# В саду увядающих роз

Натали Кон

Князь Владимир Неверовский, ослепительный молодой офицер, для которого двери аристократических салонов распахивались сами собой, купался в лучах всеобщего обожания. Родители знатных девиц украдкой мечтали о его сватовстве, видя в нем завидного жениха. Однако князь, превыше всего ценя свою свободу, лишь играл их надеждами, безжалостно разбивая одно женское сердце за другим, не ведая, что расплата уже неотвратимо надвигается.

Трус не сможет выиграть в дуэли


Уже несколько дней в доме на Литейном вся прислуга ходила на цыпочках, чтобы не мешать молодому князю Неверовскому разбираться с записями в учётных книгах. В обычное время такими делами занимался Андрей Николаевич Неверовский, старый князь, но он уехал лечиться на воды поправить здоровье и бремя следить за хозяйством, легло на плечи сына. Управляющий же, словно почувствовав слабину, вознамерился пустить имение с молотка. Преступные намерения Счепана раскрылись, когда Неверовский младший, известный своими здоровыми мужскими влечениями оказался в постели молоденькой и пышнотелой Глафиры. После сладострастных минут блаженства девица словно на исповеди призналась в притязаниях Счепана и о его обещаниях увести её с собой на родину. И вот уже четвертые сутки Владимир Андреевич корпел над бумагами, пытаясь подсчитать убытки, нанесенные польским кровопийцей. Оторвать его от этого занятия могла только дуэль верного друга, Константина, и его просьба стать свидетелем того, как он продырявит сюртук графа Юрия Шувалова. Владимир с превеликим удовольствием проделал бы несколько дыр и в вороватом Счепане, но вызвать управляющего на дуэль было делом немыслимым, поэтому пришлось ограничиться кнутом и палками.

– Владимир Андреевич, барин! Вам коня подали. Вы предупредить велели, как подадут, – осторожно отворив двери, тихим голоском запела Гланя.

Отложив перо, Владимир оторвался от тетради, словно от пут, в которых барахтались его кровные деньги, утянутые пронырливым управляющим в тёмные омуты. Цифры плясали перед глазами, сплетаясь в нагло смеющуюся гримасу Счепана: тут недостача при продаже скота; там земля, отданная в аренду за бесценок; а вот и вовсе таинственная графа «прочее» – бездонная бочка, поглощающая львиную долю доходов и хранящая молчание, как сфинкс. Ярость вскипела в груди, но мужчина сдержал ее. Сейчас важнее было помочь Константину. Шувалов давно заслужил хорошей встряски, и если друг решил преподать ему урок с помощью пистолетов, то Владимир не мог отказать в поддержке.

– Хорошо, Глаша, я через минуту спускаюсь. Ступай, ступай, – нетерпеливо отмахнулся князь от служанки, отложив книгу и перо с чернилами.


Через несколько минут князь Неверовский скакал верхом на немолодой кобыле Бабочке – любимице Натальи Александровны, покойной матери князя. Пусть годы и оставили свой отпечаток на резвости лошади, но в сердце Владимира она оставалась символом светлого прошлого. Чуть менее трёх лет назад Бабочка ожеребилась, и Владимир возлагал большие надежды на молодого скакуна, Барса, который унаследовал от своей матери самые лучшие качества.

– Костя! – Владимир увидел вдали графа Сумарокова и, прищурив один глаз, весело цокнул языком: конь, пистолеты, верный друг и такое, щекочущее нервы развлечение, как дуэль – это всё, что требовалось для молодого офицера, чтобы стряхнуть с плеч бремя проблем.

– Здравствуй, Владимир! – хлопнул друга по плечу граф. – Про готовность оружия я не спрашиваю. Спросить, значит тебя обидеть. Лучше скажи, как Шувалов согласился на такую дистанцию? Он жаждет моей крови или ему не терпится умереть самому? – по губам Сумарокова скользнула фамильная плутовская ухмылка. – Не проиграл ли он случаем кругленькую сумму? Знаешь ли, умереть – не самый приятный способ избавиться от долгов.

– Мне думается, что известный нам обоим граф до некоторой степени труслив, но никак не может решить, что страшнее: жалкое бессмысленное существование, на которое он себя обрекает, или же страх смерти. Я даже не уверен в том, что ему когда-либо приходилось стрелять. Возможно, тебе сегодня придётся преподать урок графу. Но смотри, не продешеви, – Владимир от души посмеивался над графом Шуваловым и его нежной натуре, заботливо взращенной тетушками и кумушками.

Но как бы там ни было, а граф Юрий Иванович Шувалов, его секундант и врач оказались на условленном месте, раньше князя Неверовского и его друга. Владимир окинул их тяжелым взглядом.

– Теперь почти вся театральная труппа в сборе, – ухмыльнулся Сумароков, обратившись к Володе, – Взгляни на графа, это же готовый персонаж для Шекспира. Как там у него? «Словами раздраженья не унять, которое всегда ты возбуждаешь»? – громко продекламировал Сумароков, адресуя фразу Неверовскому, но при этом нагло глядя в глаза Шувалову.

– А мне вспоминается другое: «Cowards die many times before their deaths…»*, – так же обращаясь к Сумарокову, но достаточно громко, чтобы слова достигли ушей второго дуэлянта, ответил князь.

___________________________

* (англ.) – Трусы умирают многократно до своей смерти… (с) У.Шекспир

___________________________

– Вынужден с тобой не согласиться, друг мой, – улыбнулся Константин, – Шувалов кто угодно, но только не трус. – Граф не испытывал тёплых чувств к Юрию Ивановичу, но понимал, что не отдать должного противнику – всё равно, что самому забивать гвозди в крышку собственного гроба.

Шувалов действительно выглядел бледным и встревоженным, что-то в его осанке выдавало скрытое напряжение, но никак не панический ужас.

– Возможно, ты прав, – кивнул Неверовский другу. – Что ж тогда посмотрим, как этот «не трус» будет держать пистолет.

Владимир несколько раз хлопнул рукавицами, чтобы выгнать с них холод, который цепко хватал ледяными пальцами, пытаясь пробраться под кожу, в самое нутро, словно желая обратить кровь в студень. Холод порой бывает так же противен, как и некоторые личности, попадающиеся на пути. Граф Шувалов, конечно, не был из числа приятелей князя, но его общество можно было бы снести, если бы он порой не принимался рассуждать о любви, чести и дуэлях. Неверовский с трудом переносил людей, которые отвергали сей способ смыть позор свежей кровью, словно алой краской – для них честь была пустой звук, словно звон разбитого стекла. И сегодняшнее появление Юрия Ивановича князь воспринимал как появление шута на сцене уличного балагана – неуместное и жалкое зрелище. Порой в свои 25 мы бываем слишком не сдержаны к чужой мудрости, которая приобретается вместе с седыми висками. Костя, напротив, был серьезен, словно мраморный изваяние, и относился к сопернику с напускным уважением, что вызывало у Володи лишь презрительную усмешку, которую он, впрочем, старался скрыть под маской равнодушия.

– Господа, пора оставить разговоры о литературе и раз примирение невозможно, то следует приступить к делу, – вступил в разговор секундант Шувалова в котором Неверовский с удивлением узнал Феликса Юсупова.

«Что может быть общего у жаворонка с вороном?» – промелькнуло в голове Володи. Как этот юный, искрящийся жизнью князь Юсупов мог оказаться в друзьях чопорного и унылого Юрия Ивановича.

– Феликс, старина! Какими судьбами? Не думал, что у вас с графом Шуваловым найдутся общие интересы, кроме, разве что, музыки, – искренне удивился Владимир. Он всегда питал дружеские чувства к князю, который, казалось, излучал радость и позитив.

– Жизнь полна сюрпризов, князь, – ответил Юсупов с легким поклоном. – Юрий мой давний друг, и я не мог отказать ему в этой… затруднительной ситуации.

Сумароков фыркнул, но промолчал, демонстративно отвернувшись. Секунданты приступили к своим обязанностям. Наконец, дистанция была измерена, пистолеты заряжены, дуэлянты стояли на исходных позициях. Шувалов стоял, сжав губы в тонкую линию, его взгляд был устремлен в землю. Сумароков, напротив, выглядел расслабленным и уверенным, его взгляд сверкал озорством. Владимир наблюдал за происходящим с холодной отстраненностью. В воздухе повисло напряжение, которое можно было резать ножом. Даже Бабочка, обычно спокойная и флегматичная, занервничала, переступая с ноги на ногу.

Прозвучала команда, и оба дуэлянта подняли оружие. Прозвучал выстрел. И почти одновременно второй. Пуля Сумарокова лишь слегка задела рукав противника. Шувалов же был более точен – Костя вскрикнул и схватился за плечо, кровь быстро пропитывала камзол. Неверовский бросился к другу, пытаясь остановить кровотечение. Вслед за ним, спотыкаясь, бежал доктор.

– Я хоть попал? – побледневшие губы Константина сложились в едкую усмешку.

– Попал, Костя, попал, – хмуро ответил Владимир, под пальцами ощущалась горячая, липкая кровь. – Доктор, живо!

Врач принялся осматривать ранение. Лицо его было серьезным, но без паники:

– Рана не смертельная, но глубокая, – констатировал эскулап, прикладывая к ране тряпицу. – Пуля прошла навылет. Повезло, вам, граф. Но пару дней покоя вам не помешают. И никаких дуэлей в ближайшее время!

Владимир помог другу подняться и, придерживая его под руку, повел к коляске, которую предусмотрительно привёз доктор. Сумарокова усадили, а Неверовский вскочил на Бабочку.

– Я думаю, что все удовлетворены результатом? – Володя посмотрел на Шувалова. Лицо графа выражало облегчение и… испуг. Он всё еще держал пистолет в руке, словно не веря, что всё закончилось. – Поздравляю, граф, вы сегодня родились во второй раз, – процедил Неверовский сквозь зубы и, попрощавшись с Юсуповым, поскакал вслед за коляской с другом.

В голове князя роились мысли. С одной стороны, дуэль закончилась благополучно – Костя остался жив. С другой стороны, сам факт, что Шувалов попал, говорил о многом. Возможно, граф не так уж и труслив, как казалось. В груди мужчины зарождалось нехорошее предчувствие.

