Рыжий отобрал копьё и гонялся за хантерами, а Белый сидел в пыли и тихо матерился, пытаясь вытащить стрелу, пронзившую бедро.

– Борька!

Тимофей заметил, как Сегаль полетел кубарем, зацепив ногою корневище, и к нему тут же подпрыгнул грязный, тощий вьюнош, чьи костлявые чресла были обтянуты шкурой зебры. Ну, Сихали Браун недаром носил звание ганфайтера – меткий импульс свалил хантера. Борис обернулся, показывая большой палец.

– Вы посмотрите только! – заорал Димдимыч, тыча рукою в саванну.

Сихали глянул – и едва не выматерился: им наперерез неслась добрая сотня молодых дикарей. Грязные, пыльные, вонючие, увешанные ожерельями из когтей и клыков, с перьями в сальных волосах, хантеры мчались босиком, грозя копьями, дротиками, луками, топорами, дубинами…

– Сюда! – замахал рукою Борис, подзывая друзей к укрытию у поваленного баобаба.

Тимофей с разгону перепрыгнул громадный сук, прячась за расщепленным стволом. Тут же в рыхлую древесину вонзилась метко пущенная стрела.

– Илья!

– Я бдю…

Словно подтверждая факт бдения, Тугарин-Змей поразил в грудь особо наглого хантера, изготовившегося бросить копьё. Оба Шурика стреляли густо, по площадям.

– Рыжий! – крикнул Тимофей. – Береги заряд! Это и тебя касается, Белый!

– Вас понял! Я…

Пальба стала реже, но результативней.

– Там кто-то одетый! – крикнул Белый. – И с плазмоганом!

– Выцеливай гада!

– Прячется, сволочь!

Если бы хантеры бросились всем скопом, то они бы одним своим числом подавили океанцев с антарктами. Можно успеть пристрелить двоих-троих, максимум – четверых. Когда же на тебя наваливается целый десяток, обязательно будешь в проигрыше. Но в том-то и дело, что никто из чумазых «варваров» не спешил занять место в той самой двойке-тройке, максимум – четвёрке. Хантеры тоже хотели жить – они рассредоточились, скрываясь за деревьями.

Тимофей Браун сменил картридж бласта и развернулся, высматривая противника на восточном фланге. Неожиданно с юга потянул прохладный, свежий ветер. Сихали поднял глаза – и обомлел.

Над горизонтом клубилась иссиня-чёрная стена – именно над! – поднимаясь в небо на десятки километров. Она держалась куда выше облаков, протягиваясь на запад и восток. Зрелище было фантастическим, небывалым – словно всё в мире перепуталось, и небеса сделались двухслойными – понизу светлел день, а поверху темнела ночь.

«ППВ!» – подумал Сихали, оплывая ужасом.

– Идём на прорыв… – хрипло сказал он, откашлялся и заорал: – На прорыв! Разом! Пошли!

Уговаривать никого не пришлось – все дружно подскочили и бросились в атаку.

А стена тьмы всё надвигалась с юга, бурля, испуская далёкие громы, гоня перед собой холодный воздух. Молнии не сверкали под колыхавшимся чёрным пологом – слишком высоко проходил поток. И тут сверху задуло так, что взвихрился песок, а кроны зонтичных акаций сложились книзу, как те самые зонтики, – поток опускался, накрывая Этошу хмурой тенью и пригашая блеск озёрной воды. А вот хантерам всё было нипочём – то ли мозгов не хватало, то ли информации. Копьеносцы с лучниками, улюлюкая и подвывая, бросились, сжимая «клещи».

– К башне! – крикнул Сихали. – Бегом! Рыжий, прикрывай слева! Я – справа!

Шурик Ершов оскалился только, стреляя с обеих рук, – китопас дело знал туго.

Белый запрыгал к замыкающей башне, опираясь на Сегаля, к ним подскочил Цондзома, подставляя своё плечо. Купри бежал, отстреливаясь, и занял позицию у подножия ЗБ.

Тимофей, поглядывая на друзей, медленно отступал, не подпуская хантеров близко. Пара стрел воткнулась в песок совсем близко к нему, а дротик чуть не угодил в цель – Сихали вовремя извернулся на манер тореадора.

Он последним вошёл в кабину лифта, и Сегаль тут же хлопнул ладонью по кнопке «Пуск». Ничего даже не дрогнуло.

– А фиг вам, – прокомментировал Тимофей, быстренько набирая код доступа.

Двери сомкнулись. Снаружи донеслись глухие звуки попаданий.

– Копья мечут, сволочи, – процедил зональный комиссар.

Посыпались удары кулаками и пятками.

– Никого нет дома! – прокричал Белый.

– Зайдите позже! – добавил Рыжий.

– Хотел бы я знать, – пробурчал Купри, – что за сволочь пропустила их в зону?

– Скорее всего, – пожал Браун плечами, – это была чёрная сволочь. Но могла и белая…

– Вы мне лучше скажите, – проговорил Сегаль, отпыхиваясь, – какого, вообще, чёрта им от нас надо было?

– Узнаем во благовремении, сын мой, – пропел Рыжий, – а пока смиренно вознесись на небеси!

– Не богохульствуй, – строго сказал Тугарин-Змей.

Шурик закашлялся и чуть не подавился слюной, когда кабина лифта пошла вверх, да с ускорением.

ЦПУ наверху башни представлял собой обширный круглый зал с панорамным окном. Полукружия пультов повторяли изгиб прозрачной стены. Сиди себе и бди на здоровье.

Сихали подошёл к контроль-комбайну и первым делом заблокировал лифт.

– «Всех утопить!» – процитировал он.

Океанцы и антаркты разбрелись по залу, поглядывая на пустыню, – чернота сгущалась, её всё чаще озаряли ветвистые молнии.

– Ты что-то в этом смыслишь? – кивнул Купри на разноцветье клавиш, индикаторов и видеорам.

– А то…

Браун уселся за главный пульт и прошёлся по сенсорам. Синие и коричневые мнемографики тут же начали свой медленный танец, изгибаясь и вихляя. Вспыхнули один за другим рабочие экраны.

На одном из них нарисовался оператор головной антарктической станции ППВ. Замигала надпись: «Дежурный – Сванте Таггарт».

