# Два берега одной реки

Дмитрий Мельников

Глухая провинция, конец 90-х. Два друга Антон и Жека стоят у заиндевевшего окна местного ДК, слушая, как оттуда льётся заветный хит Февраль. Их мир это ржавые гаражи, пьяные разборки и тихий ужас безысходности. Но за стеклом мерцает другая вселенная: музыка, девчонки, свобода. Они клянутся, что попадут туда. Любой ценой.
Одна река, два берега. Один устремится вверх к свету софитов, деньгам и пустому успеху. Другого засосёт трясина мелких преступлений, стыда и одиночества. Но тень прошлого, в лице местного гопника Винни, не отпускает ни того, ни другого. Иногда, чтобы остаться на плаву, приходится сделать выбор, после которого назад дороги нет.
Два берега одной реки это жёсткая, ностальгическая сага о первом взрослом выборе, о дружбе, которая не вынесла испытания жизнью, и о музыке, которая может быть и спасением, и самым дорогим товаром.

## **ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: БЕРЕГА**

### Глава 1. Февраль

Шёл ещё один зимний вечер в глубинке. За окном Дворца культуры, затянутым морозными узорами, будто кружевной пеленой, стояли двое. Ветер, острый и цепкий, гулял по пустой площади, заметая их следы – два ряда чёрных точек, которые вели из тёмных дворов к этому яркому, шумящему острову.

Внутри мигали дешёвые цветные фонарики, и из распахнутых настежь дверей, откуда валил пар, лился тот самый трек – «Февраль» в исполнении Варум и Агутина. Музыка вырывалась наружу урывками, смешиваясь с хрустом снега под ногами и свистом ветра.

Антон прижал ладонь к ледяному стеклу, чувствуя, как холод мгновенно прожигает кожу. Он видел всё в мельчайших подробностях: как кружатся в танце девчонки в ярких кофтах, как смеётся светловолосая Катька из параллельного класса, как парни из «той» компании – те, что постарше, с щетиной и в кожанках, – обнимают их за талии, наклоняясь что-то говорить на ухо. От их сигарет «Парламент» внутри стояла сизая дымка.

– Хорошо им, – прошипел рядом Жека. Его дыхание превратилось в густое облако пара и прилипло к стеклу. – Тепло, музыка, бабы. Настоящая жизнь, а не это… – Он махнул рукой, очерчивая вокруг себя тёмный, холодный мир.

Антон молчал. Он не отрывал взгляда от Катьки. Вчера она на уроке попросила у него ручку, а сегодня уже кружилась в объятиях какого-то усатого придурка.

– Я сказал, хорошо им! – Жека толкнул его локтем, требуя ответа.

– Ага, – буркнул Антон. – Вижу.

– И мы так сможем. Через неделю. Вот увидишь.

Антон, наконец, оторвался от окна и посмотрел на друга. Жека сжал кулаки в тонких перчатках, его лицо, красное от мороза, было искажено непроходимой, почти злой решимостью.

– Как? – усмехнулся Антон. – Нас туда даже близко не подпустят. Ты видел, кто на входе? Нас туда даже близко не подпустят. Ты видел, кто на входе? Те самые дядьки в кожанках. Меня в прошлый раз один за шкирку вынес, как щенка, только потому, что я у входа сигарету докуривал. Сказал: «Мал ещё, сопляк. Иди матери в подол дуй».

— Значит, найдём другой вход. Через окно, через чёрный ход. Или… или под дверью будем слушать. Но мы попадём. Обязательно.

Он говорил так, будто это был не просто план, а клятва. Музыка снова накатила волной – лиричный, пронзительный припев о том, чего нельзя вернуть. Она манила, как огонь в стужу. Им было по шестнадцать, и они уже смутно понимали: здесь, в этом посёлке, застывшем во времени, их ждёт только хорошо протоптанная колея. Ржавая «Ява» в гараже, как у отца Антона, работа на износ, пятничные пьянки у ларька и вечная вонь тушёной капусты в подъезде.

Но там, за стеклом, мерцал другой мир. Мир, где можно было стать кем угодно. Хоть на один вечер.

– Ладно, – Антон швырнул окурок «Примы» под ноги. Он тлел на снегу, оставляя жёлтую проплешину. – Через неделю. Попробуем.

Жека хмыкнул, одобрительно. Ветер резко дёрнул полы его куртки, завыл в телеграфных проводах. Он подхватил слова Антона и унёс через пустырь, туда, где темнели силуэты их пятиэтажки. Завтра всё будет по-другому. Они в это верили.

Они жили напротив друг друга, в квартирах с одинаковой планировкой. Переселились сюда три года назад, когда на месте их старых, покосившихся домов начали строить новую школу. Теперь из окна Антона был виден пустырь, упирающийся в бетонный забор стройки. А из Жекиного – ряд гаражей-ракушек и бескрайний, чёрный лес.

Квартира Антона всегда пахла специфической смесью: отец, слесарь на заводе, приносил запах машинного масла и металла; его спецовка вечно висела в прихожей, как броня. Запах перебивали только кисловатый дух тушёной капусты, которую мама готовила через день. Отцовская гордость – древняя, рыжая «Ява» – стояла в гараже во дворе. Для посёлка это был почти что «Харлей».

Жека жил с матерью. Отца он не помнил – тот исчез, оставив после себя только слухи да пустые бутылки под забором. Их хрущёвка была облеплена отклеивающимися обоями, а мечты о лучшей жизни казались такими же блёклыми, как рисунок на этих обоях.

И откуда они знали эту песню? Их музыкальное образование складывалось из корявых аккордов на гитаре с прогнутым грифом. Её передавали по кругу старшие пацаны, хрипло орущие что-то про «Туман» и «Всё идёт по плану». Гитара была вечно расстроена – последний раз её настраивали, кажется, ещё при Брежневе. А по вечерам начиналось второе отделение: родители, «принявшие для сугреву», пускались в пляс под заезженную пластинку Modern Talking, выменянную кем-то когда-то на три бутылки «Столичной».

