# Канитель: второй уровень

Натан Вольский

Магическое ателье Алисы перестает быть тайной: одно вирусное видео превращает её в городскую сенсацию и привлекает внимание Константина Бессмертных – технократа и внука Кощея. Он предлагает сделку века: превратить штучное чудо в масштабируемую технологию «счастья без боли».

Но за глянцевым фасадом цифрового комфортом скрывается план Чернобога, выкачивающего живую память из природы ради власти над сетью. Лес начинает умирать, а нить, связывающая Алису с лешим Гошей, рвется под гнетом ревности и манипуляций. В финальной битве за души людей – не в темной чаще, а в прямом эфире на миллионную аудиторию – Алисе предстоит выбрать: стать идеальным лицом системы или сделать свой самый сложный, неровный, но честный стежок, способный соединить холодное железо города и живые корни леса.

## Глава 1. Стежок восемнадцатый: Вирусный шов

Ателье жило тихо и правильно, как живут места, в которых кто-то ещё помнит: красота должна греть, а не просто выглядеть. Утром Алиса открыла дверь, перевернула табличку на «ОТКРЫТО» и первым делом проверила: на месте ли клубок с золотой нитью, не пополз ли где узор на обереге, не «потух» ли воздух.

Барсик, как заведено, проверил улицу. Сел на подоконник, расправил усы, нацепил на себя выражение кота, который видел слишком многое и не доверяет никому, кроме паштета и хозяйки. Фикус в углу шевельнул листом, будто потянулся к солнцу, и Алиса на секунду поймала себя на мысли: да, вот так и должно быть. Не идеально, но живо.

До полудня всё шло обычным ходом. Две подгонки, один ремонт молнии, одна клиентка, которая говорила «мне бы здесь чуть ушить» так, будто речь о судьбе. Алиса шила спокойно, без магических фейерверков: она уже научилась, что настоящая работа не кричит о себе.

И всё же воздух иногда тонко звенел. Как натянутая нить. С тех пор, как Чернобог «сохранил игру», Алиса ощущала мир иначе: в городе появилось новое качество тишины. Слишком ровное. Слишком удобное.

Колокольчик над дверью звякнул, но не по-обычному. Не весело, а будто нота была чуть смещена. Фальшивая полутональность, от которой внутри на секунду всё сжалось.

Вошла женщина в больших очках и в чёрной маске, словно пряталась не от вирусов, а от взглядов. На голове кепка, на плечах плащ, в руках чехол с платьем. Двигалась она быстро и осторожно, как человек, который привык, что любая дверь может оказаться сценой.

За ней вошли ещё двое: девушка с блестящим телефоном и парень с пакетом кофе. Они пытались сделать вид, что просто «с друзьями», но их глаза работали иначе: искали ракурс, свет, реакцию.

Барсик с подоконника спрыгнул беззвучно, подошёл к входной дорожке и сел так, чтобы перекрыть путь дальше, если понадобится. Его взгляд был ровный, оценивающий, почти человеческий.

Женщина сняла маску. Алиса узнала её не сразу, но узнала. Лицо, которое мелькало на афишах и в сериалах, голос, который половина страны слышала, даже не зная имени.

Актриса.

Вживую она оказалась меньше, тоньше и… хуже. Не внешне. Внутренне. Словно кто‑то методично соскребал изнутри наждаком всё, что придавало человеку целостность.

– Здравствуйте, – сказала актриса тихо. – Мне вас… посоветовали.

Алиса кивнула.

– Что с платьем?

– Платье… – актриса коротко усмехнулась, но в этом смешке не было юмора. – Платье целое. Почти. Там шов по боку разошёлся, но это мелочь. Мне… – она запнулась, словно на слове стоял замок. – Мне в нём сегодня выходить. Премьера. Прямая трансляция. И у меня… руки.

Она протянула ладони. Алиса увидела дрожь. Мелкую, почти незаметную, но упорную, как электрический ток. Та самая дрожь, которая появляется не от холода, а от страха, который сжёг всю смазку внутри.

– Я не могу остановить, – прошептала актриса. – Я не понимаю, откуда это. Я не пью, я не… – она сглотнула. – Меня будто трясёт изнутри.

Парень с кофе кашлянул. Девушка с телефоном сделала шаг ближе, будто случайно.

– Снимай, – шепнула она так, что слышно было всем, но так, будто никто не должен услышать.

Алиса подняла глаза. Встретилась взглядом с девушкой.