– Здорово, ваше превосходительство! – весело заорал дежурный. – Мирный вас приветствует!

– Почему не предупредили о запуске? – холодно спросил Сихали.

Лицо оператора, розовощёкое, как у младенца, но со шкиперской бородкой от уха до уха, изобразило обиду.

– Предупреждали мы! – возразил он. – Просто ЗэБэ не отвечала…

– Башня говорит невнятно, – ухмыльнулся Белый.

– Всё больше жестами объясняется, – подхватил Рыжий.

– Ладно, – махнул рукой Тимофей. – Проехали. Режим операции?

– Э-э… Оптимал.

– Интенсивность?

– Пятьдесят процентов. С нарастанием.

– На что хоть это похоже? – крикнул Цондзома. – Там, у вас?

Таггарт, глянув на свои экраны, проговорил:

– Как будто льды дыбом встают… Больше всего смахивает на дождь, который идёт снизу вверх, в небо! Всё в тумане на десятки миль, а рёв такой, что…

Туман за стенами-окнами башни наблюдения в Мирном разметало, и Тимофей рассмотрел в экране исполинские полукольца импульсных дингеров, выдвинутых на рабочую высоту. В это время изображение сильно качнулось.

– Чего это? – спросил Рыжий, тараща глаза.

– Усё у порядке! – успокоил его Сванте. – Сейчас я…

Дотянувшись, оператор отключил гасители вибрации, и башню плавно повело к северу, подчиняя чудовищному сверхурагану, клонившему её как травинку.

Колоссальное озеро талой воды будто выкипало, исходя неисчислимым количеством капели и пара. Непередаваемо низко гудели излучатели-дингеры, направляя потоки заряжённых частиц, – узким фронтом в двести километров те поднимались в стратосферу, утягивая с собою кубокилометры воды.

– Началось! – крикнул Сегаль, приникая к прозрачной выпуклой стене замыкающей башни.

– Внимание! Разрядка потока!

Тимофей оборотился от антарктических видов к пейзажам африканским, и его пробрала дрожь. На пустыню падала вода. Она не струилась, не лилась, не хлестала, а именно падала. Рушилась сплошным течением. Внешняя акустика донесла раскатистый грохот, низкий, воистину нептунический рёв и зык.

– И разверзлись хляби небесные… – пробормотал Тугарин-Змей, зачарованно глядя наружу.

– Дождик-дождик, – продекламировал Рыжий детский стишок. – Кап-кап-кап…

Вода мгновенно размыла, расплескала дюны, вымесила саванну, как жидкое тесто, закручивая в гигантских воронках красную латеритовую грязь, траву и деревья.

Замыкающая башня дрожала и сотрясалась, одна сопротивляясь буйству новой, рукотворной стихии. Через пару минут вода скрыла под собою даже высокие холмы, разливаясь до самых гор.

– Заканчиваем промывку! – крикнул Таггарт.

Вскорости доложились дежурные с направляющих башен на островах Кергелен и Восточный Крозе, на вершине Нджесути, что в Драконовых горах.

Тяжкий, убийственный гром постепенно стих, переставая терзать потрясённый рассудок, но состояние подавленности держалось долго.

Остатки разряжённого потока зависли тучами, хотя и вели себя странно для облачности – косматая хмарь металась вниз и вверх, вращаясь по вертикали, разрываясь в клочья и шпаря молниями во все стороны, как давеча океанцы палили из бластов.

Вспомнив о хантерах, Сихали посмотрел вниз – подножие башни купалось в мутных волнах, кругами гонявших грязную пену да измочаленные стволы деревьев.

– Вода ещё не спала, – сказал он. – Самое время выпить и закусить.

– Что пить, я вижу, – тоскливо воздохнул Рыжий, кивая на затопленную пустыню. – А закусывать чем? Компьютерятиной?

– Шурикатиной, – буркнул Харин и выразительно глянул на Цондзому.

Поняв намёк, бушмен сбегал за припасами. Вскоре он вернулся, волоча два маленьких биоконтейнера.

– Шашлычок! – застонал Белый.

– Кебаб! – нежно проворковал Сегаль.

– Пивасик! – залучился Рыжий. – А что…

– Налетай, – скомандовал Тугарин-Змей.

Основательно подкрепившись, Сихали откупорил биопак «Лио» и потянул из соска «тонизирующий, витаминизированный напиток». Одной левой раскрыв радиофон, он созвонился с женой. Ответила ему Марина Харина.

Её прелестная головка висела макушкой вниз, а длинные волосы вились во все стороны.

– Приветики! – радостно прозвенел Маринин голосок.

– А где Наташа?

– Я вместо неё!

– Летаешь?

– Ага! Тут так здорово! Мы сейчас в оранжерее были, дыню ели! – Настоящую дыню? – восхитился Сихали.

– Да! Такая здоровенная! Вкуснющая-я…

– Тебе Илью дать? А то он тут уже весь исстрадался.

– Давай! – хихикнул голосок с небес.

– Змей! – окликнул Тимофей. – Тебя!

– Кто? – буркнул Харин, неохотно покидая мягкое кресло.

– Приветики! – послышался хрустальный колокольчик, и радостный Тугарин-Змей бросился на зов.

Сунув радиофон в жадные руки Ильи, Тимофей отошёл в сторонку, дабы не мешать басистому воркованию.

Вид за прозрачной стеной пугал и завораживал. Вода разливалась до горизонта, мутная и неспокойная, туман носился поверху, то собираясь в плотную пелену, то разрываясь в клочья. «Земля была безвидна и пуста…»

Часам к трём вода спала настолько, что сплошное зеркало разбилось на осколки-озерца. Тучи потихоньку рассеялись, и солнце принялось за дело – всё видимое пространство заволокло маревом испарений, далёкие горы плясали в туманной дымке.

Сихали первым покинул лифт, но выйти сумел не сразу – двери завалило изломанными ветками и обкорнанными стволами деревьев. Парящую землю вокруг покрывал толстый-толстый слой липкой красной глины. И скользкой – Сегаль нелепо взмахнул руками и приземлился на пятую точку.

– Правильно, – оценил Белый, – так устойчивей.

– Пешком не пойдём, – решил Тимофей, выдирая ноги из чавкавшей болотины. – У нас транспорт есть. Цондзома, заводи!