Но настоящая музыка жила здесь, за этой стеклянной стеной. Там, где играли на настоящих инструментах, а девчонки пахли не «Красной Москвой», а чем-то неизвестным, дорогим и манящим.

Трек сменился на что-то бодрое, ритмичное. Толпа внутри взорвалась движением.

– Всё, – сказал Жека, отлипая от стекла. На том месте, где было его лицо, осталось мокрое пятно. – Мёрзнем тут как идиоты. Пошли.

– Подожди, – Антон не двигался. Он смотрел, как Катька, запрокинув голову, смеётся, и ему хотелось разбить это стекло, чтобы её смех был слышен здесь, а не как сквозь воду.

– Чего ждать? Всё равно не наши. Пока.

Он сказал это с такой ледяной уверенностью, что Антон вздрогнул. «Пока». В этом слове была вся их юность – злая, нетерпеливая, полная слепой веры в то, что мир можно взломать, если очень захотеть.

Они развернулись и пошли обратно, против ветра. Следы, которые вели к ДК, уже почти замело. Будто их и не было. Будто они и не стояли здесь, прижавшись лбами к холодному стеклу, заключая молчаливый договор с будущим.

Антон и Жека. Именно с этой песни, с этого февральского вечера, началась их история. История, в которой берега одной реки уже начали медленно, почти неуловимо расходиться.

## Глава 2. Тётя Наташа

Суббота. То самое утро, которое должно было всё изменить.

Жека стоял перед зеркалом в прихожей, натягивая китайский пуховик с неестественно торчащими плечами.

– Чё, похож на бодибилдера? – спросил он, вжимая голову в плечи.

– На бодибилдера, которого пару раз уронили, – пробурчал Антон, примеряя новое драповое пальто. Оно висело на нём мешком, пахло нафталином и казалось костюмом для чужой жизни. «Для школы», – сказали родители, выкладывая последние деньги. Теперь оно будет для ДК.

– Хотя бы не как все в этих «бомберах», – защищался Антон, ловя критический взгляд друга.

Решение было принято ещё в среду, но только сейчас, когда часы показывали шесть вечера, оно обрело вес и осязаемость. Сегодня они прорвутся. Любой ценой.

– Деньги есть? – спросил Жека, хлопая себя по карманам.

– Обед на неделю, – мрачно подтвердил Антон, показывая смятую пятерку и горсть мелочи. Школьные обеды превратились в их первый инвестиционный фонд.

Перед выходом они заскочили в соседний подъезд. Не в свой, а в тот, где на первом этаже жил дядька Витя. Он торговал всем, чего не было в ларьке: от батареек, до видеокассет с сомнительным содержанием. А ещё – спиртом. Вонючим, мутным, но спиртом.

Дядька Витя, похожий на помятого боксёра, встретил их в дверях, заслоняя собой полутемную квартирку, откуда пахло котами и старым паркетом.

– Пацаны? – хрипло бросил он, оценивающе оглядывая.

– Нам… того… для сугреву, – выдавил Жека, пытаясь казаться взрослее.

– «Сугреву», – передразнил дядька Витя. – Понимаю. Валите, пока соседи не учуяли.

Через минуту они вышли, крепко зажав в руках завёрнутую в газету бутылку. Жидкость внутри была цвета слабого чая.

– Главное – не нюхать, – с деловой серьёзностью предупредил Жека, засовывая бутылку во внутренний карман куртки. – А то ослепнуть можно.

– А если отравление? – не унимался Антон, чувствуя, как холодеют пальцы. – Мы же не знаем, что он туда намешал.

– Тогда, – Жека обернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый азарт, смешанный с отчаянием, – тогда хотя бы умрём не такими лохами.

У входа в ДК уже толпился народ. Это был не фейс-контроль в современном понимании, а живой, дышащий перегарный фильтр. На посту стояли не охранники, а «дядьки» – местные авторитеты, братва постарше. Они молча смотрели на подходящих, и главным аргументом было не лицо, а содержимое карманов и умение не опускать глаза.

Тёмный, прокуренный тамбур ДК был забит пацанами до отказа. Такими же, как они: недоучками с потёртыми куртками, мечтателями с горящими глазами, теми, кто хотел хоть на вечер почувствовать себя частью чего-то большего. Антон и Жека втиснулись в давку, стараясь не привлекать внимания. Музыка из зала била в уши, смешиваясь с гулким гомоном голосов.

– Слушай, – прошептал Жека, прижимаясь к Антону так близко, что тот почувствовал запах дешёвого мыла. – Бабуля твоя говорила про какую-то тётю Наташу?

Антон кивнул, глотая пыльный воздух. Бабка, бывшая когда-то билетёршей в этом же ДК, на прощание сунула ему в карман мятую конфетку «Мишка на Севере» и прошептала: «Коль клин, спрашивай тётю Наташу. Только смотри, не болтай, от кого».

– Тётя Наташа! – вдруг рявкнул Жека поверх голов, и его голос, сорвавшийся на визг, на секунду перекрыл гул.

Толпа затихла, недоумённо оглядываясь, потом кто-то сзади громко засмеялся.

– Мал ещё, пацан, тётю Наташу искать! – крикнул чей-то хриплый голос.

Но из-за угла, откуда тянуло дешёвым «Красным маком» и перегаром, появилась она. Женщина лет сорока с пышными ярко-рыжими волосами, уложенными высокой начёсанной волной. На ней был потрёпанный кожаный жилет поверх растянутого фиолетового свитера, а в руке – потёртая сумочка на цепочке.

– Чего орете, шкетня? – прищурилась она, оценивая их взглядом, который видел насквозь. – Ишь, губу раскатали. Места нет.

Антон, не сказав ни слова, вытащил из-за пазухи завёрнутую в газету бутылку. Он не протягивал её, просто показывал, как показывают пропуск.