Мне так нужна твоя любовь


Владимир любил театр. Ещё при матушке, Наталье Александровне, у них был свой, небольшой крепостной театр, где на подмостках порой блистала и сама хозяйка. Наталья Александровна, одаренная музыкальностью, обладала приятным голосом, пусть и не отличавшимся особой силой. Со смертью матери любовь к театру только окрепла. Владимир, с сыновьей нежностью, хранил и оберегал всё, что напоминало о ней. Особую слабость князь питал к событийной драме с её терзаниями, исканиями и душевными муками. Она не обманывала, подобно комедии, не обещала, не манила, она была открыта, чиста и ранима, как младенец или девичья невинность…

– Прошу вас, Александра Андреевна, располагайтесь поудобнее, – князь помог молодой, если не сказать совсем юной, девушке войти в ложу. Вслед за ней, словно тень, вошла полная пожилая дама, с обрюзгшим серым лицом, давно потерявшем былую свежесть и привлекательность, приставленная к девице ради её благополучия и спасения.

– Князь, вы уж не забудьте, что обещали. Я непременно буду помнить и не позволю вам отступиться от обещанного, – прозвучал голос камеристки, недостаточно тихий, отчего на вытянутом личике Александры, напоминающем мордочку белки, вспыхнул румянец. Испугавшись, что её смущение будет замечено, она принялась торопливо обмахиваться веером, чем и выдала себя.


– Всенепременно, мисс Хартман, – с преувеличенным усердием заверил её Владимир и подмигнул Константину, которому на свою голову выпало счастье познакомиться с дальними родственниками князя Неверовского, настолько дальними, что они всем сердцем желали исправить эту досадную оплошность. Преследуя именно эти цели, юная девица славного семейства Бекетовых была сослана своей сердобольной матушкой в Малый театр в компании своей служанки и двух молодых офицеров. И хотя пожилая, и всё ещё мисс, Агнес Хартман вызывала в душе князя лишь презрение, как и её хозяйка, сама Александра Андреевна пробуждала в сердце Владимира жалость. Поэтому он предостерег друга, что не потерпит надругательства над юным кротким созданием. И хотя граф Сумароков не смог удержать язык от острот, которые вовсе не следовало слышать шестнадцатилетней девице, все упрёки и укоры за друга принимал на себя Владимир, который по твёрдому убеждению мисс Хартман, должен был распространить своё влияние не только на будущую супругу, но и на друзей, в противном случае, избавить себя от них.


Наконец, когда обе дамы уселись на свои места и раскрыли программки, чтобы всесторонне изучить их, Владимир смог сбросить со своего лица приторную улыбочку и с самым серьёзным видом обратиться к Сумарокову:

– Обещай мне, что в следующий раз, когда во мне взыграют родственные чувства и бес потянет меня навестить моих обожаемых родственничков, ты застрелишь меня раньше, чем я переступлю порог их дома, – Владимир скорчил кислую мину, наподобие той, что носила на своём сморщенном лице камеристка Александры. – Согласись, что у мисс Хартман просто бульдожья физиогномия, и если наш ангелочек Сашенька не решится сослать её в деревню, то её ждёт участь старой девы.

– К чему столь трагичные жертвы, Владимир? – Константин, словно ястреб, окинул взглядом Сашеньку Бекетову, признавая, что барышня довольно мила. – Но раз ты просишь, – взгляд его наткнулся на грозное лицо мисс Хартман, – что не сделаешь для друга!

Друзья могли бы ещё долго высмеивать пожилую даму, но вскоре на сцене началось представление: свет, погас, приглашая зрителей в потаенный мир, сотворенный актёрами на сцене. Тяжелый занавес раскрылся и раздался первый шквал аплодисментов. Актёры играли превосходно, без остатка отдавая себя на растерзание перу автора, повторяя судьбу его персонажей и Владимир с благоговением внимал им, стараясь уловить в каждой фразе и каждом жесте какой-то код, способный расшифровать его собственную жизнь.

– Какое же прелестное личико, – Костя кивнул в сторону молоденькой актрисы, и Сашенька, приняв слова на свой счёт, зарделась, словно роза на рассвете. – Ты знаешь, кто это? Стать – королевская! Грация – ангельская! Нужно послать за цветами, немедля!

Владимир с удивлением посмотрел на друга:

– Костя, неужели ты ещё не знаком с яркой звездой императорской труппы? Варвара Николаевна Асенкова несомненно блистательная актриса, но будь аккуратен, вокруг неё вьются толпы поклонников, в их числе и сам Император, – на последних словах Неверовского тронули за плечо и он, пытаясь унять раздражение повернулся к мисс Хартман.

– Владимир Андреевич, видите, как она смотрит, моя деточка, – камеристка кивнула в сторону своей подопечной и, с полминуты пожевав свои губы, с умилением добавила – Где сыскать душу, столь чуткую к чужой боли? А ведь это лишь игра и не более. Шутка разыгрываема на сцене! – Она, распаляясь, возвышала голос, и её причитания, подобно назойливому комару, начинали досаждать окружающим. Князь натянуто улыбнулся, давая понять, что он всецело оценил тонкую душу Александры и безмерно восхищен ею.

Но нить, связывающая два мира, оборвалась. Владимир изредка бросал усталый беглый взгляд то на сцену, то на зрителей, желая скорейшего окончания первого действия, чтобы иметь возможность покинуть театр и, отвезя двух дам до их дома, отправиться в какой-нибудь клуб, где можно будет вдоволь пить и проклинать чёртову немку с её чрезмерной навязчивостью. И князь непременно исполнил бы желаемое, если бы его взгляд случайно не наткнулся на тонкую фигуру и, пленённый красотой ангельского личика, не застыл на нём. Мужчина не мог сосчитать, сколько минут или мгновений он неотрывно следил за незнакомкой, пока вдруг неожиданно осознал это, а осознав, не смог бороться с желанием уловить её взгляд. Она же внимала актёрам на сцене и на её прелестном лице, словно сквозь призму отражались боль, страх, ненависть и любовь, разыгрываемые артистами. Владимир подумалось насколько они бездарны, как нелепа их игра, ибо все они не могли вобрать в себя ту палитру чувств, что скользила в чуть приоткрытых губах неизвестной ему дамы.

– Кто она? Ты её знаешь?! – словно в горячке, торопливо и настойчиво спросил Неверовский Сумарокова, указывая ему на ложу, располагающуюся по правую руку. В груди князя поднималось волнение, и он отчаянно боялся услышать от Константина отрицательный ответ.

Константин проследил за взглядом друга, и на его лице появилось лукавое выражение.

– Должен признать, вкус у тебя отменный, друг мой. Это герцогиня Мария Васильевна Стрелицкая, урождённая Каменская, с супругом Михаилом. Дама с тонкой и поэтической душой. Я с её братом дрался на дуэли. До сих пор помню, как он свалился в реку. Может этой причине он и пошёл во флот? – Костя усмехнулся, предаваясь воспоминаниям, но тут бесцеремонно ворвался голос камеристки.

– Владимир Андреевич, сегодня вы непременно должны разделить с нами трапезу! Елизавета Григорьевна наказала мне…

– Агнесс Николаевна… – Сумароков попытался вставить слово, сохраняя подобие спокойствия, но тут Владимир посмотрел на камеристку тем самым тяжелым взглядом, который мог пригвоздить почти всякого к полу и заставить того проглотить свой собственный язык:

– Оставьте эти речи для другого. Я не женюсь на вашей Сашеньке! – отчеканил князь. – После театра я прикажу подать вам карету, а если вам угодно, то и в антракте.

Бедная Сашенька, брошенная матерью на съедение алчных и порочных мужчин, не могла не слышать слов князя, разящих, как удар кнута. Она сидела, едва дыша, голова её поникла, словно сломанный цветок, растоптанный равнодушными людьми. Мисс Хартман хотела было броситься в бой, но в глазах Владимира читалось такое ледяное презрение, что ее решимость тут же померкла. Застигнутая врасплох, она лишь пробормотала что-то невнятное и отвернулась, с ненавистью озираясь на князя.

Сумароков, наблюдая за разворачивающейся драмой. Он знал друга, как облупленного: тот был способен на порывы благородства, но не выносил давления. Володя, словно загнанный зверь, искал выход из клетки светских приличий, и герцогиня Стрелицкая стала для него манящим миражом свободы.

Первое действие завершилось, и зрители потянулись в фойе – всюду потекли пёстрые, сверкающие драгоценными каменьями, струйки людей, готовых слиться в единое море светской суеты. Но не их искал Владимир, его взгляд с жадностью дикого зверя вгрызался в толпу, чтобы снова увидеть Марию. Он остро чувствовал необходимость заглянуть в её глаза, чтобы увидеть какие чувства всколыхнула в ней пьеса. Нет, она не была ослепительной красавицей, в ней не было кричащего лоска, в ней всё было больше и глубже… Он чувствовал, как его сердце, словно птица в клетке, рвётся навстречу незнакомке.

«Я прошу вас не жужжать над самым моим ухом, иначе я вас прихлопну как назойливую муху!» – князь обреченно следовал за огромным, тучным облаком, коим являлась Агнесс Хартман, которая в своем гневе раздулась, словно тесто на дрожжах, и казалась необъятной.

– Если моё общество вам в тягость, – почти не скрывая своего раздражения процедил князь, – то я с величайшей радостью избавлю вас от своего присутствия.

От этих слов камеристка вспыхнула, как бочка с порохом, и, не обращая внимания на любопытные взгляды, разразилась тирадой о том, что перед ней предстал низкий, подлый человек, изверг, опозоривший честное имя семьи, и… прочее, прочее. Выговорившись и вконец устав, она, казалось, готова была плюнуть Неверовскому в лицо и обрушить на него грозное проклятие, когда тонкой души Александра, не выдержав этого позора, бросилась к лестнице, прикрывая веером пунцовые щеки. Мисс Хартман кинулась следом за своей подопечной.