Вездеход, мягко переваливаясь, спустился с возвышенности, занятой башней, и поехал в объезд невероятно разлившегося озера Этоша-пан, вода в котором ещё не отстоялась и не успокоилась – так и ходила волнами, хотя ветер утих.

– Вон, смотри, – Белый пальцем показал на берег, – это он прятался за спинами хантеров.

Из песка выглядывало тело человека в серебристом комбинезоне, напоминавшем спецкостюм космонавта.

– Тормози, – велел Цондзоме генрук и вышел наружу.

Видок у трупа был так себе. Никаких документов при нём не оказалось, зато на волосатом запястье красовалась жирно намалёванная татушка – двенадцать рун «зиг», вписанных в окружность.

Schwarze Sonne. Черное солнце.

Глава 4. «Верхний свет»

12 декабря, 9 часов 20 минут.

Афросоюз, СШЮА, Кейптаун.

«Борт номер один» починял диффузоры, так что быстро вылететь в АЗО не получилось.

– Сделаем пересадку в Кейптауне, – сказал Сихали. – Сан Саныч туда обещал борт перегнать.

– Морем дотуда, – лаконично объяснил Тугарин-Змей, – и на юга́.

На том и порешили. Сборы заняли не больше пяти минут, и «великолепная шестёрка» поднялась на борт экраноплана «Гиппогриф». Два его огромных сигарообразных фюзеляжа соединялись широким крылом, спаренные турбины разделял высокий киль.

Граждане ТОЗО и АЗО прошли внутрь правого корпуса и пересекли крыло по узкому проходу – места для них были заказаны в левой «сигаре».

– Всё будет о'кей, Димдимыч, – болтал Рыжий. – Отыщем мы этих «шварцев». И так засветим, что…

– Обнаглели вконец, – процедил Купри. – Шпана, погань…

Главное, средь бела дня! «Шварцы» драные…

– Ты с Самоа связывался? – спросил Тимофей, не оборачиваясь.

Илья кивнул. Вспомнив, что шеф его не видит, сказал:

– Связывался.

Вытащив радиофон и набрав серию кодов, он сунул его генруку. Стереопроекция оформилась в квадратное лицо Дженкинса.

– Коллегиально приветствую! – ухмыльнулось лицо. – Как отдыхается?

– Нормально. Что там насчет теракта?

– Ха! – хмыкнул Самоа. – Это мы так думали, что теракт. Там «гоп со смыком» был – эти, из «Чёрного солнца» которые, просто увели ценный груз. А тех, кто рядом был и всё видел, прикончили.

– И что за груз?

– Щас… Я с третьего раза запомнил… Интрапсихическая техника. О как. Волновой генератор для направленной передачи эмоций.

– И на фига он им?

– Дык, ёлы-палы… Вопрос! Да там вообще хрень творится, и непонятная какая-то. Помнишь, где это долбаное «Чёрное солнце» самый первый раз засветилось? На Таити-2. Девять убитыми. Ну, мы тогда тоже сразу – теракт, теракт! А сейчас копнули поглубже…

– И чего нарыли?

– Трупы – это зачистка была. «Чёрное солнце» никогда не оставляет свидетелей…

– Потому они и за нами гоняются, – вставил Сихали.

– Ну да… Так там ещё десятый был – и пропал. Получается, похитили его.

– Кого именно?

– Виджая Чарана. Говорят, крупный спец по волновой психотехнике. Величина!

– Вот, блин…

– И не говори.

– Ладно. Копай дальше.

Дженкинс кинул два пальца к виску, и стереопроекция угасла.

Белый, шествовавший последним и не слышавший переговоров, громко провозгласил:

– Занимайте места согласно купленным билетам!

Кресла были огромными и объемными – хоть клубком в них сворачивайся. Браун уселся ближе к проходу, Харин занял место у окна. Купри и Сегаль устроились напротив.

– Знаю я, – сделал вывод Борис, – почему криминал распоясался! Гангстеры совсем страх потеряли – их же больше не казнят, а Психонадзор никого не пугает.

– И зря, – сказал Сихали. – Борь, ты плохо знаешь, что такое Психологический надзор. Вот представь себе: ты совершил убийство, и тебя приговорили к трансформации по классу «А»… Знаешь, как это бывает? Сначала тебя помещают в изолятор – готовят к ментодеструкции. Преступнику дают время осознать и ужаснуться. Ведь не сеанс позитивной реморализации предстоит – та подействует с месяц, и блок «рассасывается» – наложенный гипноиндуктором запрет снимается, как заклятие. А тут – «полная переделка»! Тебя фиксируют на стенде, делают глубокое ментоскопирование, а потом начинается самое страшное – ментальная деструкция. Твою память постепенно стирают, ты теряешь себя – твоё тело живо, но личность распадается полностью. И чем это лучше медленной смерти? Да это и есть смерть! Ведь человек – это не тело, не мозг даже. Мы – это наша память. Эмоции, чувства – всего лишь реакции на раздражитель, ум – способность перерабатывать информацию. Но когда стирается информация о тебе самом – ты исчезаешь, перестаешь быть! Это хуже смерти, Борь. Ведь каждую минуту ментодеструкции, пока к тебе подступает небытие, ты всё-всё понимаешь! И знаешь, что твоё здоровое, сильное, молодое тело никуда не денется. В бывшем твоём мозгу нарисуют ложную память – мнемогенезис это называется, восстановят навыки… Родится как бы новый человек – с твоими генами, с твоим фенотипом, но не ты. И почему ментальную деструкцию называют гуманной, я понятия не имею. По-моему, это ужаснее электростула или гильотины!

– Ну можно же обойтись просто операцией на сознании… – пробормотал Сегаль.

– А, это другое, это класс «В», трансформация психосущности индивида. Тебе вживят мозговой датчик и поставят под психоконтроль. Локаторы-уловители общей сети наблюдения обеспечат постоянный мониторинг – у тебя будет свой канал связи с машиной Психологического надзора. Импульсы запретных влечений, агрессивности, сигналы опасной потери равновесия будут подавляться, и ты даже сам не поймёшь, почему, скажем, не ударил человека, который тебя обозвал нехорошим словом. Будешь считать, что пожалел. А на самом деле это машина-контролёр, получив сигнал с твоего мозгодатчика, ответила транквилизирующим воздействием. Но вы знаете, парни, что самое пугающее? Тысячи людей уже добровольно идут на ТПИ, вживляют себе эти датчики!