Тётя Наташа внимательно посмотрела на бутылку, потом на их напряжённые лица.

– Откуда?

– От Вити, – честно выпалил Жека.

Тётя Наташа фыркнула, но в уголках её накрашенных губ дрогнуло подобие улыбки.

– Половину – мне. Вторую – дядькам на входе. И чтоб я вас тут больше не видела без дела. Понятно?

Через пять минут они были внутри. Их втолкнули в поток людей, и мир перевернулся. Музыка ударила в виски не просто звуком, а физической волной. Прожектора резали глаза, выхватывая из полумрака мелькающие лица, блеск страз на кофтах, дым сигарет, кружащийся в луче света. Девчонки в обтягивающих джинсах крутились под тот самый «Февраль», а пацаны с сигаретами за ухом косились на новичков. Запах был ошеломляющим: парфюм, пот, спирт, пыль и что-то сладкое, словно жвачка.

– Эй, пацаны! Сюда! – Тётя Наташа махнула рукой из-за колонны.

К ним подошли двое мужчин. Не бандиты с манерами гопников, как они ожидали, а люди вполне интеллигентного вида.

Первый – в аккуратно отглаженных брюках, клетчатом пуловере и с аккуратными чёрными усами, как у героев «Мимино». От него пахло «Столичной» и чем-то техническим, пайкой. Как оказалось позже, это был Серёга – местный звукарь, по выходным подрабатывавший «на входе» за бутылку.

Второй – в слегка мешковатом костюме, явно сшитом для свадьбы, с лицом бухгалтера районной управы. Он не пил, не курил, а смотрел на всех с таким видом, будто вот-вот выпишет штраф за нарушение общественного порядка. Это был Лёха – завхоз ДК и по совместительству «решала», который мог достать что угодно: от кассет с новыми песнями до билетов на концерт в областной центр.

– Это Серёга и Лёха, – представила тётя Наташа, закуривая тонкую сигарету. – Главные тут, после меня. Хотите задержаться – знакомьтесь.

Серёга молча кивнул, внимательно осмотрев их с ног до головы, будто оценивая аппаратуру.

– Гитары нет? – спросил он неожиданно.

– Нет, – растерянно ответил Антон.

– И слава богу. Играть научитесь – сами придёте. А пока… слушайте.

Лёха подал реплику сухо, без эмоций:

– Правила простые: не сорить, не драться, не приставать к девчатам, если не звали. Нарушите – выносим на руках. Навсегда. Всё ясно?

За вторую половину бутылки они купили не только вход. Они купили что-то важнее – шаткий, но реальный шанс. Знакомство.

Тётя Наташа, выпустив струйку дыма, добавила уже более мягко:

– Я тут всех знаю. И всех помню. Если что – ищите меня. Но лучше, чтоб не понадобилось.

Этой ночью, в душном зале провинциального ДК, среди мигающих ламп и чужих, скользящих взглядов, Антон и Жека сделали первый, неуверенный шаг в мир, о котором мечтали.

Они ещё не знали, что Серёга научит Антона сводить треки, а Лёха достанет для него первые настоящие диски. Не знали, что тётя Наташа станет их неофициальной защитой и источником мудрости. И что этот вечер – не конец борьбы, а только начало долгой, сложной игры по новым, неизвестным правилам.

Они стояли, прислонившись к стене, и смотрели на танцпол. Музыка была уже не за стеклом. Она была вокруг, и они были внутри неё. Пока только на самом краю. Но это уже было всё.

– Попали, – тихо, с неподдельным изумлением сказал Жека.

– Попали, – согласился Антон, и в его голосе впервые зазвучала не детская восторженность, а взрослая, твёрдая уверенность.

Они не видели, как тётя Наташа, наблюдая за ними из-за колонны, мотнула головой Серёге:

– Гляди-ка, птенцы. Выживут – орлами станут. Сдохнут – так и надо.

Серёга лишь хмыкнул в ответ, поправляя провод микрофона. Но взгляд его стал чуть внимательнее.

Их история только начиналась

## Глава 3. Без тебя

Время в зале ДК текло иначе – не линейно, а по спирали, от выходных к выходным. Каждую субботу мир за стеклянными дверями становился для Антона роднее, а для Жеки – чужим.

Кристина Орбакайте – «Без тебя». Эта песня стала их неофициальным гимном той весной. Антон уже знал её наизусть, чувствовал каждую паузу, каждый вздох в аранжировке. Он больше не стоял у стены. Он был внутри звука.

Воспитание? Или врождённый талант нравиться людям, чувствовать их настроение, как гитарист – строй? Антоха (теперь его звали только так, с мягким, почти уважительным «-ха») впитывал этот мир всей кожей. Каждую новую кассету, что привозили из города. Каждое кивание Серёги у пульта: «Неплохо, пацан, чувствуешь бит». Каждый взгляд из-под накрашенных ресниц – сначала любопытный, потом заигрывающий.

Музыка манила его, как глубокий наркотик. Она становилась не просто увлечением, а новой системой координат. Воздухом. Без этого гула, этого ритма, этого сладкого напряжения перед первыми аккордами, жизнь в тихой квартире, пропахшей капустой, казалась чёрно-белой и немой.

Жека же потихоньку угасал.

Его строгое, почти спартанское воспитание под присмотром Евгении Фёдоровны не принимало этой вседозволенности. Его тошнило от липкого, густого воздуха, пропитанного потом, дешёвым парфюмом и перегаром. Он видел не магию, а разврат: пьяные объятия, скользкие от пива руки, девчонок, которые наутро делали вид, что никого не знали. Он приходил, стоял у той же колонны, курил одну сигарету за другой, но его взгляд становился стеклянным, отстранённым. Он был не участником, а наблюдателем в зоопарке. И ему не нравилось то, что он видел.