– Не надо, – спокойно сказала она.

Девушка смутилась и сделала вид, что проверяет уведомления. Телефон она, конечно, не убрала.

Актриса достала платье. Платье было дорогим, тонким, будто ткань соткали из света. Цвет глубокий, сложный, почти ночной. На ощупь оно должно было быть мягким и послушным, но Алиса почувствовала другое: ткань словно напрягалась, сопротивлялась. Как живой организм, который держит удар.

Алиса разложила платье на столе, включила лампу. Свет сделал всё честным: шов действительно разошёлся, на пару сантиметров, не страшно. Но вокруг разрыва ткань была как будто «наэлектризована», ворс стоял дыбом, а нитки по краю выглядели не просто порванными, а обожжёнными.

Барсик подошёл, понюхал платье и фыркнул. Потом зашипел в воздух, не на ткань, а чуть выше, над разрывом, в пустое место.

Алиса положила ладонь на платье. И в этот момент у неё в голове всплыло Верино: нить не обманешь. Если дрожит ткань – значит, дрожит судьба.

– Вы боитесь, – сказала Алиса не вопросом, а констатацией.

Актриса опустила голову.

– Да. Я… я боюсь. Не сцены. Я боюсь провала. Боюсь, что забуду текст, что дрогну, что меня увидят слабой. Я… – губы её задрожали. – Я же должна быть идеальной.

Вот он. Идеал. То слово, за которым всегда прячется Чернобог, как таракан за холодильником: невидимый, но вечно там.

Алиса вытащила иглу. Не главную, костяную, а обычную, стальную. С виду. Но она уже умела делать так, чтобы обычное в нужный момент становилось оберегом.

– Сядьте, – сказала она. – Дышите ровно. Только не «как в медитации». Дышите как человек. С ошибками.

Актриса села. Плечи у неё были как натянутые струны. Алиса выбрала нить. Не чёрную и не в тон ткани. Взяла тёмно-синюю, почти незаметную. Цвет ночного неба перед грозой. Цвет, в котором есть страх, но есть и сила.

Она сделала первый стежок. И почувствовала, как вместе с иглой в ткань уходит что-то лишнее. Не нитка. Напряжение. Как будто платье было не одеждой, а кожей, и Алиса зашивала не боковой шов, а разрыв в самой границе между «держусь» и «сейчас развалюсь».

Второй стежок. На пальцах актрисы дрожь усилилась. Она всхлипнула, как человек, которого отпускают после долгого удержания.

– Сейчас будет хуже, – тихо предупредила Алиса. – Потому что страх не любит, когда его трогают. Он начинает кричать. Дайте ему покричать.

Третий стежок. Воздух в ателье стал плотнее. Лампа мигнула. Фикус дрогнул листьями. Барсик насторожился и поднял шерсть на загривке.

Четвёртый.

Пятый.

У Алисы в ушах зазвенело. Не от усталости. От того, что рядом было что-то ещё. Невидимое, но присутствующее. Как наблюдатель в тёмном зале, который не хлопает, а записывает.

– Ты не обязана быть идеальной, – сказала Алиса, не поднимая головы. – Идеальные ломаются без звука. Ты должна быть живой. Живые дрожат. Живые ошибаются. Живые встают и продолжают.

Она затянула узел. Не просто узелок на нитке. Узел смысла.

И тут дрожь в руках актрисы вдруг оборвалась, как будто кто-то выключил ток. Женщина посмотрела на свои ладони. Пальцы были ровные. Тихие. Послушные.

Она подняла глаза на Алису. И в них, впервые за весь разговор, появилось не напряжение, а… слёзы. Тёплые, человеческие.

– Я… – она сглотнула. – Я снова чувствую. Я не знаю, что вы сделали.

– Я просто зашила, – сказала Алиса устало. – Всё остальное вы сделали сами.

Актриса встала. Взяла платье осторожно, будто оно теперь стало святыней.

– Сколько я вам должна?

Алиса назвала обычную цену. Актриса вздрогнула.

– Это… это мало.

– Достаточно, – спокойно ответила Алиса.

Девушка с телефоном всё это время держала экран так, будто «не снимает», а что-то показывает в телефоне своему парню. Но Алиса видела отражение. И Барсик видел.

Когда актриса ушла, в ателье стало тихо. Слишком тихо. Девушка с телефоном задержалась у двери на секунду, улыбнулась Алисе так, как улыбаются не люди, а подписчики.