– Зачем?! – изумился Рыжий.

– А для счастья! У этих людей подавляются импульсы страха, неуверенности в себе, побуждается творческая активность… Люди живут в состоянии душевного комфорта! Эти, с мозгодатчиками, никогда не кончают самоубийством, у них не бывает психических расстройств, они никогда не впадают в депрессию, не страдают от неразделённой любви, их не мучает совесть, сердце не болит от горя… Они всегда бодры, веселы, счастливы! Но люди ли они?

– Киборги какие-то… – пробормотал Сегаль.

– Хуже, – буркнул Купри. – Киборги тоже не шибко страдают, но они-то хоть сами себя контролируют, как мы. А эти… Охота же им быть куклами…

– Но счастливыми куклами!

– Нет уж, спасибочки.

Подсунув друзьям тему для обсуждения, Браун глянул в иллюминатор – в темноте на берегу светились огоньки, проходили Людериц, – и откинулся в кресле, решив поспать.

Утром «Гиппогриф» уверенно вошёл в бухту Кейптауна, полумесяцем врезавшуюся в материк. Пик Дьявола и суровая кубическая громада Столовой горы, прикрытая плоским облаком-«скатертью», тяжеловесно парили над городом, охватывавшим бухту гигантским амфитеатром.

Экраноплан разошёлся с расфуфыренным белым лайнером и причалил к пирсу.

– Пересадку делаем ровно в полдень, – объявил Сихали. – А пока можно и погулять.

На берег сошли всей компанией. Для начала отправились в центр, где раскинулись ботанические сады, грузно расплывался старинный форт и торчала куча памятников. Кейп – город невысокий, два-три этажа, лишь кое-где пузырились стометровые купола с аркадами и овальными окнами – стиль «взбалмошных» сороковых, да над Икапой вставали стодвадцатиэтажные пирамиды, разделённые садами через каждые шесть ярусов, – смотрелось красиво.

Изрядно «почернев» в начале века, ныне Кейптаун прибавил «белого»: лица европейцев более не терялись в толпах африканцев и индийцев – понаехало много выходцев из Евроамерики.

А ещё поражали деревья. Свыкшись с пальмами, китопасы будто впервые разглядывали могучие дубы и платаны. Умом Браун понимал, что тутошний юг ближе к Антарктиде, чем к экватору, но чувства сомневались в выводах рассудка. Да и как совместить взлаивавших павианов на Винбергском холме с пингвинами, облюбовавшими самые южные скалы Африки близ Саймонстауна?

– Удивительно, – покачал головой Купри. – Ходим, гуляем, глазеем… И никто даже внимания не обращает на генрука!

– Здра-асте! – протянул Тимофей. – Приехали. Тоже мне, – фыркнул он, – нашёл «звезду»! Меня и в ТОЗО не всякий узнаёт, а тут Африка.

– И слава богу, – буркнул Харин, – что не узнаёт.

– Во-во… А то я однажды побывал с официальным визитом в

Евразии…

– И что? – нахмурился комиссар.

– А ничего! Всю ночь просидел в полицейском участке – личность мою выясняли. И знали же, сволочи, кто я есть, а всё равно…

– Ты же генрук!

– Это я по ответственности – шишка, а по статусу – тьфу! Мы все для Большого Мира – третий сорт. Всё, тему раскрыли – и закрыли. Я в отпуске!

– Гуляем, – приказал Тугарин-Змей.

Океанцы с антарктами бродили по городу там, куда их заносили ноги, и высматривали в основном не достопримечательности, а симпатичные мордашки местных девушек да трудящиеся массы. Афросоюз по-прежнему держал сомнительное лидерство по количеству рабочих мест среди союзов государств. Трудилась половина всех африканцев, но основное число «арбайтеров» числились официантами, барменами, портье, даже водителями и бульдозеристами! Брауну дико было видеть, как люди в касках и оранжевых жилетах рыли землю ковшами экскаваторов, как дворники – живые дворники! – сметали мусор в кучки, а почтальоны в чёрных форменках разносили почту.

Люди, чьё время было драгоценным и невозвратимым, тратили его на бездумное исполнение прямых обязанностей роботов. У Сихали просто в голове не умещалось, как можно по пять часов в день рулить электробусом! Неделя за неделей, месяц за месяцем, по одному и тому же маршруту…

Бездна потерянного времени! И до чего же это скучно! К таким работам в Евразии только хулиганов приговаривали – давали пятнадцать суток, и мой шваброй тротуар…

А вот африканцы ничуть не страдали. Водитель электробуса весело скалился и заигрывал с кондукторшей – работницей, взимавшей с пассажиров плату за проезд. Шурики здорово веселились, когда отдавали негритянке с сумкой на груди маленькие алюминиевые кружочки с губастым профилем первого президента Соединенных Штатов Южной Африки. Они словно провалились в прошлое, и календарь показывал зиму какого-нибудь 1997 года.

Океанцы с антарктами поднимались вверх по Вейл-стрит до малайского квартала Бо-Каал. С террас района Тамборсклооф любовались видом всего города. Спускались вниз к Вотерфронту – когда-то там располагались доки, а ныне теснились галереи, магазины, музеи, висячие сады. Через Оутбей по Чепменспик-драйв – дороге, вырубленной в скалах по кромке берега, – добирались до мыса Доброй Надежды и вертели головами: направо – Атлантический океан, налево – Индийский. Здорово!

Набродившись так, что ноги гудели, «азовцы» и «тозовцы» спустились к набережным, туда, где раньше на замусоренные пляжи выходили негритянские гетто. Ныне на берег бухты глядели фасадами стандартные двухэтажные коттеджи спецов средней руки.

Пройдя половину дубовой аллеи-набережной, Тугарин-Змей сказал приглушённо:

– Сихали, не оглядывайся.

– А чего?

– Нас пасут.

– Кто? – насторожился Тимофей.