Спустя пару месяцев Антоха знал в зале каждого: от ди-джеев до уборщицы Гали, которая подкармливала его пирожками после дискотеки. И каждый знал его. Драповое пальто, которое висело мешком, теперь смотрелось как намёк на индивидуальность, почти «фирму». Знакомства открывали двери: ему разрешали помогать Серёге таскать колонки, тётя Наташа оставляла для него и Жеки место у барной стойки, где обычно толкались местные «авторитеты».

Антоха видел, как девчонки, нарядные, с волосами, взбитыми лаком «Прелесть», ставили свои сумки в центре зала – «чтобы не украли». Видел, как парни ютились у стен, переминались с ноги на ногу, высматривая самую красивую, самую доступную. Раньше он был частью этой серой, нервной массы. Теперь он был над ней. Или, по крайней мере, в стороне от неё.

Он чувствовал, как что-то меняется внутри. Появлялась уверенность, лёгкая походка, умение одним взглядом и кивком позвать того, кто нужен. И, конечно, его главный капитал – спирт из того самого подъезда, который теперь ему продавали без лишних вопросов.

Время шло. Близился выпускной, а за ним – жаркое, пыльное лето, которое казалось тогда бесконечным горизонтом свободы.

В их жизнь ворвались Виталя и Слава. Городские. Парни лет двадцати, приезжавшие в посёлок на выходные «поработать на аппаратуре». Виталя – высокий, с хищным лицом и вечной сигаретой «Мальборо» в зубах. Слава – тихий, технарь, который мог починить любой магнитофон. Они привозили с собой не просто кассеты, а связь. Записи с «Европы Плюс», которые в посёлке услышат только через месяц. Пиратские сборники с неизвестными треками.

Они стали частыми гостями в доме Антохи. Его комната превратилась в штаб: на полу валялись провода, пустые банки из-под пива, обложки от кассет. Мать хмурилась, но молчала – сын был при деле, не шлялся по подвалам.

– Заказать песню – полтинник, – объяснял Виталя, попыхивая и разглядывая свой новый пейджер. – А если с объявлением, типа «Для Катьки от Витька» – сотка. Прям в микрофон скажу. Девки, тают.

Сотка! Сигареты стоили пятнадцать рублей. Сотка – это были реальные деньги. Не на обеды, а на жизнь. На те самые «Мальборо», на пиво, которое пьют не из пластиковых стаканчиков, а из бутылок.

Антоха смотрел на руки Витали – длинные, цепкие пальцы, ловко щёлкающие фейдерами, врубающие «ускорялку». Смотрел на рюкзаки, набитые кассетами, как сокровищами. И понимал – вот оно. Музыка – это не просто страсть. Это выход. Из серости, из бедности, из этой вечной очереди за жизнью.

Жека приходил всё реже. Он не спорил, не возмущался. Он просто молчал. И в этом молчании читалось не просто непонимание, а отвращение. Как будто Антон, надевая наушники и кивая в такт, предавал что-то важное, общее.

– Ты чего? – как-то спросил Антоха, когда они вышли покурить за ДК, в тот самый угол, где зимой прижимались к стеклу. Ночь была тёплой, пахло сиренью и пылью.

Жека, не глядя на друга, швырнул окурок в темноту, где он упал с едва слышным шипением в лужу.

– Да так… Всё это. – Он мотнул головой в сторону дверей, откуда вырывался рёв басов. – Ну, ты понял. Игрушки. Блестяшки. Они тебя покупают за бутылку дешёвой водки и пачку сигарет. А ты рад.

– Никто меня не покупает, – резко сказал Антон. – Я сам…

– Сам что? – Жека наконец посмотрел на него. В его глазах горел холодный, непривычный огонь. – Сам становишься таким же, как они? Виталя этот… Он же тебя использует, Антон. Как бесплатную рабочую силу. Таскай колонки, будь на подхвате. А когда надоешь – пнут под зад. Ты же не из их мира. И никогда не будешь.

Антоха не ответил. Гнев подкатил комом к горлу, но он сглотнул его. Жека не понимал. Он просто боялся. Боялся, что его друг уйдёт туда, куда ему, Жеке, пути нет.

– Ладно, – буркнул Антон, разворачиваясь к двери. – Как знаешь.

В ту ночь, когда Виталя и Слава, разморённые пивом, остались у Антохи ночевать прямо на полу, Жека впервые ушёл один, не дождавшись конца. Антон, провожая его взглядом с порога, видел, как его фигура растворяется в сизой предрассветной мгле, и вдруг с леденящей ясностью осознал: что-то кончилось.

Та дружба, что начиналась у заиндевевшего окна, что крепла в дворовых потасовках и разговорах на качелях – дала трещину. Не громкую, почти невидимую. Но неисправимую.

Он вернулся в комнату, где трещал магнитофон, и сел на пол, прислонившись к стене. Виталя что-то хрипел во сне. Из колонок, тише прежнего, лилась новая, незнакомая песня. Грустная, пронзительная.

«Без тебя…» – пел чей-то далёкий, чужой голос.

Антон закрыл глаза. Музыка обволакивала его, утешала, обещала новые горизонты. Но где-то глубоко внутри, под восторгом и азартом, впервые шевельнулась щемящая, одинокая нота. Нота прощания.

Но что-то другое – большое, пугающее и манящее – только-только начинало свой разбег. И остановить его было уже нельзя..

## Глава 4. Встреча у ДК

Он почувствовал его раньше, чем увидел – спиной, кожей, каким-то древним инстинктом, просыпающимся в подъездах и на тёмных лестницах.

Сначала в нос ударил запах: прогорклый табак «Примы», кислый перегар, словно прокисший квас, и под всем этим – тяжёлое, животное амбре немытого тела. Потом – шаги. Не обычные, а с акцентом: пятка вворачивалась в пол с таким усилием, будто каждый шаг был демонстрацией силы, вызовом тишине.

Антон медленно обернулся, оторвавшись от наблюдения за танцполом через круглое окно в двери. По коридору, расчищая себе путь локтями и тяжёлым взглядом, шёл парень.