– Это было мощно, – сказала она. – Вы волшебница. Я выложу? Там лица почти не видно.

Алиса посмотрела ей прямо в глаза.

– Не надо.

– Но это же… вдохновляет!

– Вдохновляет, – согласилась Алиса. – И заражает словно вирус. Порой это неотличимо.

Девушка пожала плечами, и они вышли. Барсик проводил их взглядом, который мог бы прожечь бетон.

День закончился поздно. Алиса устала, будто она только что выдержала серьёзную схватку. Она закрыла ателье, пошла наверх, в свою маленькую комнату над мастерской, где стоял ноутбук для бухгалтерии и выживания.

Телефон завибрировал.

Потом ещё раз. Потом без остановки.

Сообщения сыпались, как град по крыше.

Ссылки. Отметки. Уведомления.

Она открыла одно. На экране был ролик. Её руки. Платье. Актриса. Крупный план дрожащих пальцев и момент, когда дрожь исчезает. И подпись.

«В Москве есть ателье, где шьют не только одежду. Девочка исцеляет души при помощи иглы. Финал вас удивит».

Просмотры росли прямо на глазах. Тысячи. Десятки тысяч. Сотни тысяч.

Сеть подхватила видео и понесла, как щепку в паводок.

Кто-то писал: «это постановка». Кто-то: «гипноз». Кто-то: «магия». Кто-то: «шарлатаны». Кто-то: «мне тоже надо».

Алиса закрыла ноутбук. На секунду ей стало плохо, как от слишком яркого света.

– Вот и всё, – прошептала она. – Началось.

Ночью она проснулась не от звука, а от ощущения. Барсик стоял на кровати. Не лежал, не мурлыкал. Стоял на всех четырёх, вытянув шею, и смотрел в пустой угол комнаты, туда, где не было ни шкафа, ни окна.

Из его горла выходил низкий, глухой рык. Такой, каким коты в нормальной жизни не рычат. Это был звук стража, который видит чужого. Алиса села. Холод пробежал по коже.

– Что там? – спросила она шёпотом, хотя понимала: если спросила, значит, уже знает.

Ноутбук на столе, закрытый, вдруг сам собой ожил. Экран вспыхнул чёрным, будто открылся глаз.

Побежали зелёные строки, как тогда. Только теперь текст был другим. Хуже.

SYSTEM: New user detected. (СИСТЕМА: Выявлен новый пользователь).

SYNC: Viral stitch uploaded. (СИНХРОНИЗАЦИЯ: Вирусный стежок загружен).

STATUS: Spread optimal. (СТАТУС: Распространение в норме).

NOTICE: Fear protocol activated. (ВНИМАНИЕ: Запущен протокол страха).

И в самой нижней строке, будто чья-то подпись, появилась короткая фраза, не компьютерная, человеческая.

«Красиво зашила. Теперь посмотрим, сколько выдержит».

Барсик зарычал громче и сделал шаг к углу, как к врагу.

И в этот момент Алиса увидела: в углу, там, где сходились две стены, воздух дрогнул, как экран при плохом сигнале. На секунду проступила тёмная фигура, не полностью, намёком: капюшон, пустота вместо глаз, и тонкая белая линия улыбки.

Потом всё исчезло. Но запах остался.

Запах жжёной проводки и холодной пустоты, которой не бывает в тёплой комнате.

Алиса медленно встала, нащупала в ящике стола иглу. Не стальную. Костяную, Верину, главную.

– Вирусный шов, значит, – прошептала она, не отводя взгляда от угла.

Барсик повернул голову к ней, как будто спрашивал: «Будем бить или будем ждать?»

– Не ждать, – сказала Алиса тихо. – Никогда больше не ждать.

И где-то далеко, за стенами, город продолжал листать ролик, не подозревая, что только что стал частью чужого ритуала. Не злого по форме. Удобного. Вирусного.

И Чернобог, который не любил чувств, но любил охваты, впервые за долгое время был по-настоящему доволен.

## Глава 2. Стежок девятнадцатый: Константин Бессмертных входит без стука

Утро после «вирусного шва» началось так, будто город решил сделать вид, что ничего особенного не произошло, но не смог.

Алиса открыла ателье и сразу почувствовала: воздух стал шумнее. Не в смысле звуков – в смысле людей. Даже когда улица ещё не забилась машинами, отовсюду тянулись невидимые нитки внимания: взгляд из окна напротив, чужая мысль из проходящего мимо, ожидание из телефона в кармане, который вибрировал от сообщений, как пойманная рыба.