– Знать бы…

– Двое топают за нами, а ещё один… – быстро проговорил

Рыжий. – Нет, тоже двое идут сбоку, за деревьями, так что…

– А как они выглядят? – поинтересовался Белый.

– Ну-у… – Тимофей нагнул голову и скосил глаза. – Один, такой, выбрит, причёсан по моде, хоть в витрину ставь. Другой в комбезе, и борода такая, колечками…

– Колечками? – вздрогнул Сегаль.

– Ага. Хромает сильно.

– Хромает?..

Переглянувшись с Купри и Шуриками, Борис присел, якобы поправляя магнитные защёлки на башмаках. Встав, он бросил короткое:

– Это он!

– Кто? – нетерпеливо осведомился Сихали.

– Кому я ногу зацепил на Унтерзее, – осклабился Белый. – Жаль, что не оторвал…

– «Чёрное солнце» взошло… – пропел Рыжий, запуская руку под куртку.

– Как взошло, так и зайдёт, – отрезал Илья.

– Замечательно… – сказал Тимофей.

Он шагал, как и прежде, пружинисто, разве что походка его обрела мягкость кошачьей поступи. И ещё он прикладывал немалые усилия к тому, чтобы не каменеть спиной. Трудновато жить, полагаясь на свои рефлексы, но ведь до сих пор он как-то опережал убийц…

Неожиданно развесёлая компания чёрной молодежи повалила на аллею с гоготом и выкриками, вознамерившись на людей посмотреть и себя показать. Тёмнокожие, молодые, здоровые, не отягощенные знаниями и печалями, они топали в такт и ревели старинную боевую песню зулусов:

Эйая! Йа! Яайи, яайи, яайи, яайи, яайи, яайи, яайи, уа!

Бабете баявку зитела обисини…

Молодёжь отрезала океанцев с антарктами от их преследователей – те остановились покурить.

– Вызываем полицию? – нервно спросил Купри.

– Щас! – буркнул Харин.

– Подождём, – сказал Сихали, непринуждённо разваливаясь на скамье.

– Чего? – нахмурился комиссар.

– Чтобы можно было побеседовать без свидетелей.

– И без жертв среди мирного населения, – добавил Шурик Рыжий, приседая рядом с генруком.

– Золотые слова, – лениво сказал Сихали, поглядывая на скамью, облюбованную парочкой – смуглой мулаточкой с пышной гривой волос и белым худым парнем в очках – не в тех, что защищают от солнца, а в оптических, для коррекции близорукости.

Африканская гопа, завидев этих двоих и осудив подобный вид межрасовых отношений, окружила скамью и расселась на спинке, поставив ноги на сиденье.

– Мангати! – торжественно произнёс жилистый курчавый парень с кожей странного серого оттенка. – Что ты видишь, Мангати?

– О, Макала! – напыщенно ответил с другой стороны лавки чёрный лоснящийся толстяк. – Не что я вижу, а кого!

– И кого же, инкоси?[³²]

– Я вижу белого бааса,[³³] Мангати, охмуряющего нашу Коко!

– Верно, Макала! А ты что скажешь, Мгану?

– Непорядок, Мангати, – понурился Мгану.

– Надо бы нашим чёрным кулачкам, – задумчиво проговорил самый крупный из африканцев, – начистить это белое очкастое рыло.

– Вер-рна, Мбазо! – воодушевился Мангати.

Трое зулусов лениво встали, окружая белого. Тот загнанно озирался, блестя стёклами очков.

– Поможем? – спросил у Брауна Илья.

– Посиди, – успокоил его генрук. – Мужчина должен сам справляться со своими проблемами.

– Да их много…

– Но он ещё даже попытки не сделал, чтобы осадить кафров.

– Точно, что кафры… – пробурчал Белый. – Вон, Цондзома – нормальный пацан. А эти…

– Эти везде одинаковы, – криво усмехнулся Браун. – Что чёрные, что белые… Ага, вот это уже наглёж.

Мангати, сопя и облизывая вывернутые губы, полез к девушке.

– Змей, приглядывай за нашими «друзьями», – бросил Тимофей, вставая.

– Я бдю.

Сихали неторопливо подошёл к разбитной гоп-компании. Не то чтобы он так уж стремился к справедливости…

Ну кто ему эта девушка? Однако существовали ещё и такие понятия, как долг и честь. Если уж тебя считают сильным и смелым человеком, если ты сам мнишь себя таковым, то за тобой должок – оказывать противодействие злому. Не исполнишь сей долг – замараешь честь, испортишь репутацию, а репутация – это такая тонкая материя, которую очень легко подмочить, вот только, чтобы высушить её, порой не хватает целой жизни. Тимофей просто вовремя понял, что для настоящего мужчины ничего дороже чести и великолепного чувства достоинства не существует, вот и берёг их, как мог, доказывая всему миру: я достоин! И честь имею. Только это вовсе не значит, что ему хотелось вступаться за Коко, ввязываться в драку.

Ужас, как не хотелось! Однако положение обязывало…

– По-русски разумеешь, кафр? – лениво спросил он толстяка.

– Разумею! – угрожающе ответил Мангати. – За «кафра» ответишь!

– Лапы от девушки убери, а то обломаю.

Африканцы притихли, щеря белые зубы. Наконец-то набрели на развлечение!

Мангати неожиданно легко поднялся, повёл налитыми плечами, хотел и бицепсы напружить, да времени не хватило – Браун не стал выпендриваться, а сразу, без долгих разговоров, всадил зулусу в солнечное сплетение палец, твёрдый как отвертка, и тут же пяткой ладони саданул в чёрный вялый подбородок. «Кафра» отбросило на спинку скамьи. Улыбки на лицах африканцев притухли. Защёлкали вынутые ножи, чёрные пальцы продевались в кастеты.

Сихали спокойно, словно не замечая зловещих приготовлений, взял перепуганную девушку под локоток и сказал:

– Беги домой, малышка.

Зулусы напали сразу с двух сторон.

– Узуту! – раздался боевой клич. – Узуту! Унзи! Узуту!