Невысокий, но плотный, как мешок с картошкой. Джинсовая куртка-«косоворотка» с вытертыми до белизны плечами, синяя бейсболка с потускневшей надписьюUSA, кривые кроссовки с отклеившейся подошвой, хлюпавшие при ходьбе. Лицо широкое, скуластое, с приплюснутым носом. И глаза. Узкие, посаженные глубоко, жёлто-серые, как у крысы, что долго жила в подвале. В них не было ни злобы, ни даже интереса – только плоская, всепоглощающая пустота. Пустота, которая обжигала сильнее любой ненависти.

– Чего уставился, пионэр? – голос Винни (это был он, Антон узнал его по слухам) прозвучал хрипло, без интонации. Он остановился в двух шагах, нарочито медленно доставая смятую сигарету из-за уха. – Место занято. Иди отсюда.

Антон не ответил. Он просто смотрел, стараясь не мигать, чувствуя, как сухим комком сжимается горло. Этот парень – грязь, пронеслось у него в голове. Не романтичный бандит с обострённым чувством справедливости, не бунтарь против системы. Просто мусор. Отрава, которая выползла из своей норы, чтобы отжать у малолеток мелочь на бутылку портвейна.

– Ты че, глухой? – Винни щёлкнул дешёвой зажигалкой, сигарета затлела, наполняя узкое пространство коридора едким дымом. Он выдохнул струйку прямо в сторону Антона. – Я сказал – вали. Не видишь, я беседу веду?

Из зала доносились приглушённые аккорды «Куклы», смех, топот ног. Здесь же, в этом трёхметровом тупике между гардеробом и туалетом, время сгустилось, стало вязким и тяжёлым.

– Я просто прохожу, – наконец выдавил Антон, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он сказал это ровно, без вызова, но и без подобострастия.

– Ага, «просто проходишь», – передразнил Винни, и его губы растянулись в усмешке, обнажив неровные желтые зубы. – Все вы тут просто проходите. А потом оказывается, у кого-то кошелёк «потерялся», а у кого-то шапка. Удобно.

Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума. Запах перегара, смешанный с потом, стал удушающим.

– Так что, пионэр, давай по-братски. Покажи, что у тебя в карманах. Чисто проверим. Чтобы потом претензий не было.

Тишина повисла между ними, густая, звенящая. Антон медленно перевёл взгляд на его руки, лежащие на поясе. Грязные, обломанные ногти. Шрам поперёк костяшек, белесый и грубый, как шов.

– Нет, – сказал он тихо, но очень чётко.

Винни замер. Его пустые глаза сузились ещё больше. Потом он резко, с силой выдохнул дым Антону прямо в лицо.

– Ну, смотри, пидр…

Он не договорил. Вместо этого его рука медленно полезла во внутренний карман джинсовой куртки. Движение было неспешным, почти ритуальным. Оттуда он извлёк что-то завёрнутое в пожелтевший лист газеты «Труд». Не сводя с Антона пустых глаз, он развернул свёрток. В тусклом свете лампочки под потолком блеснуло лезвие. Обычный кухонный нож, но с широким, страшным клинком и обломанным остриём.

– Красиво? – сипло спросил Винни, поворачивая нож, чтобы свет скользнул по металлу. – Люблю, когда вещь по делу работает. Нож – чтоб резать. А твоя глотка – чтоб не отсвечивала. Понял?

Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию. Запах перегара стал удушающим. Антон почувствовал, как по спине пробежала ледяная волна, но отступить – значило показать страх. Значило проиграть.

– Ты совсем ебнулся? – тихо, но чётко выдохнул он, глядя не на нож, а прямо в жёлтые глаза Винни.

– Ага, – кивнул тот. – И знаешь, что? Ты мне не нравишься. Ты тут ходишь, как будто ты что-то значишь. А ты – никто. Шлюпка. И я щас тебе это… напомню.

Он приподнял руку с ножом, не для удара – пока только для демонстрации. Антон сжал кулаки, мозг лихорадочно соображал: куда бить, как увернуться…

И тут из-за угла, запыхавшись, выскочил тощий пацан лет пятнадцати – один из «винниных щенков».

– Винь, там менты у входа! Целая буханка, шмонать будут!

Винни нахмурился, его лицо исказила мгновенная, бездумная злоба. Он бросил взгляд на нож в своей руке, потом на Антона, оценивая ситуацию с внезапной, животной расчётливостью. С ножом – одна история. Без ножа – совсем другая.

– Ладно, новенький. Мы ещё встретимся. Запомни меня.

Он швырнул сигарету на пол, раздавил её каблуком, и, не спеша, с тем же ритуальным спокойствием, завернул нож обратно в газету и сунул в карман. И ушёл, тяжело ступая, увлекая за собой щенка. После него остался шлейф дыма, сгусток напряжения и то самое липкое, нездоровое ощущение, будто по коже проползла слизняк.

Антон разжал пальцы, которых сам не замечал, как сжимал в кулаки. Они дрожали. Не от страха – от выброса адреналина, от чистой, концентрированной ненависти, которую он впервые в жизни почувствовал так явственно.

Вечер.

Домой Антон возвращался один, отвергнув предложение Витали «дойти до кондиции». Улицы были пусты, только редкие фонари отбрасывали жёлтые, усталые круги на асфальт. В голове стучало:«Мы ещё встретимся».

И он встретился.

Шаги раздались сзади, когда он сворачивал в свой двор. Ритмичные, тяжёлые. Антон обернулся. Винни шёл за ним, метрах в десяти, держа руки в карманах. Он шёл не торопясь, как хозяин.

– Чего? – Антон остановился, повернулся к нему лицом. Сердце заколотилось где-то в горле, но в тело пришла странная, ледяная собранность.

– Думал, отделался? – Винни ухмыльнулся, подходя ближе. В свете уличного фонаря его лицо казалось серым, неживым. – Я же сказал – встретимся. Для разговора по душам.