– Владимир, ты… – Костя укоризненно посмотрел на друга. – Тебе не стоило…

– Я знаю! – коротко бросил князь, стерев с лица насмешливую маску. В эту секунду он осознал, что, возможно, именно сегодня, в эту самую минуту он поселил в молодой девичьей душе зерно ненависти, которое когда-нибудь прорастёт и тогда она будет мстить всем мужчинам за своё унижение и позор. – Вечером я непременно помолюсь за её загубленную душу.

Владимир одернул рукава своего мундира и окинул взглядом толпу, с любопытством пожиравшую его и Константина глазами.

– Господа, я к вашим услугам, – поприветствовал Неверовский публику, чуть склонив голову, и улыбнулся той самой многозначительной язвительной улыбкой, которую опасались его недруги и боготворили дамы.

– Хватит разыгрывать комедию на потеху толпе, – остановил его Константин, – лучше обрати своё красноречие в комплименты. Я нашел твою музу.

И граф, уверенным шагом двинулся к тесному кружку, которым были окружен герцог Стрелицкий и его супруга. Последовали фразы, которые выражали взаимную радость от приятной и неожиданной встречи, а затем представление хорошего друга, боевого товарища и блестящего офицера, князя Владимира Андреевича Неверовского. Вот тут-то князь, наконец, смог увидеть искры в глазах молодой герцогини и с трепетом в сердце, касаясь губами её руки.

– Я несказанно рад нашему знакомству, – произнес Владимир, смотря на Михаила Альбертовича, но обращаясь только к Марии Васильевне. Сквозь тонкую ткань перчатки пробежал разряд – князь Неверовский пылал внутренним огнём.

Вблизи герцогиня была еще более очаровательной. Она казалась хрупкой мечтой, явившейся на землю лишь на мгновение. Изящный овал лица, точёный подбородок, соблазнительный изгиб ключиц. Губы цвета алой розы манили, как запретный плод. Но более всего князя пленили глаза – огромные, серые, хранившие в себе сияние лунного света и сверкание звёзд. В её облике воплотилась неземная чистота и невинность, и она казалась ангелом, случайно опустившимся на грешную землю, существом столь совершенным, что не могло знать о пороках и страданиях бренного мира.

– Очень рада, князь. Друзья Константина и мои друзья. Прежде он о вас не говорил, хотя, верно, стоило бы – сколько похвал в адрес одного человека! – В глазах женщины мелькнуло что-то похожее на испуг, но тут же сменилось любопытством

Герцог Стрелицкий, человек степенный и малоразговорчивый с безукоризненной холодностью отделывался от воодушевлённых излияний Константина краткими фразами, словно от назойливых мух. Мария же, словно загнанная птица, трепетала в сети волнения, выплескивая бессвязные фразы:

– Как вы познакомились с графом? И давно ли?.. Как вам Москва?.. А что же служба?.. Правда ли, что в столице с каждым годом дают всё больше балов? – Улыбка, тающая на губах, то вспыхивала звездой, то гасла, словно искра, но опущенные глаза, словно верные стражи, так и не выдали собеседнику смятение её души.

«Этот взгляд… – подумал Владимир, – он как тихий омут, в котором тонут самые смелые надежды и самые горькие разочарования».

Он, словно зачарованный, не мог отвести глаз с герцогини, улыбка играла на его губах. Он внимал каждому и досадовал, что это всего лишь банальные фразы, которыми начинается любая светская беседа. Князь терпеливо отвечал и в его ответах содержалось годами выверенное количество слов, ровно столько, чтобы не обидеть собеседника молчанием и не надоесть ему скучным перечислением фактов.

– Костя, что скажешь? Верно ли, что в столице всё больше предпочитают веселье? – переадресовал он последний вопрос другу, ощущая на себе тяжелый, усталый взгляд Михаила Альбертовича. Владимир смело встретил этот безмолвный вызов, читая в глазах герцога тихий покой, который, словно мраморная плита, давил своей незыблемой уверенностью. С первого же мига Владимир угадал в герцоге тот тип мужей, что отчаянно желают найти в своей супруге пламя, способное растопить лёд его рациональности, но невольно сковывающего его в непроницаемый панцирь из здравых суждений, правил и аксиом. Пламя тлеет, задыхается и, наконец, гаснет, а женщина чахнет, страдая от неясного чувства своей неполноценности.

«Наверняка он и не подозревает, сколь страстно она может любить и ненавидеть», – подумал Владимир, и, ответив герцогу легкой, ироничной усмешкой, вернулся к разговору.

– Весь свет замер в ожидании главного события этого года – бракосочетания великой княжны Марии Николаевны. Тожество обещает быть нескромным и до головокружения пышным. Можете себе вообразить, кругом видны признаки всеобщей лихорадки, первые модницы России уже сейчас готовы разорвать друг друга из-за шляпки или кружева. В общем, свет сошел с ума, а мы с Константином бежали в Москву, не желая пуститься вслед за толпой в эту суету. Москва дышит иначе, здесь даже мысли текут по-другому.

Владимир говорил не для герцога, не для Сумарокова, а только для неё – для Марии, чьи глаза ловили каждое его слово, словно драгоценные жемчужины. Его сердце словно накрыло лёгкой тёплой ладонью. Неверовский чувствовал, как между ними возникает невидимая нить и позволил себе задержать взгляд на Марии Васильевне. Она не смотрела на него, пряча глаза в тени густых ресниц, но сейчас ему этого и не требовалось. Это случится позже, позже он обязательно окунётся в омут этих глаз, в надежде отыскать тот потаённый огонь, что тлеет в её сердце и не желает являться миру.

– В Москве действительно дышится легче, – кивнула Мария, вторя словам князя, – Петербургу я многим обязана, – она бросила выразительный взгляд на мужа, который накрыл тонкие пальцы супруги своей ладонью, сплетая их в неразрывный узел. – Но сердце мое принадлежит Москве.

Мария любила мужа со всей обжигающей страстью первой и единственной любви, и герцог купался в лучах этой любви, как в тёплом море. Он был её щитом и крепостью, оберегая от сквозняков жестокого мира, словно хрупкий цветок от зимней стужи, и Мария платила ему безоговорочным уважением. Михаил был её якорем, её тихой гаванью. И после семи лет брака даже сейчас, когда между ними змеёй проползла ледяная отчужденность, герцогиня Стрелицкая не могла представить рядом с собой иного мужчину. Мария не желала иного мужа, иного возлюбленного, но этот взгляд, обращенный на неё новым знакомым, был подобен кинжалу, вонзившемуся в самое сердце, заставляя усомниться во всём.

Вдруг раздался третий звонок, возвещающий о начале второго действия. Герцог предложил супруге вернуться в ложу. Владимир, понимая, что мгновение волшебства уходит, почувствовал укол досады. Но, взглянув в глаза Марии Васильевны, он увидел в них обещание – обещание новой встречи, новой надежды. Князь проводил герцогскую чету до их ложи, склонился в учтивом поклоне и, поймав мимолетный взгляд Марии, полный тайн и обещаний, почувствовал, что в его сердце зародилось нечто новое и сильное, что заставило его забыть о назойливой камеристке, о надоевшей светской суете и остальном мире. Судьба, словно опытный кукловод, готовилась разыграть свой очередной спектакль, и Владимир готов был сыграть в нём главную роль.


Яд, отравляющий душу


После театра Владимир чувствовал опьяненным красотой и очарованием герцогини. В его крови бурлила дерзкая, пьянящая мечта – завоевать сердце, уже пленённое другим. «Чем тяжелее битва, тем слаще победа!» – эта мысль жгла сердце князя. «Она будет моей. Даже если для этого придётся спуститься в самые глубины ада и сразиться с Люцифером». Он был готов бросить к её ногам весь мир, лишь бы снискать расположение.

На другой день князь Неверовский, заручившись поддержкой друга, оставил свою визитку в доме герцога Стрелицкого и стал ждать приглашения. Ожидание тянулось мучительно долго, Владимир жил в лихорадке предвкушения пока, наконец, лакей не внес заветный конверт, словно священную реликвию. Сердце князя забилось в груди, словно испуганная птица, отчаянно рвущаяся на свободу.

Вечер настал, подобно часу расплаты. Владимир вошел в дом Стрелицких, словно в храм, полный тайн и искушений, где каждый угол таил в себе опасность и обещание. Мария, подобно ангелу, стояла у камина, озаряемая мягким светом огня. Её глаза манили и завораживали. Князь приблизился к ней, словно к святыне, готовый пасть на колени.

– Князь Неверовский, я рада вашему визиту, – тихо прошептала хозяйка дома, и румянец смущения вспыхнул на её щеках. Тут же, словно спохватившись, обратилась к Сумарокову:

– Константин Васильевич, мы столь долго знакомы, отчего же, прибыв в Москву, вы не удостоили нас своим присутствием?


– Виноват, Мария Васильевна! Виноват, как мальчишка. Но, поверьте, помыслы мои всегда стремились к порогу вашего дома, – граф склонился в учтивом поклоне.

– Я и мой друг, вне всяких сомнений исправимся и впредь не посмеем пренебрегаться узами соседства, – отозвался Владимир, и в его глазах вспыхнул трепетный огонь, отблеск тайной страсти, который он пытался скрыть под маской светской учтивости. Присутствие чопорного Михаила Альбертовича словно остужало пламя страсти, и князь ежеминутно напоминал себе о необходимости играть по правилам, не торопить ход событий.

В течение всего вечера Владимиру едва удалось перекинуться с Марией несколькими ничего не значащими фразами. Но даже в этой атмосфере светской чопорности Владимир не мог отвести глаз от герцогини. Мария же искала в себе силы, чтобы поднять глаза и задать прямой, словно выстрел, вопрос: «Зачем вы смотрите на меня?». Но стоило ей взглянуть на князя, как язык отказывался повиноваться. Ей отчаянно хотелось понять, отчего её охватывает такой трепетный ужас в присутствии этого мужчины. И даже объятия мужа не могли согреть от леденящего холода, прокравшегося в самое сердце. Мария страстно желала избавиться от сковывающего оцепенения – холода, которого она не замечала до той роковой секунды, пока не уловила огонь в глазах князя Неверовского. Огонь, подобный Святому Свету, одновременно манящий в свои объятия и обжигающий до самых костей.