Замелькали лезвия ножей, раскрутилась цепь – и всё слилось. Браун едва поспевал уворачиваться, блокировать удары и бить сам. Подножка. Отбив ножа. Залом. Удар ребром ладони. Хук слева. Прямой в голову. Уход. Блок. Удар…

Рядом мелькнуло разгорячённое лицо Сегаля. А вон Тугарин-Змей, сжав зубы, ритмично дубасил самого крупного афро – Мбазо, кажется. Шурик Рыжий что-то приговаривал перед очередным тычком…

«Может, я просто зло сгоняю на них?..» – подумал Браун. Сама ситуация была забавной – генеральный руководитель проекта ТОЗО, зональный комиссар АЗО и «другие официальные лица» метелят афроотморозков…

И вдруг всё кончилось. Звуковая солянка из пыхтенья, воплей, хэканья, треска рвущейся ткани, тупых и звонких ударов растаяла, сменившись топотом ног убегавших и стонами тех, кто остался лежать, сидеть и корчиться. Тимофей обшарил глазами аллею – никого. Ни «кафров», ни белых из «Чёрного солнца». Хотя нет, один бледнолицый всё-таки задержался – тот самый очкарик. Сидит, сжался весь и ручками подёргивает. Не знает, интель, куда их деть – то ли на коленях сложить, сохраняя лицо в моральном плане, то ли прикрыться ими, когда бить будут.

– Как зовут тебя, – насмешливо спросил Тимофей, – о гордый потомок фоортреккеров?

– Клаасенс… – пролепетал потомок.

– Если ты трус, – сказал Браун назидательно, – то найди себе взрослую тётю, которая станет тебе хорошей няней.

– Я не трус! – вякнул парень.

– Так что же ты не вступился за девушку, удалец?

– Вы не понимаете, они зулусы, их предки и так натерпелись, и…

– Всё ясно с тобой, ты не трус, – прервал Клаасенса Тимофей. – Ты политкорректное чмо. Запомни, может, дойдёт и до тебя: бить надо любую сволочь, независимо от того, какого она цвета. А-а, ладно… Пошли, ребята! А то прибудут чёрные полицейские и настучат по белым хулиганам!

Где-то вдалеке провыла сирена, и океанцы с антарктами поспешили затеряться в переулках. «Мокрушники» из «Чёрного солнца» больше не показывались. Видать, решили, что четверо на шестерых – расклад невыгодный.

Поплутав, «великолепная шестёрка» попала на чистенькую улочку, куда выходили веранды нарядных домов. На детской площадке играли ребятишки. Было им лет по пять-шесть, иным по девять-десять. В их весёлой куче мешались и зулусы, и смуглые индийцы, и бледнолицые буры. Они все одинаково вопили, дурачились, догоняя друг друга и валя в песок. Тёмнокожий растрёпа валил бледнолицего растрёпу, а подножку ставил «цветной».

В сторонке, устроившись на качелях, одевали кукол две девочки

– одна белая, с «хвостиком», а другая – чёрная, со множеством тонких косичек. Они равно водили расчёсками по пышным кукольным гривкам и уговаривали своих «дочек» слушаться «мам».

– Прелесть! – сказал Браун. И все с ним согласились.

12 декабря, 16 часов 10 минут.

АЗО, станция «Молодёжная».

На суровых просторах Земли Эндерби много выходов коренных пород, притягательных для геологов, а в полутора тысячах шагов от берега моря Космонавтов стелется ровное каменистое плато с тремя пресноводными озёрами. Здесь-то, в окружённой сопками долине, и расположилась столица Антарктиды – станция «Молодёжная».

Здешние дома поднимались на сваях в человеческий рост вышиной. И неспроста – не будь свай, намело бы сугробы выше крыш, а так ветер сносил почти весь снег в море, только с улиц приходилось убирать намёты.

Но это зимою, а летом на улицах «Молодёжной» пыльно – вездеходы и танки-транспортёры размолачивали верхнюю корку, не прикрытую снегом, а ветра сдували каменный прах в море, покрывая коричневым налётом припай,[³⁶] да так густо, что грязный лёд у берега таял быстрее.

Вблизи столица АЗО не впечатляла, больше напоминая ковбойский городок времён освоения Дикого Запада, только что разросшийся не в меру. А так – похож. Те же пыльные улицы, та же безжизненная пустыня за окраиной, те же тёмно-коричневые скалы. А уж дома на сваях и вовсе сошли бы за свои на улицах какого-нибудь Дюранго или Доджа, даже фальш-фасады имелись.

Отель «Яранга», «Гранд-отель», салун «Пингвин», салун «Мешок гвоздей», салун «Бон-тон», салун «У Алека Сневара» – хоть сейчас вестерн снимай. А то, что встречные-поперечные щеголяли в каэшках и меховых куртках, так это лишь прибавляло экзотики.

Вот «досюда», как выразился Тугарин-Змей, и долетел «борт номер один» – обычный турболёт типа «Голубая комета», похожий на круглый каравай с несерьёзными остроконечными крылышками. «Летуны» так и прозывали турболёты – «батонами». В ТОЗО на таких субмарины по воздуху перебрасывали, если надо было срочно спасти китих от касаток или истребить стаю акул.

Турболёт плавно опустился на аэродром в широкой лощине у горы Вечерней и откинул трап. Снаружи было тепло, невинно голубело небо, в чистейшем, хрустальном воздухе просматривалась каждая ложбинка на боках тёмно-коричневых скал. Однако голубые айсберги на севере, вмёрзшие в припай залива Алашеева, и белый купол континента, круто поднимавшийся к югу, напомнили Брауну, что он всё-таки в Антарктиде.

– С вещами на выход! – объявил Шурик Белый, подавая пример. Припадая на раненую ногу, он заговорил с большим пафосом: – Делегацию ТОЗО встречал генеральный руководитель проекта АЗО Леонид Шалыт.

Нещадно пыля, подъехал огромный квадратный транспортёр «Селл», смахивавший на марсианские песчаные танки, и развернулся на месте, загребая каменное крошево. Из кузова полезли антаркты-молодёжники, предводительствуемые лобастым, энергичным крепышом с трёхдневной щетиной на лице. Это и был генрук Шалыт.

– Приветствую хомо акватикусов на нашей грешной Терра

Аустралис! – завопил он, протягивая обе руки сразу.

Сихали пожал только одну и громко вопросил.

– Лёнь, чё за фигня, ты можешь объяснить?