Антон окинул взглядом двор. Пусто. Глухо. Окна в пятиэтажках были тёмными. Даже собаки не лаяли.

– Разговаривай.

– Хочу, чтобы ты понял одну вещь, – Винни сделал ещё шаг. Они стояли теперь вплотную. – Ты тут не король. Даже не принц. Ты – никто. Понял? Шлюпка. И будешь шлюпкой. А если будешь выёживаться – сломаю.

Антон почувствовал, как по спине пробежал холодный иглистый пот. Но сдаваться было уже нельзя. Слова вышли сами, тихие и чёткие:

– Попробуй тронуть.

Винни замер на секунду, будто не понял. Потом рассмеялся – коротким, лающим, беззвучным смехом.

– О, бля! Да ты ещё и угрожаешь? Мал ещё!

Он рванулся вперёд, размашисто занеся руку для удара. Но алкоголь и злоба сделали его медленным и неповоротливым.

Антон, вся жизнь которого на улице состояла из драк, среагировал на уровне рефлекса. Он не бил в лицо. Он резко, из короткого замаха, всадил кулак прямо в солнечное сплетение, в ту самую мягкую впадину под грудной клеткой.

Винни ахнул, захлебнулся воздухом и согнулся пополам, хватая ртом пустоту.

– Я тебя предупреждал, – отчеканил Антон, отступая на шаг. В ушах стоял звон.

Но Винни выпрямился неожиданно быстро. В его глазах пустота сменилась животной, бешеной яростью. Он, хрипя, полез в карман куртки.

– Ты, сука…

И тут из-за угла дома раздался резкий, пронзительный свисток.

– Эй, вы там! Стоять! – Из темноты вышел милиционер в шинели, направляя в их сторону фонарь.

Винни замер. Его взгляд метнулся к Антону, потом к милиционеру. На лице боролись ярость и инстинкт самосохранения. Инстинкт победил. Он плюнул к ногам Антона, слюна чёрным пятном легла на асфальт.

– Ладно, новенький. Но это не конец. Заруби себе.

И он, крадучись, как большой хищный кот, скрылся в проёме между гаражами.

Милиционер подошёл, посветил Антону в лицо.

– Дрались?

– Нет, – Антон покачал головой, стараясь ровно дышать. – Разговор был. Он ушёл.

– И ты иди. Быстро. Нечего по ночам шляться.

Антон кивнул и пошёл к своему подъезду. Ноги были ватными, в висках стучало. Он зашёл в тёмную, пахнущую кошками парадную, прислонился спиной к холодному кафелю и закрыл глаза.

Страха не было. Было другое – жёсткое, холодное понимание. Война объявлена. И Винни не отступит. Он крыса, которая думает, что она волк. Но крысы кусаются больно, цепляются до последнего и разносят заразу.

Антон открыл глаза и посмотрел на свои руки в полумраке. Иногда, чтобы остаться чистым, приходится испачкать их, – промелькнула у него мысль, чужая и страшная. Он не знал ещё, насколько она окажется пророческой.

Он толкнул дверь в квартиру. Внутри пахло тушёной капустой, и отец уже храпел перед телевизором. Обычный вечер. Но что-то в нём сломалось и встало на новые рельсы. Навсегда.

Ветер за окном выл, гоняя по пустырю обрывки газеты и пустую пластиковую бутылку. Где-то там, в темноте, затаилась крыса. И Антон теперь знал – ему придётся стать хищником. Или стать жертвой.

## Глава 5. Тени под асфальтом

Мартовский ветер гулял по пустому двору, шевеля обрывки газет и целлофановые пакеты, застрявшие в прошлогодней бурой траве. Качели, на которых они сидели, жалобно скрипели – те самые, с толстыми железными цепями и сиденьями из грубо отшлифованных досок. Они помнили их ещё пятилетними, с липкими от эскимо пальцами.

Жека откинулся назад, запрокинув голову так, что видеть были только низкое, промозглое небо – того же грязно-серого оттенка, что и шифер на крыше снесённой бабушкиной бани.

– Помнишь, как у твоей бабули яблони росли? – спросил он неожиданно, и его голос прозвучал глухо, будто из-под земли.

Антон, сгорбившись, методично щёлкал семечки, сплёвывая шелуху в чёрную, мёрзлую землю у основания качелей.

– Ага. «Белый налив». Батя каждый год говорил: «Вот созреют – наварю тебе компоту». А потом напивался, и яблоки сгнивали под деревом. – Он помолчал. – А ты с них падал.

– Это ты падал! – Жека выпрямился, качели вздрогнули.

– Ну да, конечно, – усмехнулся Антон беззлобно. – Я и падал, и шишки набивал, а ты как кошка, всегда на лапы приземлялся.

Где-то за спиной кричали дети, гоняя облезлый мяч по последнему, рыхлому снегу, испещрённому чёрными следами пепла и собачьими следами. Но их двор, их настоящий двор, был уже не здесь.

Раньше на этом месте стояли два дома.

Дом Антона – деревянный, резной, с голубыми ставнями, которые каждую весну красил его дед. Во дворе – та самая яблоня, баня с протекающей крышей, где пахло берёзовым веником и влажным деревом, и покосившийся гараж, в котором ржавела отцовская «Ява».

Дом Жеки – такой же покосившийся, но уютный, с настоящей русской печью, которую топили даже в майские заморозки. Там пахло берёзовыми дровами, сушёной мятой и свежим хлебом – бабушка Жеки, Аня, всегда пекла по субботам.

Теперь здесь стояла школа. Та самая, новая, из силикатного кирпича, в которую Антон каждый день шёл на учёбу. Он никогда не смотрел на парадный вход. Он смотрел на глухой торец здания, выходивший ровно на то место, где когда-то был фундамент его дома. Иногда, в тишине, ему чудилось, что сквозь асфальт прорастают тени: вот здесь была калитка, а тут – забор, на котором Жека в семь лет показал ему шрам от падения с крыши сарая.