Барсик занял пост у витрины. Он теперь смотрел на мир с особой строгостью, будто ему выдали новые полномочия. Кот не любил популярность. Популярность, по его мнению, пахла слишком многими руками и слишком большим количеством чужих эмоций.

К полудню Алиса уже успела отказать трём «продюсерам» (один из них был просто парень в худи, который называл себя «креатором»), двум журналисткам, одной женщине, которая требовала «зашить ей страх старости срочно, я плачу» и одному мужчине с горящими глазами, который уверял, что Алиса «избранная» и должен быть «донат на миссию».

Алиса держалась ровно, улыбалась там, где надо, и не давала себе сорваться в злость. Но внутри всё время чувствовала тонкое, противное покалывание, как от синтетики. Будто её место – не дом и не мастерская, а сцена.

Она только успела присесть за стол, расправить кусок ткани и взять иглу, как колокольчик у двери звякнул.

Не громко.

Так, как звенят дорогие вещи: без усилия, но с весом.

Барсик сразу перестал моргать.

Дверь не распахнулась. Дверь просто оказалась открытой, словно её не открыли, а «разрешили быть открытой».

Вошёл красивый молодой мужчина. Ни охраны, ни свиты – только он один. Пальто глубокого тёмного оттенка сидело идеально: не пылилось, не искажало линию плеч. Он двигался без лишней суеты, с невозмутимым спокойствием человека, который держит в кармане график чужих жизней и лишь сверяет пункты.

И всё же Алиса заметила странность: когда он вошёл, проходящие мимо окна люди на секунду замедлились. Не остановились. Не оглянулись. Просто шаг стал мягче, как будто город сам по себе сделал ему коридор. Возможно, охраны и нет вовсе, но чувство, что она есть, никуда не исчезает.

Барсик встал, шагнул вперёд и сел между гостем и Алисой, как шлагбаум. Усы – вперёд. Хвост – неподвижен. Взгляд – приговор.

Мужчина посмотрел на кота внимательно, не с брезгливостью и не с умилением. С оценкой.

– Страж, – произнёс он тихо. И это было не «какой милый котик». Это было «вижу систему безопасности».

Алиса не встала. Она не любила, когда её пытаются поставить в позицию «я к вам пришёл, вы обязаны». Она осталась сидеть, только иглу положила на стол так, чтобы рукой можно было взять быстро.

– Здравствуйте, – сказала она. – Чем могу помочь?

Мужчина улыбнулся. Улыбка была ровная, тёплая, отработанная до совершенства. Но глаза… глаза были слишком спокойные. В них не было той суетной человеческой дрожи, которая выдаёт живое.

– Константин Бессмертных, – представился он.

Фамилия легла в помещение как тяжёлый узел. Не громко. Но так, что ткань на столе будто чуть натянулась. Алиса это почувствовала пальцами.

Барсик тихо, почти неслышно, выдохнул. Не шипение и не рык. Предупреждение.

– Я знаю, – сказала Алиса.

– Конечно, знаете, – мягко согласился Константин. – Вы теперь очень… заметны.

Он оглядел ателье так, как люди оглядывают не помещение, а продукт. Не оценивая красоту – оценивая потенциал. При этом взгляд его был вежливый. Он не делал ничего явно неприятного. Просто всё вокруг него становилось чуть более «оформленным», будто в комнате включили невидимый фильтр «порядок».

– Я пришёл без предупреждения, – сказал он, будто извиняясь. – Потому что предупреждения не работают в эпоху вирусных роликов. Всё происходит быстрее. И лучше успеть договориться до того, как вас разорвут на цитаты.

Алиса подняла бровь.

– Договориться?

Константин сделал шаг ближе, остановился на расстоянии, где уже начинается личное, но ещё можно назвать деловым. На стол он положил узкую коробку. Не бросил. Не «вручил». Просто поставил так, будто эта коробка и должна тут лежать, по закону вещей.

– Вы вчера зашили человеку дрожь, – сказал он спокойно. – Не руками. Смыслом. И это увидели сотни тысяч.

– Это было снято без моего разрешения.

– Конечно, – кивнул он. – И это проблема. Но это и шанс. Он говорил «проблема» и «шанс» одинаковым тоном. Как человек, который не переживает, а управляет.

– Вас начнут дёргать, – продолжил он. – Будут просить, умолять, угрожать, пытаться купить. Появятся копии. Подделки. Шарлатаны. Секта «игла спасёт мир». И в этом шуме вы либо исчезнете, либо… станете системой.

Слово «система» Алисе не понравилось. Оно было серым.

– Мне не нужна система, – сказала она. – Мне нужно шить и помогать людям, насколько это в моих силах.

Константин чуть наклонил голову, будто ему привели хороший аргумент, и он его уважает.

– Именно, – ответил он. – Вам нужно шить. А чтобы шить, вам нужна инфраструктура. Команда. Площадка. Контент-упаковка. Юристы. Охрана, кстати, тоже. Но не такая, что стоит у двери с рацией. А такая, что стоит за вами законом, контрактом и правильным светом в кадре.

Барсик поднял губу так, что мелькнул клык.

– Он не любит слово «кадр», – сухо заметила Алиса, кивая на кота.

Константин едва заметно улыбнулся.

– Умный кот. Но даже умный кот не отобьёт толпу.

Он открыл коробку. Внутри лежала катушка ниток. С виду – просто катушка. Красивый пластик, гладкий, как новая вещь. Но Алиса сразу увидела: это не пластик. Это что-то, что подделывается под пластик. Слишком правильное. Слишком чистое. И на поверхности – еле заметный узор, похожий то ли на микросхему, то ли на древнюю вязь. Катушка тихо мерцала, как экран в спящем режиме.

– Это подарок, – сказал Константин. – Не взятка. И не приманка. Инструмент. Умная нить. Она считывает эмоциональный спектр человека рядом и подбирает цвет сама. Вы не будете тратить силы на подбор. Вы будете шить точнее. Быстрее. Эффективнее.

Слово «эффективнее» прозвучало слишком хорошо, чтобы быть безопасным.

Алиса не взяла катушку. Она посмотрела.

– Откуда это? – спросила она.

– Из моей лаборатории, – спокойно ответил он. – Я занимаюсь интерфейсами между человеком и миром. Вы – уникальный интерфейс. Я – человек, который умеет делать интерфейсы масштабируемыми.

Он сказал «масштабируемыми» так, будто это комплимент высшего уровня.

– И что вы хотите взамен? – спросила Алиса.

Константин слегка развёл руками.

– Партнёрство. Не продажу. Не «контракт с дьяволом», если вы об этом. Я не Чернобог.

Слово «Чернобог» прозвучало слишком легко. Человек, который не должен знать, произнёс его без паузы. Алиса внутренне подобралась.

Константин заметил это и добавил мягче:

– Я знаю, что у вас… нестандартная биография. И что вы были на границе вещей, где лучше не бывать. Поэтому говорю прямо.

Он постучал пальцем по коробке.

– Вы умеете делать чудо. Но сейчас чудо стало вирусным. Если вы не возьмёте это в руки, оно начнёт жить без вас. И вы увидите, как ваше ремесло превращают в дешёвый трюк.

Алиса почувствовала, как в груди поднимается злость. Потому что он был прав. Чуть-чуть. Опасным количеством «чуть-чуть».

– И что за партнёрство века? – спросила она, холодно.

Константин кивнул, будто ждал именно этой формулировки.

– Студия. Команда мастеров. Вы – лицо, но вы же и главный автор. Контракты с театрами, кино, фондами. Эфиры, но не как цирк. Как образовательный проект. Чтобы люди снова почувствовали, что ручной труд – это не «бедность», а язык мира. Мы сделаем формат. Мы защитим вас от идиотов. И да… – он чуть прищурился, – вы спасёте больше людей, если будете в эфире.

Слова были красивыми. Слишком гладкими. Как идеальная строчка на ткани, которая почему-то не греет.

Барсик внезапно подошёл ближе и ткнулся носом в коробку. Понюхал катушку. И сразу отдёрнул голову, как от запаха озона.

Кот не зашипел. Он сделал хуже: он отвернулся и сел спиной к подарку. Так Барсик выражал презрение высшей категории.

– Он против, – сказала Алиса.

– Он не понимает, – спокойно ответил Константин. – Коты вообще ревнивы к новым вещам.

И тут Алиса увидела то, что заставило её замолчать.

На внутренней стороне коробки, там, где глаз человека обычно не задерживается, было что-то вроде крошечного знака. Не логотип. Не серийный номер. А метка. Тонкая, как укол иглой. Её можно было принять за декоративную царапину, но Алиса уже знала, как выглядят «царапины», которые оставляют на судьбе.

Метка была похожа на маленькую, идеально ровную косточку.

И на секунду ей показалось, что эта косточка шевельнулась, как живое.

– Это что? – тихо спросила Алиса, не глядя на Константина.

Он посмотрел на неё с интересом.

– Вы видите больше, чем должны видеть, – сказал он. Не отрицая. Не оправдываясь.

– Это метка, – произнесла Алиса.

– Это защита, – поправил он мягко. – Чтобы катушка не попала не в те руки. Чтобы её не украли. Это стандарт.

«Стандарт» в устах такого человека звучал как приговор. Алиса медленно подняла глаза.

– Вы пришли ко мне, потому что я «вирусно» зашила дрожь. Или потому, что вы знали обо мне раньше?

Константин не отвёл взгляд. Он выдержал паузу так, как выдерживают паузу на сцене: чтобы зритель сам додумал самое важное.

– Я пришёл, потому что в городе появился редкий сигнал, – сказал он наконец. – И этот сигнал нельзя игнорировать. Я уважаю силу. А вы сильная.

Это могло бы звучать как комплимент. Но прозвучало как заявление права.

В этот момент в кармане у Алисы завибрировала пудреница. Та самая, «зеркало-скайп», которую Вера когда-то оставила ей на всякий случай.

Алиса достала её, открыла. На зеркальной поверхности на секунду появилось лицо Веры, но не полностью, как будто связь пробивалась через помехи. И рядом с Верой мелькнуло зелёное-камуфляжное: Яга тоже была там, наклонялась в кадр.

– Алиса, – голос Веры был тихий, но острый. – Кто у тебя?

Алиса, не опуская взгляд с Константина, ответила так же тихо:

– Гость.

Яга в зеркале прищурилась.

– Ох, – протянула она. – Я чую «гостя». Пахнет дорогим парфюмом и кладбищенской прохладой.

Константин посмотрел на пудреницу. Не удивился. Только уголок его губ чуть дрогнул, будто он увидел интересную функцию.

– Связь через зеркала, – сказал он. – Красиво. Старое решение. Надёжное.

Яга в пудренице наклонилась ближе.

– Эй, ты, в пальтишке! – гаркнула она так, что Барсик дёрнул ухом. – Не лезь к нашей девке с «партнёрством века». Я такие партнёрства в молодости в ступе возила, потом неделю отмывала!

Константин посмотрел прямо в зеркало.

– Ядвига Петровна, – произнёс он ровно, будто давно знал имя. – Я не враг.

– Все так говорят, – отрезала Яга. – А потом у нас в лесу то мох пластиковый, то коровы газировку дают вместо молока.

Вера в зеркале подняла руку, останавливая Ягу.

– Алиса, – сказала Вера. – Не бери в руки то, что не знаешь, чем завязано.

Алиса молча закрыла пудреницу.

Константин не комментировал. Он только аккуратно закрыл коробку и сдвинул её чуть ближе к Алисе, но не настолько, чтобы это выглядело давлением.

– Вы можете отказаться, – сказал он. – Я не требую ответа сейчас. Но я скажу последнее.

Он наклонился чуть ближе, и Алиса почувствовала запах: не парфюм. Что-то другое, холодное и сухое. Как воздух из старого сундука, где хранят то, что должно было разложиться, но почему-то не разложилось.

– Ваша работа стала публичной, – произнёс Константин тихо. – Хотите вы этого или нет. Вопрос теперь не «быть или не быть в эфире». Вопрос: кто будет держать нить. Вы – или те, кто потянет её в свою сторону.

Он выпрямился.

– Катушка поможет вам. И да… – взгляд его скользнул к Барсику, – стражу вашему она тоже не понравится. Это нормально. Стражи не любят перемены.

Он сделал шаг к двери. И в этот момент Алиса заметила ещё одну деталь: дверь не скрипнула. Не щёлкнул замок. Как будто дом сам его выпустил, не споря.

На пороге Константин обернулся.

– У вас редкий дар, Алиса. Не отдавайте его бесплатно. Бесплатно его всё равно возьмут.

И ушёл. Колокольчик звякнул снова, но уже почти нормально. Почти.

В ателье повисла тишина, в которой слышно было, как работает холодильник в соседнем кафе, как шевелится лист фикуса, как Барсик медленно, тяжело дышит.

Алиса смотрела на коробку.

Не потому что хотела. Потому что коробка будто смотрела на неё в ответ. Барсик подошёл, сел рядом с коробкой и уставился на неё, не моргая. Потом медленно поднял лапу и очень аккуратно, без злости, без игры, сдвинул коробку со стола на пол. Коробка упала мягко, почти бесшумно, как будто сама не хотела шуметь.

Но Алиса увидела главное. В месте, где коробка стояла, на столешнице осталась крошечная зелёная пылинка.

Не трава. Не земля. Сухая, ровная, блестящая. Пластиковая.

Алиса медленно втянула воздух.

– Понятно, – сказала она

## Глава 3. Стежок двадцатый: Лес ревнует

Сегодня в ателье пахло правильно.

Лаванда в банке у кассы, кофе на донышке кружки, свежая ткань, мел, чуть-чуть утюжного пара и ещё то неуловимое, чего в торговых центрах не бывает никогда: тёплый запах смысла. Будто здесь не деньги зарабатывали, а возвращали людям их человеческое лицо.

Барсик сидел на подоконнике, как всегда, важный и строгий. С улицы в окно глядели Патриаршие в своей будничной столичной красоте: машины, ноги, лица, витрины. Мир шёл мимо, не очень-то подозревая, что в двух шагах от него теперь чинят не только рукава, но и трещины в душе.

Алиса дошивала подкладку в пальто. Пальто было серое, офисное, из тех, что носит человек, которому всё время холодно, хотя батареи горячие. Клиентка ушла уже минут десять назад, но Алиса не любила оставлять работу «на потом». У неё после Канители «потом» стало словом подозрительным.

Она потянула нить, затянула узелок и вдруг почувствовала странное.

Не иглой. Кожей.

Как будто кто-то снаружи подошёл к двери и поднёс к щели не лицо, а лес. Не запах леса. Сам лес.

Барсик перестал мурлыкать. Усы у него дёрнулись, глаза сузились, хвост медленно пошёл туда-сюда, как маятник. На секунду кот стал похож не на домашнего, а на какого-то древнего зверя, которому дали квартиру в Москве в обмен на службу.

Колокольчик над дверью не звякнул. Дверь просто приоткрылась, будто сама не решила, можно ли впускать то, что за ней стояло.

И вошёл Гоша.

Не в том виде, в каком он был в лесу, с листьями в волосах и корой в голосе, а будто чуть «приспособленный» под город: куртка тёмная, ворот поднят, на запястье какие-то браслеты, похожие на модные, но, если приглядеться – сплетённые из тончайших корешков. Волосы собраны, но не до конца: всё равно из них торчала одна маленькая веточка, упрямая, как его характер.

Он остановился на пороге, вдохнул и скривился.

Город был ему как химия на язык.

Алиса улыбнулась непроизвольно. Сердце дёрнулось, как нитка, которую потянули из ткани.

– Ты… сам пришёл? – спросила она тихо. – Через асфальт?

– Я не «сам», – ответил Гоша, глядя на неё разноцветными глазами. – Я по нитке. По твоей. Она тянет. Она зовёт. А ещё… – он сделал шаг внутрь и чуть тише добавил: – Лес беспокоится. Не просто так.

Барсик поднялся, потянулся и, не торопясь, как хозяин, подошёл к Гоше. Понюхал. Секунду подумал. И вдруг боднул лбом его колено, словно ставил печать: свой.

Гоша чуть удивлённо опустил руку и погладил кота по загривку.

– Страж твой… не шутит. Видит больше, чем люди.

– Он у меня главный по безопасности, – попыталась пошутить Алиса, но шутка вышла натянутой.

Она чувствовала, что Гоша пришёл не за лаской и не за чаем.

Гоша медленно прошёл в глубь ателье. Он ничего не трогал руками, но Алиса видела: он «слушает» пространство, как слушают дерево по стволу – живое или сухое. Встал у стены, где стоял фикус (живой, настоящий, не декоративный), и фикус будто выпрямился, словно встретил начальство.

Потом Гоша опустил взгляд на пол. Плитка была новая, светлая, дорогая. Алиса ею гордилась: выбрала сама, уложили хорошо, без щелей, без «гуляющих» углов. Чисто, крепко, по-московски. Но теперь, прямо у плинтуса, в стыке между плиткой и стеной, проступало что-то странное.

Сначала казалось – тень. Потом – пятно. Потом – как будто тонкая зелёная бахрома.

Алиса наклонилась.

– Мох? – неуверенно сказала она. – Откуда здесь мох? Тут же сухо.

Гоша присел, провёл пальцами по «зелени» и резко отдёрнул руку, будто обжёгся.

На подушечке пальца осталась не влага и не земляная крошка, а гладкая, холодная пыль. Как микропластик. Как стёртая с дешёвой игрушки крошка.

– Это не мох, – сказал Гоша очень ровно. И чем ровнее был его голос, тем страшнее становилось.

Он снова прикоснулся, осторожнее. Зеленоватая бахрома дрогнула и словно «собралась» в рисунок: ровные, одинаковые чешуйки, как у искусственной ёлки. И блеснула едва заметным неоновым отливом, который в природе не встречается.

– Неправильные корни, – тихо произнёс он. – Мёртвое, которое притворяется живым. Пластиковое.

Алиса почувствовала, как внутри у неё что-то сжалось. Не страх даже. Стыд. Такой, который приходит, когда понимаешь: ты впустил гадость в дом не потому, что тебя силой заставили, а потому что ты отвлёкся.

– Может, это просто… – начала она, подбирая слова. – Может, это реагент с улицы? Зелёная краска? Или… не знаю… плесень?

Гоша поднял на неё глаза. В зелёном было гневно, в карем – больно.

– Вера говорила: в городе технологии режут живое. Но это… это не просто город. Это след. Чужой след.

Он встал и прошёл вдоль стены, как хищник, который ищет слабое место в заборе. Плитка под его шагами на секунду казалась чуть влажной, будто под ней дышала земля. Но «дыхание» было тяжёлым, неправильно ровным.

И тут Алиса заметила ещё одно: тонкие ниточки «зелени» появлялись не только у плинтуса. Они ползли к ножке стола, где стояла швейная машинка, и цеплялись за тень от стула.

Барсик снова зарычал, и звук был такой, будто кот ругается на электричество.

– Это откуда-то пришло, – сказала Алиса, стараясь держаться. – Но мы уберём. Я сейчас… я…

Она машинально потянулась к щётке, к тряпке, к бытовому. У неё это всегда работало: если что-то страшно, делай простое. Стежок за стежком, уборка за уборкой.

Гоша перехватил её руку. Не грубо. Крепко.

– Не трогай. Ты не понимаешь.

– А ты понимаешь? – вспыхнула Алиса, и голос её вдруг стал не «городской ведьмы», а просто уставшей девушки, которая много тащила на себе и вдруг столкнулась с ещё одной проблемой. – Гоша, я здесь работаю. Я не могу закрыть ателье из-за… из-за кусочка пластика

– Из-за кусочка? – повторил он, и в этом слове было презрение к самой идее «кусочка», когда речь о корнях.

Он отпустил её руку. Глаза у него потемнели.

– Ты впустила сюда не просто «пластик». Ты впустила правила, по которым этот зелёный пластик растёт.

Алиса нахмурилась.

– Какие ещё правила?

– Такие, – сказал Гоша, и голос у него стал почти лесным, шершавым. – Здесь всё должно быть «красиво», «быстро» и «масштабируемо». Здесь даже твоя магия становится услугой. Рекламой. Контентом.

Алиса вздрогнула.

– Я не делаю контент. Я шью людям вещи.

– Ты шьёшь людям души, – резко сказал Гоша. – И город это жрёт. А кто-то научился жрать ещё лучше. Через тебя. Через твоё место.

Слово «кто-то» повисло между ними как тень с именем.

Алиса сразу поняла, о ком он. О Константине. Она не произнесла имя вслух, но у неё дрогнули губы, и Гоша это увидел.

– Он приходил, – сказал леший. Не спросил. Утвердил.

– Приходил, – ответила Алиса, и внутри у неё поднялась злость. Не на Гошу даже. На то, что она снова должна оправдываться. – И что? Он предложил помощь. Деньги. Рекламу. Возможности. Чтобы я могла шить больше. Чтобы я могла…

– Чтобы ты стала витриной, – перебил Гоша.

– Чтобы я перестала выживать, – тихо сказала Алиса, и это было честно.

Гоша замолчал. Тишина в ателье стала плотной, как войлок.

Алиса продолжила, уже жёстче:

– Я устала, Гоша. Я не железная. Я не дерево. Я не могу жить только на «чистом смысле». У меня аренда, налоги, ткань, нитки, клиенты, которым нужно быстро и «как у людей». И я хочу, чтобы это место жило. Я хочу, чтобы я жила.