Рыжий прокомментировал на манер Белого:

– Встреча прошла в тёплой, дружественной обстановке, в связи с чем…

Тугарин-Змей красноречиво продемонстрировал громадный кулачище, и Шурик смиренным жестом показал, как закрывает рот на замочек, а ключик теряет.

Леонид Шалыт осмотрел «делегацию», узнал Купри – и всё понял. Замялся, закряхтел, выдавил едва:

– Сам в шоке, Сихали. Я час назад с «Новолазаревской». Veni, vidi, но не очень vici…

– Они получили SOS с Унтерзее? – вышел вперёд комиссар Купри.

– Получили, наверное… Sic.

– Наверное или точно? – напирал Димдимыч.

– Точно. Наверное… Сигнал принял начальник Службы индивидуальной безопасности, сообщил дежурному администратору…

– Ну?!

– Ну и нету их! Обоих. Ни администратора нету, ни начальника СИБ. Пропали.

– А опергруппы? Я обе посылал – и Женькину, и Хорхе!

– Тоже ищем… Обе…

Купри сразу как-то сник. Хотел было рукой махнуть, да не закончил жест, отступил.

– Вот такие дела… – проговорил Шалыт и насупился. – Sic transit gloria mundi, так сказать…

– Дело ясное, что дело туманное… – подхватил Сихали и скомандовал: – Едем!

– Куда это? – расширил глаза генрук АЗО.

– В гости.

– К кому это?

– К тебе!

Встречавшие и прибывшие расселись в тряском кузове, и танк-транспортёр, хрустя камнями, помчался к станции напрямую через сопку Озёрную. За скалистым гребнем внизу Браун увидел разноцветные домики, стоявшие вразброс. Красные, зелёные, голубые, оранжевые коробочки зданий карабкались на высокий хребет сопки Гранатовой, занимали холмы Тала между нею и Озёрной, окружали три озера – Лагерное, Овальное и Глубокое. Водоёмы были покрыты толстым слоём льда, но сверху на него натекли талые воды, и поэтому озерца светились яркой, первозданной, немыслимой голубизной.

Центр станции был смещён к террасе у сопки Озёрной. Склон этой террасы круто спадал в долину, плавно переходившую в бухту Опасную залива Алашеева.

«Селл» спустился на главную улицу «Молодёжной» – проспект Сомова, прокатился по обрывистому берегу озера Лагерного и остановился у Клуба полярников.

– Вылазим! – дал команду Шалыт, и Особо Важные Персоны запрыгали через высокие борта на гулкий пластмассовый тротуар.

– В честь высоких гостей был дан обед… – внушительно заговорил Белый, продолжая свою политическую хронику «тонким намёком на толстые обстоятельства», но ему не вняли.

К Шалыту, отряхивавшему пыль с меховых штанов, приблизился щуплый некрасивый человечек, до того зубастый и лупатый, что смахивал на глубоководную рыбу.

– Здорово, Удильщик! – поприветствовал его генрук АЗО, подтверждая, что в головы океанцев и антарктов приходят одни и те же ассоциации. – Что у нас нового?

– Да тут опять… аномальные явления, – доложил щуплый.

– Где это? – навострил уши Купри. – Когда?

– Да здесь, прямо на берегу. Над холмами Свиридова, отсюда хорошо видать было. Буквально двадцать минут назад.

Комиссар выдвинулся вперёд.

– Пострадавшие есть? – спросил он.

– Обошлось без жертв.

– Знакомьтесь, – опомнился Шалыт и представил Удильщика: – Колян Фищев, начальник СИБ.

Сихали небрежно пожал маленькую руку Коляна Фищева и обратился к Шалыту:

– Одолжи вездеход, я прокачусь на место ЧП.

– Да бери! – сделал тот широкий жест и крикнул водителю: – Чак! Подбросишь дорогого гостя!

– Я с тобой, – заявил Тугарин-Змей. И полез в кузов, не слушая возражений.

Тимофей только рукой махнул – с телохраном спорить бесполезно! – и занял место в тёплой кабине. Водитель, прыщавый парнишка лет осьмнадцати, робко кивнул генруку.

– Холмы Свиридова – это где? – спросил генрук.

– Это там, – показал водитель, – на полуострове Борщевского.

– Нам туда.

Транспортёр сыто заурчал мотором и покатил, тарахтя широкими гусеницами.

Спуск к морю от «Молодёжной» был полог, и всё пространство к северу открывалось глазам – белый припай, гранёные розоватые айсберги, отбрасывавшие голубоватые тени. Полярное солнце шутило со зрением, и бескрайняя ледяная равнина отливала вдали желтоватым знойно-пустынным колером.

Пятнадцать минут спустя транспортёр выехал к самому ледяному барьеру. Высотою метров десять, он обрывался отвесно к припаю, запорошенному песком и пылью. Припай «дышал» – колыхался незаметно для глаза, зато были хорошо видны трещины, то разверзавшиеся до чёрной воды, то со скрежетанием и скрипом смыкавшие ледяные челюсти.

– В прошлом году, – сказал Чак мужественным голосом, – припай аж тридцатого января взломало. Заснули – был, просыпаемся – нету! За ночь все льдины в море унесло… А в этом году рановато что-то. Вон как лёд посинел, набух весь…

– А припай толстый? – спросил Сихали, лишь бы поддержать разговор.

– Смотря где, – солидно ответил водитель, – обычно метр или два…

В следующее мгновение бласт-импульс пробил ветровое стекло, брызгая каплями расплава, и снёс Чаку полголовы. Безжизненное тело мягко повалилось вбок, пачкая дверцу сгустками чёрной крови.

Сихали этих подробностей не разглядел – выхватив бластер, он выцеливал неожиданного противника. Враг не заставил себя ждать – и справа, и сзади появились два таких же транспортёра, как и тот, что только что лишился водителя.

– Замечательно!.. – прорычал Браун, не зная, за что хвататься.

Положив левую руку на рычаг управления, он следил за тем, как бы вездеход не ухнул с барьера, а ногой вышиб дверцу. И тут же выстрелил. Мимо! Второй импульс был удачен – водитель транспортёра, валко нёсшегося справа, схватился руками за простреленное горло. Тяжёлая машина развернулась боком, выбрасывая снег из-под гусениц, – и сделала «шварцев» удобными мишенями. Тугарин-Змей тут же открыл огонь на поражение, стреляя как в тире – и не промахиваясь.