– Интересно, – хмуро спросил Антон, кивая в сторону стройплощадки за забором, где уже начинали рыть котлован под спортзал. – Они там, под асфальтом, наши корни чувствуют? Не дома. Нас.

Жека пожал плечами, и в его движении была какая-то усталая отстранённость.

– Какие корни? Деревяшки сгнили уже. И мы не деревья. Нас ветром сюда принесло, ветром и унесёт.

– Не про то, – поморщился Антон. – Нас же тут закапывали. Вместе с домами. Как капсулу времени. Только без капсулы.

Они замолчали. Ветер нёс с той стороны запах свежего цемента, железа и сырой глины – запах нового мира, который строился поверх старого, не спросив разрешения.

– Бабуля твоя ещё злится, что её переселили? – спросил Жека, снова откидываясь назад.

– Да вроде нет. Говорит: «В квартире хоть туалет тёплый, и тараканов меньше». Но по ночам, бывает, встаёт, стоит у окна и смотрит туда. Молча.

– Моя – до сих пор ругается, что в подъезде воняет кошачьей мочой, – усмехнулся Жека. – А у соседей сверху вечно топают. Говорит, в своём доме хоть стены слушали.

После сноса всех раскидали по пятиэтажкам, как скот по стойлам. Бабушка Антона и бабушка Жеки (та, что с пирожками) оказались этажом друг над другом. Евгения Фёдоровна, учительница, жила отдельно, в своей хрущёвке у школы – на наблюдательном пункте.

– Отец опять звонил, – сказал Жека, лениво раскачиваясь. – Из Новосиба.

– И?

– Говорит, пришлёт новый компьютер. Пентиум. Чтобы я «в ногу со временем был».

Антон смял пустую пачку «Примы» и швырнул её под качели, в мусор, которого раньше во дворе не было.

– Тебе повезло. С отцом.

– Да ну? – в голосе Жеки прозвучала не издевка, недоумение. – Твой хоть дома. Пусть и бухает. Мой… мой как персонаж из телевизора. Звонит раз в месяц, говорит правильные слова, шлёт деньги. И всё. Как будто заказывает товар по каталогу. «Сын, версия «отличник-с-перспективой». А я… я как будто должен под эти деньги подстраиваться. Быть таким, каким он меня купил.

Антон промолчал. Его отец возвращался с завода затемно, в промасленной спецовке, и его руки были вечно в ссадинах и чёрных, не отмывающихся трещинах. Он молча ужинал, смотрел телевизор и засыпал в кресле. Разговаривали они редко. Но он был здесь. Плотский, настоящий, пахнущий махоркой и металлом. Его можно было ненавидеть, на него можно было обижаться. В него можно было упираться, как в стену. Отца Жеки нельзя было даже толкнуть – он был голограммой.

– Хреново, что он не с тобой, – пробормотал Антон в итоге, потому что нужно было сказать что-то.

Жека снова пожал плечами, его вселенское «да пофиг».

– Зато комп будет крутой. Будем в «Цивилизацию» играть.

Они замолчали. Ветер подхватил рваный синий пакет и погнал его через весь двор, пока тот не зацепился за колючую проволоку забора.

– Бабушка твоя… Евгения Фёдоровна, – Антон сделал ударение на отчество, как его учили, – она ещё в школе работает?

– Ага. Из своего окна нашу школу как на ладони видит. – Жека кивнул в сторону противоположного конца посёлка, где за голыми деревьями угадывались серые коробки хрущёвок. – Бинокль у неё для птиц, а смотрит в него на школьный двор. Говорит: «Женя, я тебя в восемь сорок пять каждый день вижу. Почему не в восемь тридцать? Опоздал – значит, не уважаешь».

– Напряжно, – фыркнул Антон.

– Зато пятёрки у меня всегда были из-под палки. Не для мамки, – Жека сделал паузу, – а для Евгении Фёдоровны. Она меня Женей не зовёт. Только «Евгений». Сказала отцу когда-то: «Назовёшь в честь матери – буду заниматься его образованием лично». Вот он и назвал. «Будет умным, как ты», – сказал. А другая бабушка… помнишь, пирожки с капустой, у которой яблоня была? Та меня Жекой зовёт. И вчера опять пирожков напекла, с капустой и с яйцом, в сумочке притащила. Говорит: «Ты, Жека, слишком худой, поправляйся». Однажды после такого разговора, выйдя из квартиры Евгении Федоровны, Жека столкнулся в подъезде с Диманом – сыном главного инженера завода. Тот, в модной куртке, нёс коробку от нового компьютера «Пентиум».

– О, Жек, привет! – Диман ухмыльнулся. – С бабкой намучился?

Жека буркнул что-то невнятное.

– Не парься, – Диман похлопал его по плечу. – Отец говорит, скоро всех умных из нашей школы в политех на целевое будут проталкивать. Будем и ты, и я. Может, тогда отстанет. Город, общага… свобода.

И он ушёл, оставив Жеку с непривычной мыслью: «город», «политех», «свобода» – слова, которые раньше не складывались в одну картину с ним самим. А теперь складывались, причём картина получалась гораздо чище и яснее, чем та, что была в прокуренном зале ДК.

В его голосе не было тепла, лишь констатация факта: он разрывался между двумя берегами ещё до того, как понял, что между ними – река. Один берег – строгий, каменный, с видом на карьеру и правильную жизнь. Другой – тёплый, неопрятный, пахнущий дрожжами и тоской по утраченному дому.

Мать Жеки была красивой – даже слишком. Слишком яркая помада, слишком короткие юбки, слишком громкий смех, когда к ней заходили мужчины.

– Опять тот азер вчера был, – сказал Антон, глядя в сторону.

– И чё?

– Да так.

Жека стиснул кулаки, но промолчал.

Мать Антона пахла детским кремом и акварельными красками. Она работала в садике, а по выходным водила его в краеведческий музей – единственное культурное место в посёлке. Когда отец напивался, она не кричала, а просто закрывалась в комнате и включала магнитофон.