Вечерами Владимира манило к дому герцогини. Он жил визитами, мечтая о мгновении, когда сможет коснуться руки Марии. Эти встречи были сладким ядом, отравляющим его душу, но он не желал исцеления. Константин, видя терзания друга, пытался вырвать Владимира из цепких лап наваждения, предлагая кутежи в шумных трактирах, где вино лилось рекой, а хохот красоток заглушал стоны сердца. «Клин клином вышибают, Володя! Забудь её, вокруг полно солнца!» – увещевал он, но Владимир был глух к любым доводам, в его сердце был только образ Марии.

Каждый день Неверовский искал возможность увидеть герцогиню. Заплатив звонкий целковый, он выведал у словоохотливой прислуги, что барыня после завтрака прогуливается по Тверскому бульвару, а затем наведывается в пекарню Филиппова. Это место славилось на всю Москву своими французскими булочками, калачами, сайками, пирожками… Свежие, ароматные, они манили и завлекали путников, словно сирены своим сладостным пением. Теперь каждый день Неверовский, словно тень, сидел в прилегающей к булочной кофейне с огромными окнами. Вид из окна открывал ему панораму кипящей жизни, позволяя незаметно наблюдать за пестрой толпой, текущей мимо.

Когда однажды в дверях пекарни появилась герцогиня, князь замер, словно пораженный молнией. Его сердце, измученное ожиданием, забилось с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Затаив дыхание, Владимир вышел из кофейни и, направившись к пекарне, остановился у входа, подстерегая женщину. Он наблюдал, как она выбирает булочки, и гадал, как лучше заявить о себе. Наконец, Мария вышла из пекарни, позади неё шла камеристка с корзинкой, полной свежих калачей и пряников. Владимир сделал шаг навстречу, и в этот миг герцогиня подняла голову, их взгляды встретились. В её глазах он увидел смятение, страх и… узнавание.

– Князь Неверовский, какое неожиданное удовольствие, – произнесла Мария, с трудом скрывая волнение.

– Судьба, Мария Васильевна. Не иначе, как сама судьба свела нас здесь, – ответил Владимир с поклоном, стараясь скрыть волнение за маской непринужденной учтивости.

– Судьба? Или же навязчивое преследование, достойное злодея? – герцогиня приподняла бровь, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица.

– Разве можно назвать преследованием стремление души к свету. Меня неумолимо влечёт к вам, словно мотылька к пламени свечи. – Князь ощущал на себе цепкий взгляд камеристки и знал, что играет с огнём, но жар этого пламени был ему сладок и желанен.

Мария вздрогнула от этих слов, но её глаза говорили всё то, что она не могла произнести вслух. В них плескались сомнения и страхи, но также и нежность, и надежда. В её душе разгорелся пожар, который она так отчаянно пыталась подавить. «О, если бы вы знали, как близки к истине, как этот «свет» обжигает меня изнутри!» – пронеслось в голове герцогини. Но вслух она произнесла другое:

– Не стоит бросаться столь громкими фразами, князь. Здесь людное место! – Как пожелаете, сударыня, – Владимир покорно склонил голову. – Я лишь хотел воспользоваться редкой возможностью поприветствовать вас. Вы позволите проводить вас до экипажа?

Мария колебалась: с одной стороны, страх и долг гнали её прочь от этого опасного человека, с другой – неудержимое любопытство и тяга к запретному плоду заставляли оставаться рядом.

– Хорошо, князь, – прошептала она, словно подписывая смертный приговор своей репутации.

Они шли молча, лишь шелест платья и цокот копыт лошадей нарушали тишину. Позади следовала камеристка, неустанно наблюдавшая за своей хозяйкой. Владимир чувствовал, как с каждым шагом близость Марии отравляет его кровь сладостным ядом. «О, как же я жажду прикоснуться к тебе, почувствовать тепло твоей руки!» – стонал он в душе.

Когда они достигли экипажа, Владимир подал свою руку, чтобы герцогиня могла взойти в коляску.

– До скорой встречи, Мария Васильевна. Надеюсь, судьба вновь будет ко мне благосклонна, и я смогу видеть вас, – князь склонился губами к тонким пальчикам Марии, облаченным в лайковые перчатки. – Я вижу в вас всё! И я не намерен отступать! – с жаром произнёс он, и его дыхание опалило нежную кожу женщины.

Герцогиня поспешно высвободила свою руку из хватки мужчины:

– Князь, ваши слова сладки, как мёд, но я боюсь, что за этой сладостью скрывается яд разочарования. Вы видите во мне лишь отражение своих желаний, а не меня настоящую.

Мария бросила на Неверовского мимолетный взгляд, полный смятения и надежды, и скрылась в карете, словно испуганная лань, бегущая от охотника.

Карета тронулась, унося Марию в пучину привычной жизни, но сердце её было неспокойно. Внутри бушевал ураган противоречий: долг, как ржавый якорь, удерживал её на месте, а страсть, словно попутный ветер, звала в неизведанные дали. «Безумие! Чистейшее безумие!» – твердила она себе, глядя в окно, но в глубине души знала, что уже сделала свой выбор. Запретный плод всегда сладок, а искушение, как змея, обвивается вокруг сердца, лишая воли и разума.

Владимир же, словно хищник, почуявший добычу, наслаждался предвкушением. Он знал, что Мария попалась в его сети, и теперь оставалось лишь терпеливо ждать, когда она окончательно запутается в них. «Она – моя!» – ликовал он про себя, словно безумец, завладевший сокровищем. Он видел в ней не просто женщину, а вызов, игру, возможность доказать самому себе свою власть и неотразимость.


Дружба – соль жизни

Уже минуло три недели с тех пор, как Владимир вернулся из Москвы в Петербург. Причиной послужили два события: во-первых, долг офицера Преображенского полка требовала его присутствовать во время встречи Императора Николая I и короля Вильгельма I; во-вторых, рана, оставленная после расставания с Марией, заставила его бежать прочь от дома Стрелицких, словно от чумного барака. Столица встретила Владимира промозглым туманом и ледяным ветром с Невы. Город казался серым призраком, отражением его собственного смятенного духа. Светские рауты и балы казались ему лишь маскарадом пустых лиц и фальшивых улыбок. «Как скучен этот мир!» – шептал он, кружа в танце очередную девицу на выданье. – Как скучен и предсказуем!» И в самом деле, все они казались вылитыми из одного теста: ни искры жизни, ни капли оригинальности во взгляде. Во всём читалось отражение родительских амбиций и тщательно заученных манер.

Время шло, но мысли князя неустанно возвращались в Ботанический сад на Воробьёвых горах, где состоялась его последняя встреча с герцогиней. Там, среди увядающих цветов и шепота листвы, он оставил часть своей души. Во внутреннем кармане его сюртука хранилось прощальное письмо Марии. Каждая буква дышала любовью и всепрощением, несмотря на растоптанную гордость и истерзанную душу.

«Забудь меня, Владимир, – шептали строки. – Пусть образ мой станет лишь бледным воспоминанием. Не ищи меня, не тревожь мою судьбу, ибо она предрешена. Молись о моем спасении, но не вмешивайся. Прощай, моя любовь, моя боль, моя погибель…». Между строк Неверовский угадывал не просто покорность, а мученическую готовность взвалить на себя бремя их греха, словно ангел, обреченный на вечное падение.

«Твою душу омоют мои слёзы», – сухо ответил он ей коротким письмом, словно палач, выносящий приговор, и бежал из Москвы. Свобода – вот его идол, его единственная страсть, затмевающая собой даже любовь.

* * *

Владимир гнал своего жеребца, игнорируя недовольные выкрики прохожих, и только однажды он придержал Барса, когда тот едва не смял черноволосого, курчавого уличного мальчишку, собирающего медные гроши на мостовой. Почувствовав под собой твёрдую хватку хозяина, молодой жеребец взвился на дыбы. Выражая своё недовольство, конь горячо фыркал и мотал головой. Толпа тут же выплеснула волну осуждения в адрес дерзкого скакуна и его хозяина – «изверга рода человеческого». Владимир, недовольный промедлением, бросил на мостовую несколько медяков и, крикнув: «Посторонись!», хлестнул Барса по его могучему крупу. Конь, до этого топтавшийся на месте, тут же сорвался смета, унося седока всё и ближе к дому Сумарокова.

«Интересно сколько раз этот плут разыгрывал свой спектакль?» – усмехаясь, подумал князь о цыганском мальчишке, перескакивая через ступени, обгоняя чопорного слугу. Таким образом, он оказался возле дверей раньше медлительного камердинера, и, с учтивостью галантного кавалера, распахнул створки, чтобы тот доложил своему барину о приходе князя Неверовского. Именно эта близость к дверному проёму позволила ему услышать, как захлопнулась увесистая книга, которую видимо, читал Константин, как она же шлёпнулась на стол, словно камень в колодец, а вместе с этим – голос друга:

– Ты почему его до сих пор не впустил? А ну живо пригласи!

– Пошел, пошел, – поторопил князь слугу, когда тот открыл рот, чтобы доложить о воле хозяина, и всучил ему в руки увесистый свиток. – Внесёшь, как окликну.

«Вот же бестолковый медлительный люд», – подумал о нём Владимир, появляясь в гостиной перед Костей.

– Дружище, с твоим громогласным талантом не в тиши кабинета пыль глотать, а на поле брани войсками командовать! – Неверовский без всяких церемоний обнял друга и потряс его за плечи, словно пытаясь вытряхнуть из того вековую пыль и дурь, которой Сумароков мог с лихвой одарить добрую дюжину человек.


– Оставь, Володя, – отмахнулся Константин, отстраняясь от дружеских объятий. – Только не надо говорить о той дуэли. Я жалею только об одном: что моя пуля лишь оцарапала этого паука, а не убила!

– Признаться, не самая блестящая идея – вызвать племянника ротного командира на дуэль, да ещё и назвав его при этом… впрочем, назвал ты его правильно, – князь ободряюще хлопнул друга по спине.

– Меня могли десять раз лишить чина из-за дуэлей, причиной которых были азарт, гнев и жажда приключений, но сломали крылья именно тогда, когда я защищал честь женщины! – Сумароков вздохнул, опускаясь в кресло, словно в омут тоски и указывая другу на соседнее.

Неверовский понимающе кивнул, он знал, что причиной дуэли стала юная Татьяна Строгонова. Появившись в свете, она сразу же привлекла к себе внимание. Воплощение невинности и кротости, она вызывала в мужчинах бурю вожделения, а в женщинах – змеиную зависть. Но бабочка недолго порхала на балах, угодив в липкие сети князя Шехонского, чья репутация, была чернее самой тёмной ночи. Распространяя гнусные, лживые сплетни, Шехонский превратил жизнь Татьяны в фарс, в грязную балаганную комедию. Сумароков видел, как эта хрупкая роза вянет под натиском злых языков и, не стерпев, бросил перчатку подлецу, заплатив за это своей службой.

– Костя, я не позволю тебе утонуть в болоте уныния! – Неверовский сверлил друга взглядом. – Хватит! Ты мог вдоволь оплакивать себя в течение месяца, пока прятался ото всех в имении у своего дядюшки, но теперь довольно. Я приехал сюда не утешать тебя, а разбудить в тебе уснувшего воина!

Чем хороши друзья, так это тем, что рядом с ними не нужно было выбирать слова, страшась показаться грубым, невежественным деревенским мужиком. С дамой приходилось выплясывать словесную кадриль, сплетая изящные комплименты, чтобы невзначай не спугнуть «неземное создание», намекнув на её «божественные таланты». А с другом… о, с другом душа разворачивалась во всю ширь! Тут можно было и плечо по-медвежьи стиснуть, и влететь в дом, словно вихрь, с ящиком «огненной воды» и устроить знатную попойку, которая непременно закончится либо шумной дракой, либо весёлыми плясками в таборе удалых цыган.

– Я разжалован, Володя… – с горечью ответил Сумароков, но тут же смахнул уныние с лица. – А может это и к лучшему… Осточертело плясать под дудку самовлюбленных павлинов! Увольте! Скорее, я облачусь в этот халат, толщиной с броню, и буду грозой для слуг, – прорычал он, но в голосе уже проскальзывали задорные нотки. – Тихон! Тащи вина! Живо! – взревел граф, и тут же, расплывшись в лукавой улыбке, добавил. – Знаю ведь, что у дверей околачивается и уши греет. Но кто живёт без слабостей.

– Да я вижу, что ты совсем одичал. На слуг, словно цепной пёс рычишь.

– Этим увальням встряска не помешает, – усмехнулся Константин и Неверовскйи с удовольствием отметил, что к его другу возвращается прежнее жизнелюбие.

– Может ты и прав, но куда интереснее было бы находиться в объятиях какой-нибудь дивной нимфы, – Владимир уловил, что тень недовольства скользнула по лицу Сумарокова, но отступать от своих слов не собирался.

«Женщины – вот она беда, способная из будущего генерала сделать заурядного помещика в домашнем халате и стоптанных тапочках», – подумал Владимир. Он подозревал, о том пламени, что сжигало сердце Сумарокова, его тайной, мучительной страсти к юной девице Татьяне Строгановой, но не решался открыто говорить об этом.

Тихон, словно заяц, выскочил из-за двери, неся поднос с запотевшими бутылками. Сумароков схватил графинчик, полный рубинового вина, и щедрой рукой плеснул в бокалы.

– За мою новую жизнь, без мундира и павлиньих перьев! – воскликнул он, поднимая бокал, словно знамя свободы. – И за красавиц Северной Пальмиры!

– За встречу! – поддержал Володя друга и залпом осушил сосуд. Вино оказалось хорошим, терпким и без излишней сладости, словно огненная река, оно разлилось по его жилам. – Вижу, искра жизни ещё теплится в твоём сердце, а значит, есть надежда, что из пепла восстанет феникс!

– Расскажи ка мне о себе, о том, что происходит в столице, – Сумароков запнулся, едва не спросив о полке. Он не хотел омрачать этот вечер и выдавать тоску о былом, ещё хранившемся в сердце. – Я признаться, за этот месяц в деревне отстал от жизни, словно прошел год.

– Без тебя, мой друг, наша столица наполнилась всяким сбродом…

И Владимир рассказал о недавнем происшествии про мальчишку-плута, который явно промышляет нехитрым ремеслом дабы облегчить карманы господ и набить медяками свои. Когда эта тема исчерпала себя, и было осушено по очередному бокалу, Владимир перешел к более пикантным событиям двухнедельной давности:

– Если ты хочешь узнать последние новости столицы, то тогда тебе прямая дорога в Александринский театр. Там сейчас блистает Варвара Асенкова. Ты еще не забыл её пленительный голос или московские увлечения уже погребены под толстым слоем забвения? – Неверовский отставил бокал, в глазах его плескалось озорство. – Надо признаться, что женщинам чертовски идёт гусарский костюм. Я пал бы ниц, пронзённый стрелой Амура, если бы моё сердце не было отравлено ядом другой. Но это совершенно пустое, не стоит внимания. Гораздо занимательнее то, что некий кавказский князь пытался украсть Асенкову прямо у театральных дверей. К счастью, бравые кучера вовремя пресекли этот дерзкий замысел! Звезда Императорского театра была спасена, а Николай I пожаловал ей бриллиантовые серёжки. Теперь по Петербургу опять ползут слухи об их связи и все ждут реакции Александры Фёдоровны. Но она мудрая женщина и думаю, что этим сплетням осталось жить не долго.

– Было бы корыто, а свиньи будут, – играя вином на дне бокала, возразил Константин. – А желание в свете есть всегда. И, с лукавой улыбкой, добавил: – А кто та прекрасная пери, что завладела твоим сердцем, Володя? Неужели это небезызвестная нам герцогиня?

– Мари… – Неверовский откинулся на спинку кресла и посмотрел на свой перстень, хранивший прядь волос молодой женщины. – Могу лишь сказать, что если и есть на свете ангелы, то я встретил одного и… погубил. – Внутри всё кипело, а письмо во внутреннем кармане жгло грудь, прожигая в душе ненасытную чёрную дыру, готовую проглотить всё: и насмешливого Константина, и весь этот дом, воздвигнутый на петербургской мостовой – одним словом весь мир.

– Ангелам не следует спускаться с небес, ибо смертным суждено терзать их невинность. – На губах графа играла горькая усмешка. – Прошлое – это якорь, тянущий ко дну, – прошептал он, поспешно отгоняя от себя призрак юной графини Строгановой.

– Отставить хандру, – отрезал Неверовский, лукаво блеснув глазами, – у меня припасено кое-что для спасения твоей души!

Владимир обернулся к двери и крикнул слугу, тот на пружинистых ногах ворвался в гостиную. Князь велел принести свёрток, оставленный в коридоре. Когда тот был внесён, Неверовский оживился и с трепетным чувством развернул ткань, являя миру футляр из красного дерева. Резьба, некогда тонкая и изящная, теперь потускнела от времени, золотые уголки утратили свой блеск, свидетельствуя о смене ни одного владельца.

– Хочу показать тебе свою совершенно удивительную находку. Сама Фортуна подмигнула мне! – воскликнул Неверовский, в его голосе звучал восторг коллекционера. – Некто, не помню его имени, назову просто «герр», проигрался мне в карты, как мальчишка. Проигрался, понимаешь ли, в пух и прах! А расплатиться нечем. И вот, в качестве компенсации предложил он мне… это! – Владимир с любовью поставил футляр на столик и извлек оттуда пару пистолетов. – Будь я на его месте, продал бы душу Местифелю, но с этим великолепием не расстался бы ни за что! – Улыбка хищника тронула его губы. – Кто был их первым владельцем, история умалчивает. Но ручаюсь, они вышли из-под руки самого Джо Ментона! – князь протянул один из пистолетов Сумарокову. – Видишь эту изогнутую линию на передней части спусковой скобы. Она словно росчерк самого оружейника? А эта приятная тяжесть? Словно сама Смерть прилегла в ладонь! Разве можно создать что-то более совершенное, более… смертоносное?


Владимир посмотрел на Константина, жадно выискивая в его глазах отблеск того же священного трепета перед творением гения-оружейника. Он ждал, что друг разделит его восторг и не ошибся.

– Идеальный баланс! – Сумароков, словно жонглёр, подбросил пистолет в воздух и тут же поймал его, принимая стрелковую стойку. Оружие казалось продолжением его руки. – Если даже они вышли не из-под руки великого Джозефа, то, оружейник, его сотворивший это великолепие, был ему под стать.

– Дружище, пока ты не вызвал меня на дуэль, я перейду к другой новости. – Владимир отложил пистолет и снова наполнил бокалы вином. – Мой отец вознамерился женить меня в будущем году. Возраст, знаешь ли, подходящий.

Идея отца терзала Неверовского, словно ржавый гвоздь, вбитый в самое сердце. Он не считал для себя возможным сделать счастливой свою будущую жену. Князь совсем не знал женской натуры: дамские разговоры звучали в его ушах как щебет бестолковых пташек, а их капризы казались причудами избалованных кукол. Костя, по мнению Владимира, был гораздо более сведущ в женском вопросе, поэтому последнему порой приходилось выслушивать советы друга. Но это нисколько не мешало князю Неверовскому следовать своим собственным суждениям и действовать наперекор советам. Может быть, именно этот упрямый нрав, эта склонность идти наперекор ветру и привели Владимира Андреевича в то отчаянное положение, в котором он сейчас находился. Сердце его ещё не остыло после разрыва с герцогиней Стрелицкой, а он уже стоял на пороге новой амурной истории.

– Неужели тебе уже двадцать восемь? – притворно удивился Сумароков, потягиваясь за бокалом. – А ты неплохо сохранился для своих лет. И кто она, та избранница, что удостоилась чести разделить твою жизнь? Очередная фарфоровая кукла, чьи мысли ограничены лишь выбором цвета лент на бальном платье?

– Увы, мой друг, выбора у меня нет. – Неверовский мрачно усмехнулся. – Отец мой упрям, как старый дуб. Он уже выбрал мне партию – княжну Елену Вяземскую. Я слышал о ней несколько лестных отзывов, но видел её лишь однажды. Да и это было давно. Тогда она только вышла в свет и была смешной, угловатой девчонкой с острым лисьим личиком и большими выразительными глазами. Впрочем, отца больше прельщает состояние её семьи. Оно столь велико, что его хватило бы, чтобы вымостить дорогу до самого Парижа!

– Вяземская, говоришь? – Сумароков задумчиво почесал подбородок. – Что ж, Володя, ты действительно баловень Фортуны! Раньше она действительно не блистала красотой, а сейчас ей пророчат блестящее будущее. Хороша собой и умна, что нынче редкость. Но строптива, – усмехнулся мужчина, – так что не завидую, придётся укрощать её, как дикую лошадь.

Не обращая внимания на смех друга, князь Неверовский достал из дуэльной коробки коробочку поменьше, обтянутую новым сукном.

– Я заказал местному оружейнику отлить пули для этих пистолетов. К счастью, мне досталась и форма для отливки пуль. Так что мне повезло дважды… – Поглаживая шероховатую рукоять, Владимир подумал о той роковой дуэли, что лишила Константина продвижению по службе, и о своем будущем. – Если княжна строптива, как ты говоришь, то это как раз по моему вкусу, – мужчина отхлебнул прямо из горлышка початой бутылки. – Только я вот что придумал. Так как моего родителя переубедить – бессмысленная идея, я вызвался пойти в Хивинский поход. Меня причислили к Оренбургскому казачьему войску. Видишь, какую штуку я удумал! – хвастливо проговорил князь, прищурив один глаз. – Против такого хода отец не сможет возразить. А там уж как вернусь, посмотрим, можно ли мне будет жениться. А пистолеты пусть у тебя полежат до моего возвращения. Если же не вернусь, так пусть остаются насовсем, – Неверовский вновь прильнул к бутылке, осушая её до дна.

– Ты спятил, Владимир! – изумленно воскликнул Сумароков мгновенно протрезвев, – Скажи мне, после какой бутылки вина ты это придумал? Я слышал, что сейчас идут только сборы, а в поход выступят в лучшем случае к зиме. Володя, ты понимаешь, что такое поход зимой в степи?! А командует там всем Перовский! Даже мой дядюшка посмеивается над его злоключениями в Отечественной войне, когда он попал в плен, и во время восстания декабристов, когда на Сенатской площади получил поленом в спину. Весьма сомнительное предприятие, не находишь?

– Костя, не трать слов понапрасну. Я уже принял решение, и тебе его не изменить, – начал было спорить Володя, но как-то вяло, словно из-под палки. Возможно, потому что и сам понимал всю опасность своей затеи. Кто в здравом уме добровольно захочет связаться с опальным генерал-адъютантом Перовским? Кто согласится замерзнуть в бескрайних степях?..

«Сколько трудных шагов… И как не ошибиться… Да и не от княжны Вяземской я бегу, а от…», – мысли князя невольно вернулись на несколько недель назад, когда его губы жадно ловили горячие поцелуи Марии.

– И потом, разве не ты говорил сотню раз, что я упрям, как осёл? – заметил Неверовский и усмехнулся, ощущая во рту привкус горечи.

«Порой за грехи приходится отвечать не только на небе, но и на земле».

Кому можно признаться, что он чувствует бесконечную вину за погубленную жизнь той женщины, что не смогла без него дышать? Что после разрыва с ней его собственная жизнь потеряла прежние краски? Разве что лучшему другу?.. И Неверовский уже было собрался покаяться, когда Сумароков перебил его взмахом руки:

– Хорошо, Володя, делай, как знаешь. Вижу, ты рвёшься в пасть разъяренного льва, лишь бы избежать нежных объятий лани. Я лишь надеюсь, что степные ветры не развеют твою глупую голову, – Сумароков кликнул слугу и велел тому принести еще вина и закусок.

Вечер продолжился в шумных разговорах, но в воздухе витала тень предстоящей разлуки. Вино лилось рекой, шутки становились всё громче, но за этим весельем скрывалась печаль. Неверовский старался запомнить каждую деталь этого вечера: смех друга, отблески свечей на гранях бокалов, тепло камина, согревающего озябшие души.

Наконец, когда в окнах забрезжил рассвет, а бутылки опустели, Неверовский с трудом поднялся на ноги, покачнулся и, схватив друга за плечи, прохрипел:

– Костя, если я не вернусь… помни обо мне! И передай Марии, что я.… А впрочем… не стоит. – Владимир устало махнул рукой и улыбнулся, но глаза его были печальны.

– Береги себя, Володя! Помни, что дома тебя ждут! – стараясь скрыть дрожь в голосе, прошептал напутствие Сумароков. – А Марии ты сам всё скажешь, когда вернешься героем.

Владимир лишь молча кивнул, вглядываясь в темноту ночи. Впереди его ждала неизвестность.

Забытый роман

Хивинские степи встретили русских офицеров не просто зимой, а ледяным дыханием смерти, сотканным из метелей и вьюг, что вылизывали до костей. Едва миновав Урал, отряд, словно загнанный зверь, забился в снежный капкан, на три дня став пленником бурана. Степь ощетинилась, засыпая русских солдат, непроходимыми сугробами. Природа, в дикой ярости от вторжения чужаков, обрушила на них всю мощь своего гнева, превращая продвижение колонн в адскую пытку. Уже в первые недели азиатские степи приняли в свои объятия немало русских душ, навеки уснувших под белой пеленой снега. Через восемь месяцев стало ясно: поход захлебнулся в крови и снегах, число павших солдат во много раз превысило жалкие остатки выживших. В июле поредевшие русские войска вернулись в Оренбург, неся на себе печать поражения. А еще через два месяца Неверовский ступил на порог родного имения под Москвой. Андрей Николаевич с лицом, изрезанным морщинами переживаний, встретил сына со всеми почестями и неустанно возносил к небесам бесконечные молитвы благодарности за то, что Володя вернулся целым и невредимым.

В родных стенах Владимир медленно воскресал из мёртвых. Деревенский воздух, наполненный ароматом спелых яблок и скошенной травы, бальзамом ложился на израненную душу. Днём мужчина пытался забыться в привычных заботах, но вечерами тень Хивинской степи, словно призрак, настигала его. Ночные кошмары терзали его, превращая сон в поле битвы, где Владимир снова и снова видел замёрзшие лица товарищей, слышал вой ветра, который оплакивал загубленные души. Андрей Николаевич, сам прошедший огонь наполеоновских войн, видел душевные терзания сына и понимал, что Хива оставила на сердце Володи незаживающий шрам.

Однажды вечером, когда сумерки окутали сад, Владимир сидел на крыльце, невидящим взглядом смотря на закат, пылающий багряными красками. Отец присел рядом, положив руку на плечо сына.

– Володя, – начал Андрей Николаевич, и в голосе его звучала отеческая забота, – я вижу, как тебя мучает прошлое. Но ты должен помнить: «Что было, то прошло». Не позволяй пережитому сломить тебя. Ты вернулся, ты жив, и ты должен жить! – старый князь крепко сжал плечо сына. – Завтра поедем в Зюзино. У меня есть важное дело с Петром Бекетовым. А тебе пора перестать хандрить.

Поездка в Зюзино стала глотком свежего воздуха, очередным шагом к исцелению. Юрий Петрович, старый друг Андрея Николаевича, встретил их радушно. Сентябрь выдался тёплым, и чай подали в тенистом саду. Неспешный разговор касался ведения хозяйства, цен на рожь и предстоящей благотворительной ярмарки в пользу бедных. Владимир, с натянутой улыбкой, старался поддержать беседу, но взгляд его часто устремлялся в сторону Александры Андреевны Бекетовой, приходившейся хозяину усадьбы племянницей. Это была их первая встреча после злополучного скандала в театре, разразившегося год назад и оставившего горький осадок в душе. Девушка, лишь только узнав в приехавшем госте своего обидчика, хотела сказаться больной, но её дядюшка потребовал, чтобы она отбросила свои дамские штучки и вышла к чаю. Сейчас же она прятала глаза и безуспешно пыталась скрыть своё смущение, заливавшее щёки нежным румянцем. Неверовский же не мог отвести глаз от хрупкой фигуры девушки, от точёного профиля и больших карих глаз, в которых плескались то ли испуг, то ли укор. В памяти всплыла сцена в театре и обидные слова, брошенные в сердцах.

После чая Андрей Николаевич и Юрий Петрович удалились в кабинет для обсуждения важных дел, оставив Владимира наедине с Александрой в саду. Наступила тягостная тишина, нарушаемая лишь щебетанием птиц в кронах деревьев. «Молчание – золото, особенно когда нечего сказать», – вспомнились Владимиру слова покойной матери, но молчать больше было невозможно.

– Александра Андреевна, – тихо начал князь, голос его предательски дрогнул, – я должен извиниться за тот вечер в театре. Мои слова были необдуманными и, безусловно, оскорбительными для вас.

– Прошлого не воротишь, Владимир Андреевич, – ответила она, повернув к нему лицо, и тень печали скользнула в глубине её взгляда. – Но время – лучший лекарь, и оно лечит даже самые глубокие раны. – В её голосе не было ни тени злобы, лишь лёгкая грусть. – Я слышала, что вы участвовали в походе на Хиву.

– Да, Александра Андреевна, – вздохнул Владимир, словно выпуская из груди клубок боли. – Хива стала моей Голгофой. Я видел такое, что не пожелаю и злейшему врагу.

– Война – это всегда трагедия, Владимир Андреевич, – прошептала она. – Но жизнь сильнее смерти. Вы выжили, и теперь ваш долг – найти в себе силы жить дальше.

Александра слабо улыбнулась и посмотрела на закатное небо. Притихший сад окрашивался в багряные тона, тени становились длиннее, а в душе князя утихала боль, уступая место робкой надежде на будущее. Прощаясь, Владимир выразил желание вновь посетить Зюзино, но Александра, качнув головой, прервала его:

– Давайте не будем давать родным пустых надежд, и останемся добрыми знакомыми, не более.

* * *

Единожды вырвавшись из добровольного затворничества, Владимир постепенно приободрился, начал навещать старинных соседей и, наконец, добрался до Москвы.

Неверовский шагал неспешно, лицо его было серьёзно и сосредоточенно, но эта сосредоточенность казалась напускной. И если признаться, то Владимир Андреевич был воплощением противоречивых и зачастую обманчивых впечатлений. Нельзя сказать, что он был негодяем, но ему слишком часто приписывали те благородные качества, к которым он стремился, но которыми не обладал в полной мере. Уж так повелось самого детства, что князю Неверовскому, внучатому племяннику Дмитрия Неверовского, герою Отечественной войны, приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы быть достойным сыном своего прославленного предка и не запятнать честь фамилии. И вопреки порывам ранимой души, мальчик, любивший на заре босиком убегать в луга за полевыми цветами для утреннего туалета матери, стал офицером Преображенского полка Его Величества. Не о таком будущем мечтал маленький Владимир, но именно этого ожидало от него общество и, прежде всего, отец.

Ивы, уже несколько потерявшие свой зеленый наряд, печально склонились над водами Пресненского пруда, словно оплакивая лето и свой, утративший былое величие, зелёный наряд. Осенний ветреный день, бросал под ноги листья, словно обременённые земными грехами души, навевал тоску, способную вынуть из глубин памяти самые горькие воспоминания. «Позволь мне стать твоей тенью…», – Владимир помнил страстный, едва слышный шепот Марии, – «…пожалуйста, не покидай меня…», – слова молитвы не смогли остановить его. И всё же Неверовский любил осень с той же страстью, с какой воспевал её в своих стихах Пушкин.

Внезапный порыв ветра взметнул в воздух хоровод опавших листьев. В вихре танца появилась и женская шляпка, изумрудным проблеском скользнувшая к его ногам. На миг прильнула, словно потерявшаяся собачка, и, подгоняемая ветром, устремилась дальше, к деревьям. Изумрудная шляпка то взмывала ввысь, то вновь припадала к земле. Эта нежданная шалость ветра вызвала на лице Неверовского просветление, рассеяв хмурые тени задумчивости. Он остановился, завороженно наблюдая, как легкомысленная шляпка, играючи, летела прямиком к озеру. Мужчина не раздумывал, а просто повинуясь внезапному порыву, помчался по газону, пытаясь поймать строптивую шляпку, зацепившуюся за ветку.

– Не бойтесь, я только верну вас владелице. Слово офицера, – произнёс Владимир, отряхивая с берета опавшие листья, и на его лице появилась та самая, искренняя улыбка, которую так любила его матушка. Увы, в последнее время он все реже позволял себе столь неприкрытое проявление чувств, пренебрегая светским этикетом.

– Мадемуазель, кажется, это ваше, – князь слегка склонил голову, обращаясь к молодой девушке с непокрытой головой и протягивая ей шляпку. Он улыбался широко и открыто, позабыв о сдержанности, которой следовало придерживаться в общении с дамами. – Боюсь, она слегка запылилась, – виновато промолвил Владимир, словно в этом могла быть его вина.

Незнакомка приняла шляпку, и её пальцы на мгновение коснулись руки князя, и между ними промелькнула искра, пробудив в глазах Владимира давно уснувший огонь.

– Благодарю вас, князь Неверовский, – прозвучал голос, нежный, словно звон серебряного колокольчика. Владимир вздрогнул. Неужели его знают? Или это лишь светский этикет, игра, в которой он разучился участвовать? – Я признательна вам за спасение моей любимой шляпки. Бог знает, что с ней могло случиться, не появись вы вовремя.

Молодая женщина придирчиво осмотрела берет, выбирая из его лент прицепившиеся листьев, и надела шляпку на голову, закрепив её на затылке шпилькой.

– Для меня было честью послужить вашей красоте, мадемуазель… – Владимир запнулся, не зная имени, – …и, смею надеяться, стать вашим рыцарем на этот осенний день.

– Володя, неужели ты не узнал? – Девушка лучезарно улыбнулась и, осознав неуместность своего обращения, зарделась, прикрыв ладонью губы. – Владимир Андреевич, – произнесла она уже сдержаннее, – неужели годы так сильно меня изменили?

Владимир продолжал улыбаться, пытаясь разглядеть знакомые черты. Тёмные волосы, растрепанные озорным ветром, мягкими волнами обрамляли её лицо, оттеняя нежную белизну кожи. И чем дольше князь всматривался, тем сильнее ощущал, что судьба уже сводила их вместе, что когда-то они уже стояли вот так, лицом к ветру…


– Соня? – воскликнул Неверовский, не в силах сдержать радость от неожиданной встречи.


Да, это была Софья Ивановна, в девичестве Нарышкина, та самая, что блистала на балу у княгини Барятинской, мгновенно покорив сердца кавалеров и вызвав у дам, тоскующих по былой юности, приступы ревнивой досады. Владимир отчетливо помнил её робкую, но грациозную поступь, её пленительные, несмелые улыбки. Весь свет уже знал, что она – будущая графиня Воронцова-Дашкова, и за спиной шептались: «Всё уже решено. Потанцует немного для услады взоров, а затем, тем же лёгким шагом, – под венец, под руку мужа». Владимир Андреевич Неверовский был одним из тех, кто зимой тридцать второго был очарован юной дебютанткой. Один из многих, ничего особенного: князь, молодой офицер из тех блистательных юношей, на которых возлагают большие надежды и которые непременно их оправдывают хотя бы на три четверти; хорош, но не настолько, чтобы все разговоры в свете велись только о нём; умён, весел, внимателен к дамам, одинаково приятен маменькам и дочкам. Один из многих увлечённых… и единственное серьёзное увлечение Сонечки. Настолько серьёзное, что она тайком ускользала из ярко освещённых зал в сумрачные коридоры и душные оранжереи, чтобы утонуть в сладких объятиях молодого князя Неверовского. Что уж там, она готова была пойти наперекор воле родителей и бежать за ним на край света, если бы он только позвал. Всё это было так давно, что теперь с этих полок памяти можно было стряхивать вековую пыль. И вот теперь, в столь необычных обстоятельствах, их встреча произошла вновь.

– Графиня, – Владимир медленно и с подчеркнутым почтением поклонился, но в глазах его плясали лукавые огоньки.

О нет, он не забыл историю их прежнего знакомства. Как можно было забыть те безрассудные годы молодости! Разве можно было вычеркнуть из памяти встречу с некогда первой красавицей Петербурга? Девять лет назад князь Неверовский был не в шутку влюблён в юную княжну Нарышкину, и ему не раз удавалось украсть поцелуй с её губ. Теперь княжна Нарышкина, став графиней Воронцовой, излучала тихую, почти царственную безмятежность. В каждом ее движении чувствовалась сдержанная грация, а в глазах плескалось спокойствие, далекое от прежней неугомонности. Много лет назад он позволял себе называть её «Сонечка», но той Сонечки больше не было, зато осталась добрая приятельница по переписке, Софья Ивановна.

– О, если бы я знал, что сбежавшая шляпка принадлежит вам, я бы мчался к ней с двойным рвением, дабы наша встреча случилась много раньше. Сейчас же я смиренно молю вас о милости за моё промедление, – Владимир говорил серьёзно, искусно скрывая улыбку под маской просителя, но в глазах его по-прежнему искрился озорной огонь.

– Если бы я знала, что беглянку вернёте именно вы, я бы теряла шляпы каждую неделю, – Софья рассмеялась, кокетливо прикрывая рот рукой в тонкой замшевой перчатке, поддаваясь обаянию князя.

– И не побоялись бы страшных сплетен за своей спиной? – тут же отозвался князь на слова графини. – Представляете, какой хоровод небылиц закружился бы по Москве? Все маменьки ставили бы вас в пример в пику своим дочерям, – Владимир попытался состроить укоризненное лицо, каким отцы смотрят на провинившихся дочерей, но обезоруживающая улыбка графини вмиг стёрла с его лица маску чопорности.

– Сплетни? Поверьте, Владимир Андреевич, на каждую небылицу у меня найдётся две, куда более пикантных, – безмятежно произнесла Софья. – А что до отношений маменек и дочек, смею вас заверить, что девицы более жаждут походить на меня, нежели на своих добродетельных родительниц. Каждой хотелось бы видеть рядом с собой такого кавалера, как вы, со шляпкой в руках.

– Соня, вы всё столь же неотразимы, и я бы сказал, что ваше очарование стало болезненно-сладким, но боюсь, что такие слова покажутся вам неуместными и чересчур дерзкими. Мне и вовсе не стоило произносить это откровение.

Неверовский говорил так, словно перед ним была не графиня Воронцова-Дашкова, а его давняя прелестная друга, чей взмах ресниц некогда вскружил голову молодому офицеру, заставляя его искать расположения юной девушки.

– Вы всё шутите, Владимир Андреевич, – укорила она собеседника. – Отвечайте, где вы пропадали? Сперва вы перестали писать письма, а оказавшись в Москве, я узнаю, что вы отправились в этот ужасный Хивинский поход. Мои друзья исправно нашёптывали о вас самые невероятные истории, но все, как одна, оказались слишком занимательными, чтобы в них верить. Или, быть может, стоило? – графиня убрала непокорную прядь за ухо и вскинула подбородок.

Эти слова заставили Неверовского ощутить если не пропасть, то целую горную цепь, что пролегла между ними за эти годы. После её замужества и скорого отъезда за границу их связывали лишь письма и обрывочные слухи друг о друге.

– Обо мне много говорят, но думаю, что большая часть – лишь вымысел, – жёсткая складка пролегла между его бровями, – Но позвольте же сопроводить вас, – князь учтиво предложил опереться на свою руку.

– Я буду рада, если вы составите мне компанию в этой прогулке. Вместе легче противостоять осенней меланхолии.

Лёгкая, почти невесомая ладонь легла на сильную мужскую руку. Он едва ощутил это прикосновение, но его сердце трепетало от этого жеста. В своей жизни князь Неверовский знал многих женщин, некоторых настолько близко, что об этом не принято было говорить, а в приличном обществе даже думать. Но лишь к немногим из них он испытывал ту невероятную тягу, что томила его сердце, тревожила душу и забирала силы. Он называл это увлечением, страстью, порой любовью… но в какие бы слова он не облекал свои чувства, Владимир в конечно счёте всегда избегал женщин, способных пробудить в нём нечто большее, чем плотское желание. Эти женщины казались ему неземными созданиями, что могли повянуть от одного вздоха и погибнуть от неосторожного прикосновения. Сонечка!… Она, несомненно, была способна тронуть сердце. Рядом с ней можно было забыть о прожитых годах, хотелось вновь с пылкой страстью совершать безрассудные подвиги. Владимиру нестерпимо хотелось улыбаться и кружить Сонечку в воздухе, как это было прежде, но всё же… Он помнил минувшие девять лет, и он, и она – многое изменилось.

– Я сознаюсь, что действительно не искал встречи с вами, хотя мельком слышал о вашем возращении в Россию, но ваша кокетливая шляпка спутала все карты. И к вашему величайшему сожалению должен сообщить, что отныне я намерен докучать вам и вашему дражайшему супругу своими визитами. – Неверовский улыбался, и Соне чудилось в его улыбке что-то хитрое, непростое, не только радость от обещанной встречи.

– А я к вашему величайшему сожалению, должна сообщить, что не намерена вас от этого удерживать, – засмеялась она, взглянув на собеседника. – Неужели вы думали, что я откажу себе в удовольствии видеть вас? Помилуйте, во всей Москве не найдётся и десятка приятных людей, да и хорошие беседы редко ведутся на бегу.

– Я боюсь наскучить не столько вам, сколько вашему супругу, – отвечал князь, аккуратно снимая с плеча графини пожухлый осенний лист, – надеюсь, вы не забыли, что я могу быть чересчур навязчивым. – Он покрутил листком перед своим лицом, загадочно наблюдая за ним, – хотя я думаю, что об этом было бы приличнее забыть, – его глаза смеялись, внутри него неудержимой волной нарастало ощущение счастья, которым хотелось поделиться.

– Дети видят Ивана Илларионовича раз в месяц, а я и того реже, – невольно резко ответила графиня, сжимая локоть князя. – Ах, как же я по вам скучала! Скажите мне, почему мы видимся так редко?

– Потому что Петербургу вы предпочти Париж.

Неверовский усмехнулся, но горечь в голосе Софьи, когда она говорила о муже, не ускользнула от его внимания. Конечно, глупо было питать иллюзии, будто брак юной, чистой и Сонечки Нарышкиной и Иваном Воронцовым, чью голову уже тронула седина, заключен по любви. Однако Владимиру не раз твердили как «Отче наш»: если между супругами нет любви, взаимоуважение – непреложная обязанность. «Можно привыкнуть, даже научиться любить. Мы не животные и должны следовать за разумом, а не за нихзменными инстинктами», – назидательно вещала тетушка, поправляя очки на своем длинном, остром носу. Владимир не пылал к тётке нежными чувствами, но питал должное уважение. Проникшись болью своей нежной сердцу подруги, Владимир легонько сжал её хрупкую ладонь, без слов заверяя, что он всё понял и более не коснётся этой темы. Но в душе он боролся с водоворотом своих чувств. Глядя на лицо Софьи Ивановны, когда она говорила об отце своих детей, он осознал, что не хотел бы, чтобы княжна Елена Вяземская когда-нибудь вот так же отзывалась о нём, с трудом скрывая равнодушие. Владимиру не хотелось, чтобы к нему привыкали, мирились с его присутствием, довольствуясь лишь уважением. Ему хотелось любви, всепоглощающей, истинной, и самому жаждать её в ответ. Но если он так страстно этого желал, почему бежал? Потому что некогда любовь Марии принадлежала герцогу Стрелицкому, и он силой вырвал её из чужих рук.

– Вы все ещё пишите стихи? – неожиданно спросил Владимир, вспомнив тот день, когда он застал Сонечку за этим занятием. Она сердито барабанила пальчиками по столу, силясь подобрать рифму к какому-то слову, и её носик при этом забавно морщился. Тогда княжна вспыхнула от его смеха, и он долго вымаливал прощение, а потом еще дольше упрашивал позволить прочитать неоконченные строки. Тот день был одним из самых светлых в его памяти; в ту минуту ему казалось, что он безумно влюблён в неё и лишь посторонняя сила в лице гувернантки смогла уберечь его от опрометчивого признания.

Постепенно разговор, как то часто бывает между родственными душами, перетёк в непринужденную беседу. Владимир с упоением внимал графине, и спустя несколько минут ему чудилось, будто вся его жизнь протекала в тихом, размеренном ритме их милой беседы. Он забыл об усталости и тревогах, не помнил о тяготивших его проблемах и совершенно потерял счёт времени. Он уподобился путнику, случайно набредшему на студеный родник в прохладной тени леса в знойный летний день, и не мог насытиться живительной силой её слов. И подобно измученному страннику, князь не желал покидать этот райский уголок, где его душа обрела неожиданное умиротворение. Но время было неумолимо, и осеннее солнце, щедро расточавшее тепло, последними лучами коснулось верхушек деревьев. Неверовский заметил, как дрогнула рука графини, и она бросила мимолетный прощальный взгляд навстречу уходящему дню. Князь повторил её жест и ощутил нежное прикосновение небесного светила, словно прощавшегося с миром до следующего утра.

– Прощайте, Соня, – Владимир произнес два простых слова и звуки повисли в воздухе, словно он стал вязким, осязаемым. Неверовскому на миг показалось, что он может забрать слова назад, и, не в силах упустить этот шанс, он тот час же добавил: – Ждите меня в четверг в послеобеденное время. Я… я приду, – Владимир выпустил руку графини, и всё вмиг оборвалось. Воздух, время, всё вокруг снова стало привычным. – Вы ведь позволите?

Когда Неверовский выпустил её руку, Софья Ивановна вдруг ощутила тревогу. Она испугалась этого мига, своих мыслей и чувств. Она смутно осознавала, что не мыслит жизни без их следующей встречи, что бы ни случилось в итоге. Она знала, что виной всему – прошлое и та особенная власть, которую всегда имел над ней этот мужчина. Соня встречала множество людей красивее, умнее, интереснее его; влюблялась куда более страстно, чем в январе тридцать второго – так безрассудно, что Иван Илларионович Воронцов порой выходил из себя и врывался в женскую часть дома, чтобы потопать ногами и пригрозить легкомысленной ветренице; но всё было тщетно. Сама умевшая и любившая властвовать над другими, безраздельно и ласково подчиняя их своему очарованию, не приемлющая грубого насилия над чужими сердцами и душами и, вместе с тем, всегда получающая желаемое, блистательная графиня Воронцова-Дашкова прекрасно понимала, что была бы всего лишь марионеткой в умелых руках князя Неверовского. Была бы – если бы он захотел, а она согласилась…

«Позволить?.. Что позволить?.. Ах, это…», – графиня не сдержала лукавой улыбки, подметив про себя, что Володя не слишком-то и изменился; по меньшей мере, в нём осталась эта милая привычка тирана: объявить о своём решении и после поинтересоваться мнением собеседника, ясно давая понять, что поступать князь будет так, как ему заблагорассудится. Её мнение ничего не решит сейчас: она видела в глазах князя твёрдую решимость, граничащую с упрямством, и, наверное, лучше было бы мягко направить разговор на необходимость сначала свести знакомство с графом, а уж потом напрашиваться в гости, но разве она хотела этого?

– Мы живем на Маросейке, в доме Воронцовых-Дашковых, – промолвила она, едва заметно склонив голову, и грациозно ступила в карету.

Лошади уносили графиню прочь, унося с собой и его мечты, и несбывшиеся желания. Неверовский застыл, невидящим взором провожая удаляющийся экипаж. До боли знакомое чувство… сколько раз оно уже терзало его душу! Владимир знал, что частица его сердца навеки останется в тонких, трепетных пальцах Сонечки… Но стоило карете скрыться за поворотом, как перед его внутренним взором возник лик другой женщины, словно тень из прошлого.

«О, Мадонна, теперь ты будешь преследовать меня до скончания века?»

Дружба – больше, чем талант

Так неспешно проходило время. Каждый четверг Неверовский находил спокойствие в доме на Маросейке, в остальные же дни всецело посвящал себя заботам поместья, разделяя бремя управления с отцом. Но и такая размеренная жизнь продолжалась не долго. Однажды, серым утром, когда воздух звенел прощальной песней улетающих птиц, в имение Неверовских прибыл гонец из столицы. Запечатанный сургучом конверт с гербом Империи хранил в себе весть о том, что Владимир Андреевич Неверовскийм, за доблесть, проявленную на полях брани, возведён в чин штабс-капитана и удостоен ордена Святого Владимира. Эта новость, словно удар грома среди ясного неба, расколола хрупкий мир князя. Снова всплыла память о Хиве, потопив надежды на спокойную жизнь. Пора было возвращаться в Петербург.

Столица манила и пугала одновременно. Она представлялась Неверовскому золотой клеткой, где блеск балов скрывал гниль интриг, а в улыбках льстецов таился смертоносный яд зависти. Сборы были недолгими. Прощаясь, Андрей Николаевич крепко обнял сына, напутствуя: «Служи честно, Володя и помни: честь офицера дороже самой жизни».

Бричка мчала Неверовского навстречу судьбе, сквозь осенние пейзажи, окрашенные в багряные и золотые тона. В голове, как осенние листья, сорванные ветром, кружились мысли. Дорога длиной в целую неделю тянулась бесконечной нитью, прерываемой лишь краткими передышками на почтовых станциях и в пыльных постоялых дворах. И вот, когда до Петербурга оставалось два дня пути, князь, коротавший вечер в придорожном трактире за игрой в бильярд, услышал знакомый голос. Это был Константин Сумароков, закадычный друг со времен юнкерских училищ.

– Володя, старина! Вот так встреча! – воскликнул Костя, заключая Неверовского в крепких медвежьих объятиях. – Не поверишь, а я как раз еду к тебе в подмосковное гнездо. Какая досада была бы, разминись мы!

Граф расплылся в счастливой улыбке – столь неожиданной и искренней была эта встреча.