Не успел опасть вываленный снег, как вражеский транспортёр развернулся на месте, будто приведённый в ярость носорог. Меткий импульс провыл перед самым носом Тимофея, пронизывая обе дверцы. Ещё один угодил в блок управления.

Браун подёргал рычаг – машина слушалась. А вот скорость сбросить или затормозить не желала. Подбили-таки!

– Превосходно…

Заднее окошко отворилось, и в кабину просунулся Илья. Змею хватило одного взгляда, чтобы оценить положение.

– «Шварцы» нас к барьеру отжимают! – заорал Сихали, высматривая, где барьер пониже.

– Вижу!

– Держись там!

Как по заказу, барьер отошёл мористее, полого скатываясь к припаю. Браун резко свернул и погнал вездеход по плотному снежному насту. Съехав с горки, танк вынесся на припай. Мощная льдина лопнула, поддаваясь, вздымая из трещин фонтаны воды, но гусеницы драли грязный лёд с прежней силой – транспортёр одолел пару широченных расселин и понёсся по гладкому полю припая.

Мельком Браун заметил, как в стороне взвихрился снежный султанчик – это был чей-то промах.

Но думать надо было не о стрельбе. Враги не последуют за ними, если испытывают желание прожить подольше. Но им-то как быть? Припай уходит в море километров на тридцать, что же им, в воду булькать?

Тимофей обернулся, оценивая расстояние до берега, и крикнул товарищу:

– Прыгаем!

Илья молча перемахнул через борт.

– Чтоб вам… всем… – пропыхтел Сихали, выбираясь на подножку. – Отдохнул, называется!

Оттолкнувшись, он полетел на лёд, а угодил в снежницу – выемку, забитую снегом. Было мягко, но мокро – под снежком пряталась талая вода. Выбираясь из ямы на карачках, Тимофей проводил взглядом удалявшийся вездеход. Подкидывая задком, тот пёр строго на север, но ушёл недалеко – льдины вдруг встали дыбом, и транспортёр канул в море. Аминь.

Стая пингвинов Адели, галдевшая неподалёку, словно шумно обсуждавшая давешнее зрелище, неожиданно понеслась к берегу, ковыляя с расставленными крылышками, падая на лёд и подгребая.

Сихали, отплёвываясь от снега, поднялся с четверенек. Смахнув с головы капюшон каэшки, он прислушался и побледнел. – Припай ломает… – пробормотал он.

– Вот гадости… – глухо пробасил Тугарин-Змей.

А над ледяным полем будто канонада началась – припай лопался, змеясь трещинами, оставляя широкие разводья. Лёд поднимался и опускался, всхрапывая и тяжело, сипло втягивая воздух.

– Ищем льдину поширше! – прокричал генрук.

Парочка тюленей, отдыхавшая поблизости, покосилась на людей недовольно: дескать, можно потише?

Илья выбрал льдину по себе – самую крепкую с виду. Она была столь огромна, что лежала плоско, не поддаваясь качанию волн. Лежала-лежала, да и треснула. Послышался звук, будто экструзионная машина сработала, и льдина разошлась надвое.

Илья, оставшийся по ту сторону разлома, перескочил на эту, едва не сверзившись, – тюлень фыркнул, как Тимофею почудилось – насмешливо.

Из разводья заполошно выплыл пингвин, но выпрыгнуть на льдину не успел – морской леопард схватил «адельку» за голову и начал с силою трепать из стороны в сторону. Через несколько взмахов шкура пингвина слетела, а хищный тюлень нырнул с освежёванной тушкой под воду.

– Борьба за жизнь, – философски заметил Илья.

Харин вынул радиофон, но тот, паскуда, сиял пустой стереопроекцией. Нежный женский голосок прощебетал: «Извините, вы находитесь вне зоны доступа».

– Бесполезно, – сказал Тимофей. – Это ж АЗО, Приполярье.

Надо ждать, пока Спу-57 не появится… Часика через четыре.

– Ну и фиг с ним…

Льдину медленно выносило в море. Берег – дырявое белое покрывало, там и сям проткнутое острыми коленками скал нунатаков[⁴¹] – всё удалялся и удалялся. В стороне чернели островки Майолла и Мак-Махона. Припай расстилался вокруг разрывчатым белым полем, льдины со скрипом и гулом тёрлись друг о друга, то расходясь, открывая в прогалах свинцово-зелёную студёную воду, то сталкиваясь и громоздя торосы. В километре к западу важно проплывал айсберг, отливая купоросной синью. Пускали фонтаны киты, плавно, величественно даже выгибая чёрные, лоснящиеся спины. Поморник, величиной с орла, парил поверху с отвратительным клёкотом, ниже стремительно кружилась стайка вильсоновых качурок.

– Хорошо как… – зажмурился Харин.

– Тепло… – поддакнул Браун. – Плюс пять в тени.

– Птички поют…

Сихали хмыкнул только и уселся на лёд.

– В ногах правды нет, – изрёк он.

– Она вся в заднице, – подхватил Змей, приседая рядом.

Небо неожиданно нахмурилось, серые низкие облака, местами в виде бахромы, спустились к поверхности моря. Стоковый ветер[⁴²] с Антарктиды донёс своё морозное дыхание, затягивая белый свет непроглядным молочно-белым туманом.

– Мы сделали всё, что могли, – изрёк Харин.

Включив терморегулятор каэшки, он надвинул капюшон и завалился подремать.

…Минул час. Прошёл другой и третий. Туман разошёлся, но и суша отдалилась так, что линия берега почти сливалась с океанским простором, далеко на юге голубея сквозь розовую дымку. Завечерело, стало подмораживать. Близился день летнего солнцестояния, и дневное светило лишь на один-два часа заходило за высокий купол Антарктиды. Огненный шар краешком скрывался за возвышенностями и, искажённый рефракцией воздуха, пылал, подобно жаркому бездымному костру, на снежной белизне. А внизу, на снегах, тянулись траурные тёмно-фиолетовые тени. Чёткая линия облаков, натекавшая на материк, закрыла солнце, и край их окрасился в насыщенные малиновые, зелёные, жёлтые тона.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.