Бабушка Антона работала в булочной. Её руки всегда пахли свежим хлебом и ванилью, а в старой сумочке, кроме пенсионного удостоверения, неизменно находились пачка «Беломора» и засахаренная конфета «для внука». Когда у родителей задерживали зарплату, и в доме висело тяжёлое молчание перед пустым холодильником, бабуля появлялась на пороге с авоськой:

– Ну что, герои, голодом решили помереть?

И доставала оттуда пакет с горячими булочками, банку сгущёнки и – святое – бутылку «Колы», которую Антон обожал.

Она и дед жили по своим правилам. Вечерами они могли распить бутылку портвейна под селёдку, громко споря о политике. Бабушка хохотала, шлёпая деда полотенцем, когда тот начинал философствовать, а потом доставала заветную шкатулку:

– На, Антоха, купи себе чего. Только маме не говори.

В этой шкатулке всегда были деньги – мятые, пахнущие мукой и табаком.

Антон знал: они не идеальные. Бабуля могла накричать, дед – нагрубить. Но когда в четырнадцать лет он пришёл к ним с разбитым носом, бабушка, ругаясь, промывала рану водкой, а дед молча сунул ему двадцать рублей:

– Мужиком будешь – научись давать сдачи.

И Антон любил их. Не за подарки или колу. А за то, что они были его. Такими, какие есть.

Они дружили с детского сада.

Ссорились из-за девчонок, дрались из-за принципов, мирились из-за тоски.

Антон не терпел лжи. Однажды он чуть не подрался с Жекой, когда тот соврал про разбитое окно.

Жека относился ко всему проще.

– Ладно, пошли, – Антон спрыгнул с качелей.

– Куда?

– В ДК. Сегодня дискотека.

Жека закатил глаза, но встал.

Они пошли по улице, и тени их, длинные и острые в косом вечернем свете, тянулись далеко вперёд. Одна – прямая, устремлённая вперёд, к шуму и свету. Другая – чуть сгорбленная, неуверенная, будто колеблющаяся.

Два берега одной реки. Ещё близкие, ещё в пределах крика. Но вода между ними становилась всё холоднее и быстрее.

Иногда Антону казалось, что их дружба – это те самые снесённые дома. Кажется, что они на века, что они – фундамент. Но однажды приходят люди с чертежами, и оказывается, что твой дом стоит не там, где нужно для «генерального плана». И нет такой силы, которая могла бы остановить бульдозер.

## Глава 6. Подвальная республика

Их двор жил по не писанным, но железным законам. Зимой Антон и Жека выцарапывали кончиком замёрзшего ключа на обледеневшей лавочке имена девчонок, которые им нравились. Летом играли в «войнушку» по бесхозным стройкам, где ржавые прутья арматуры торчали из бетонных глыб, как штыки после атаки. Но настоящая, тайная жизнь кипела в другом месте.

Во втором подъезде их пятиэтажки, за стеклом, заляпанным грязью и детскими ладонями, обитало самое страшное пугало их детства – семейка Лапшиных. Отец, мужик с лицом, напоминающим разваренную картофелину, регулярно устраивал «представления».

– Бежим! Лапша с топором! – кричал кто-то из мальчишек, и двор мигом пустел, словно его вымело.

Мужик, багровый, с мутными глазами, выходил на асфальт, нетвёрдо держа в руке старый, ржавый топор.

– Щас всех зарублю, сукины дети! Где моя водка?! – орал он бессвязно, но через десять минут либо падал в кусты у подъезда, либо его, спокойного и внезапно тихого, уводил участковый.

Его сыновья, Толик и Витька, уже в двенадцать знали вкус «бормотухи» и ходили с Винни «на дела» – то бить стекла, то отжимать деньги у школьников. Их мать никто не видел годами. Ходили слухи, что она просто не встаёт с кровати.

В соседнем подъезде жили Буланкины – чуть лучше, но ненамного. Отец хоть иногда работал, а старший сын Санька умел играть на гитаре. В их мире это приравнивало его к полубогу.

Зимними вечерами они толпились в промёрзлом подъезде, пока Санька бренчал на акустике с оторванной первой струной. «Группа крови» или «Восьмиклассница» звучали в кафельном эхе особенно пронзительно. Летом республика перемещалась в больничный сквер – их «открытую сцену». Кто-то приносил бутылку тёплой «Балтики-9», кто-то – пачку «Петр I», Санька – гитару. Девчонки из соседних домов специально приходили послушать.

Именно там, в облаке сигаретного дыма под старыми липами, Антон впервые по-настоящему понял магию музыки. Она превращала даже самых зашуганных дворовых пацанов в героев, хоть на полчаса. Здесь знакомились, спорили до хрипоты, ссорились и тут же мирились.

– Вон, Светка с подружками идёт, – подталкивал Жека.

Девчонки садились на соседнюю скамейку, делая вид, что не замечают пацанов, но улыбки выдавали их. Санька заводил «Владимирский централ», а Антон подхватывал, краснея до корней волос, но не сбиваясь. В эти моменты он чувствовал себя не просто Антохой, а частью чего-то большего.

Но рай был недолгим. Иногда являлся Винни со своей бандой.

– Место занято, – бросал он, и половина пацанов, включая самых младших, вдруг вспоминала, что им «уже пора». Но Буланкины и Лапшины оставались – у них был иммунитет, купленный происхождением и круговой порукой страха.

Находкой века стал заброшенный подвал под девятым подъездом. Дверь туда давно сняли, оставив чёрный провал, пахнущий сыростью, мышами и старой известью.

– Блин, тут целая хата! – воскликнул Антон, освещая фонариком «Жук» пространство в три на четыре метра. – Наша хата.

Её «обустройством» занялись всем двором, но ядром были Антон, Жека, Санька Буланкин, его брат Лёха, Игорян (парнишка с соседнего дома)и тихоня Мишка. Тащили сюда всё, что можно было унести или найти на помойке: