Дмитрий Мельников
Два берега одной реки

**ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: БЕРЕГА**

Глава 1. Февраль

Шёл ещё один зимний вечер в глубинке. За окном Дворца культуры, затянутым морозными узорами, будто кружевной пеленой, стояли двое. Ветер, острый и цепкий, гулял по пустой площади, заметая их следы – два ряда чёрных точек, которые вели из тёмных дворов к этому яркому, шумящему острову.

Внутри мигали дешёвые цветные фонарики, и из распахнутых настежь дверей, откуда валил пар, лился тот самый трек – «Февраль» в исполнении Варум и Агутина. Музыка вырывалась наружу урывками, смешиваясь с хрустом снега под ногами и свистом ветра.

Антон прижал ладонь к ледяному стеклу, чувствуя, как холод мгновенно прожигает кожу. Он видел всё в мельчайших подробностях: как кружатся в танце девчонки в ярких кофтах, как смеётся светловолосая Катька из параллельного класса, как парни из «той» компании – те, что постарше, с щетиной и в кожанках, – обнимают их за талии, наклоняясь что-то говорить на ухо. От их сигарет «Парламент» внутри стояла сизая дымка.

– Хорошо им, – прошипел рядом Жека. Его дыхание превратилось в густое облако пара и прилипло к стеклу. – Тепло, музыка, бабы. Настоящая жизнь, а не это… – Он махнул рукой, очерчивая вокруг себя тёмный, холодный мир.

Антон молчал. Он не отрывал взгляда от Катьки. Вчера она на уроке попросила у него ручку, а сегодня уже кружилась в объятиях какого-то усатого придурка.

– Я сказал, хорошо им! – Жека толкнул его локтем, требуя ответа.

– Ага, – буркнул Антон. – Вижу.

– И мы так сможем. Через неделю. Вот увидишь.

Антон, наконец, оторвался от окна и посмотрел на друга. Жека сжал кулаки в тонких перчатках, его лицо, красное от мороза, было искажено непроходимой, почти злой решимостью.

– Как? – усмехнулся Антон. – Нас туда даже близко не подпустят. Ты видел, кто на входе? Нас туда даже близко не подпустят. Ты видел, кто на входе? Те самые дядьки в кожанках. Меня в прошлый раз один за шкирку вынес, как щенка, только потому, что я у входа сигарету докуривал. Сказал: «Мал ещё, сопляк. Иди матери в подол дуй».

— Значит, найдём другой вход. Через окно, через чёрный ход. Или… или под дверью будем слушать. Но мы попадём. Обязательно.

Он говорил так, будто это был не просто план, а клятва. Музыка снова накатила волной – лиричный, пронзительный припев о том, чего нельзя вернуть. Она манила, как огонь в стужу. Им было по шестнадцать, и они уже смутно понимали: здесь, в этом посёлке, застывшем во времени, их ждёт только хорошо протоптанная колея. Ржавая «Ява» в гараже, как у отца Антона, работа на износ, пятничные пьянки у ларька и вечная вонь тушёной капусты в подъезде.

Но там, за стеклом, мерцал другой мир. Мир, где можно было стать кем угодно. Хоть на один вечер.

– Ладно, – Антон швырнул окурок «Примы» под ноги. Он тлел на снегу, оставляя жёлтую проплешину. – Через неделю. Попробуем.

Жека хмыкнул, одобрительно. Ветер резко дёрнул полы его куртки, завыл в телеграфных проводах. Он подхватил слова Антона и унёс через пустырь, туда, где темнели силуэты их пятиэтажки. Завтра всё будет по-другому. Они в это верили.

Они жили напротив друг друга, в квартирах с одинаковой планировкой. Переселились сюда три года назад, когда на месте их старых, покосившихся домов начали строить новую школу. Теперь из окна Антона был виден пустырь, упирающийся в бетонный забор стройки. А из Жекиного – ряд гаражей-ракушек и бескрайний, чёрный лес.

Квартира Антона всегда пахла специфической смесью: отец, слесарь на заводе, приносил запах машинного масла и металла; его спецовка вечно висела в прихожей, как броня. Запах перебивали только кисловатый дух тушёной капусты, которую мама готовила через день. Отцовская гордость – древняя, рыжая «Ява» – стояла в гараже во дворе. Для посёлка это был почти что «Харлей».

Жека жил с матерью. Отца он не помнил – тот исчез, оставив после себя только слухи да пустые бутылки под забором. Их хрущёвка была облеплена отклеивающимися обоями, а мечты о лучшей жизни казались такими же блёклыми, как рисунок на этих обоях.

И откуда они знали эту песню? Их музыкальное образование складывалось из корявых аккордов на гитаре с прогнутым грифом. Её передавали по кругу старшие пацаны, хрипло орущие что-то про «Туман» и «Всё идёт по плану». Гитара была вечно расстроена – последний раз её настраивали, кажется, ещё при Брежневе. А по вечерам начиналось второе отделение: родители, «принявшие для сугреву», пускались в пляс под заезженную пластинку Modern Talking, выменянную кем-то когда-то на три бутылки «Столичной».

Но настоящая музыка жила здесь, за этой стеклянной стеной. Там, где играли на настоящих инструментах, а девчонки пахли не «Красной Москвой», а чем-то неизвестным, дорогим и манящим.

Трек сменился на что-то бодрое, ритмичное. Толпа внутри взорвалась движением.

– Всё, – сказал Жека, отлипая от стекла. На том месте, где было его лицо, осталось мокрое пятно. – Мёрзнем тут как идиоты. Пошли.

– Подожди, – Антон не двигался. Он смотрел, как Катька, запрокинув голову, смеётся, и ему хотелось разбить это стекло, чтобы её смех был слышен здесь, а не как сквозь воду.

– Чего ждать? Всё равно не наши. Пока.

Он сказал это с такой ледяной уверенностью, что Антон вздрогнул. «Пока». В этом слове была вся их юность – злая, нетерпеливая, полная слепой веры в то, что мир можно взломать, если очень захотеть.

Они развернулись и пошли обратно, против ветра. Следы, которые вели к ДК, уже почти замело. Будто их и не было. Будто они и не стояли здесь, прижавшись лбами к холодному стеклу, заключая молчаливый договор с будущим.

Антон и Жека. Именно с этой песни, с этого февральского вечера, началась их история. История, в которой берега одной реки уже начали медленно, почти неуловимо расходиться.

Глава 2. Тётя Наташа

Суббота. То самое утро, которое должно было всё изменить.

Жека стоял перед зеркалом в прихожей, натягивая китайский пуховик с неестественно торчащими плечами.

– Чё, похож на бодибилдера? – спросил он, вжимая голову в плечи.

– На бодибилдера, которого пару раз уронили, – пробурчал Антон, примеряя новое драповое пальто. Оно висело на нём мешком, пахло нафталином и казалось костюмом для чужой жизни. «Для школы», – сказали родители, выкладывая последние деньги. Теперь оно будет для ДК.

– Хотя бы не как все в этих «бомберах», – защищался Антон, ловя критический взгляд друга.

Решение было принято ещё в среду, но только сейчас, когда часы показывали шесть вечера, оно обрело вес и осязаемость. Сегодня они прорвутся. Любой ценой.

– Деньги есть? – спросил Жека, хлопая себя по карманам.

– Обед на неделю, – мрачно подтвердил Антон, показывая смятую пятерку и горсть мелочи. Школьные обеды превратились в их первый инвестиционный фонд.

Перед выходом они заскочили в соседний подъезд. Не в свой, а в тот, где на первом этаже жил дядька Витя. Он торговал всем, чего не было в ларьке: от батареек, до видеокассет с сомнительным содержанием. А ещё – спиртом. Вонючим, мутным, но спиртом.

Дядька Витя, похожий на помятого боксёра, встретил их в дверях, заслоняя собой полутемную квартирку, откуда пахло котами и старым паркетом.

– Пацаны? – хрипло бросил он, оценивающе оглядывая.

– Нам… того… для сугреву, – выдавил Жека, пытаясь казаться взрослее.

– «Сугреву», – передразнил дядька Витя. – Понимаю. Валите, пока соседи не учуяли.

Через минуту они вышли, крепко зажав в руках завёрнутую в газету бутылку. Жидкость внутри была цвета слабого чая.

– Главное – не нюхать, – с деловой серьёзностью предупредил Жека, засовывая бутылку во внутренний карман куртки. – А то ослепнуть можно.

– А если отравление? – не унимался Антон, чувствуя, как холодеют пальцы. – Мы же не знаем, что он туда намешал.

– Тогда, – Жека обернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый азарт, смешанный с отчаянием, – тогда хотя бы умрём не такими лохами.

У входа в ДК уже толпился народ. Это был не фейс-контроль в современном понимании, а живой, дышащий перегарный фильтр. На посту стояли не охранники, а «дядьки» – местные авторитеты, братва постарше. Они молча смотрели на подходящих, и главным аргументом было не лицо, а содержимое карманов и умение не опускать глаза.

Тёмный, прокуренный тамбур ДК был забит пацанами до отказа. Такими же, как они: недоучками с потёртыми куртками, мечтателями с горящими глазами, теми, кто хотел хоть на вечер почувствовать себя частью чего-то большего. Антон и Жека втиснулись в давку, стараясь не привлекать внимания. Музыка из зала била в уши, смешиваясь с гулким гомоном голосов.

– Слушай, – прошептал Жека, прижимаясь к Антону так близко, что тот почувствовал запах дешёвого мыла. – Бабуля твоя говорила про какую-то тётю Наташу?

Антон кивнул, глотая пыльный воздух. Бабка, бывшая когда-то билетёршей в этом же ДК, на прощание сунула ему в карман мятую конфетку «Мишка на Севере» и прошептала: «Коль клин, спрашивай тётю Наташу. Только смотри, не болтай, от кого».

– Тётя Наташа! – вдруг рявкнул Жека поверх голов, и его голос, сорвавшийся на визг, на секунду перекрыл гул.

Толпа затихла, недоумённо оглядываясь, потом кто-то сзади громко засмеялся.

– Мал ещё, пацан, тётю Наташу искать! – крикнул чей-то хриплый голос.

Но из-за угла, откуда тянуло дешёвым «Красным маком» и перегаром, появилась она. Женщина лет сорока с пышными ярко-рыжими волосами, уложенными высокой начёсанной волной. На ней был потрёпанный кожаный жилет поверх растянутого фиолетового свитера, а в руке – потёртая сумочка на цепочке.

– Чего орете, шкетня? – прищурилась она, оценивая их взглядом, который видел насквозь. – Ишь, губу раскатали. Места нет.

Антон, не сказав ни слова, вытащил из-за пазухи завёрнутую в газету бутылку. Он не протягивал её, просто показывал, как показывают пропуск.

Тётя Наташа внимательно посмотрела на бутылку, потом на их напряжённые лица.

– Откуда?

– От Вити, – честно выпалил Жека.

Тётя Наташа фыркнула, но в уголках её накрашенных губ дрогнуло подобие улыбки.

– Половину – мне. Вторую – дядькам на входе. И чтоб я вас тут больше не видела без дела. Понятно?

Через пять минут они были внутри. Их втолкнули в поток людей, и мир перевернулся. Музыка ударила в виски не просто звуком, а физической волной. Прожектора резали глаза, выхватывая из полумрака мелькающие лица, блеск страз на кофтах, дым сигарет, кружащийся в луче света. Девчонки в обтягивающих джинсах крутились под тот самый «Февраль», а пацаны с сигаретами за ухом косились на новичков. Запах был ошеломляющим: парфюм, пот, спирт, пыль и что-то сладкое, словно жвачка.

– Эй, пацаны! Сюда! – Тётя Наташа махнула рукой из-за колонны.

К ним подошли двое мужчин. Не бандиты с манерами гопников, как они ожидали, а люди вполне интеллигентного вида.

Первый – в аккуратно отглаженных брюках, клетчатом пуловере и с аккуратными чёрными усами, как у героев «Мимино». От него пахло «Столичной» и чем-то техническим, пайкой. Как оказалось позже, это был Серёга – местный звукарь, по выходным подрабатывавший «на входе» за бутылку.

Второй – в слегка мешковатом костюме, явно сшитом для свадьбы, с лицом бухгалтера районной управы. Он не пил, не курил, а смотрел на всех с таким видом, будто вот-вот выпишет штраф за нарушение общественного порядка. Это был Лёха – завхоз ДК и по совместительству «решала», который мог достать что угодно: от кассет с новыми песнями до билетов на концерт в областной центр.

– Это Серёга и Лёха, – представила тётя Наташа, закуривая тонкую сигарету. – Главные тут, после меня. Хотите задержаться – знакомьтесь.

Серёга молча кивнул, внимательно осмотрев их с ног до головы, будто оценивая аппаратуру.

– Гитары нет? – спросил он неожиданно.

– Нет, – растерянно ответил Антон.

– И слава богу. Играть научитесь – сами придёте. А пока… слушайте.

Лёха подал реплику сухо, без эмоций:

– Правила простые: не сорить, не драться, не приставать к девчатам, если не звали. Нарушите – выносим на руках. Навсегда. Всё ясно?

За вторую половину бутылки они купили не только вход. Они купили что-то важнее – шаткий, но реальный шанс. Знакомство.

Тётя Наташа, выпустив струйку дыма, добавила уже более мягко:

– Я тут всех знаю. И всех помню. Если что – ищите меня. Но лучше, чтоб не понадобилось.

Этой ночью, в душном зале провинциального ДК, среди мигающих ламп и чужих, скользящих взглядов, Антон и Жека сделали первый, неуверенный шаг в мир, о котором мечтали.

Они ещё не знали, что Серёга научит Антона сводить треки, а Лёха достанет для него первые настоящие диски. Не знали, что тётя Наташа станет их неофициальной защитой и источником мудрости. И что этот вечер – не конец борьбы, а только начало долгой, сложной игры по новым, неизвестным правилам.

Они стояли, прислонившись к стене, и смотрели на танцпол. Музыка была уже не за стеклом. Она была вокруг, и они были внутри неё. Пока только на самом краю. Но это уже было всё.

– Попали, – тихо, с неподдельным изумлением сказал Жека.

– Попали, – согласился Антон, и в его голосе впервые зазвучала не детская восторженность, а взрослая, твёрдая уверенность.

Они не видели, как тётя Наташа, наблюдая за ними из-за колонны, мотнула головой Серёге:

– Гляди-ка, птенцы. Выживут – орлами станут. Сдохнут – так и надо.

Серёга лишь хмыкнул в ответ, поправляя провод микрофона. Но взгляд его стал чуть внимательнее.

Их история только начиналась

Глава 3. Без тебя

Время в зале ДК текло иначе – не линейно, а по спирали, от выходных к выходным. Каждую субботу мир за стеклянными дверями становился для Антона роднее, а для Жеки – чужим.

Кристина Орбакайте – «Без тебя». Эта песня стала их неофициальным гимном той весной. Антон уже знал её наизусть, чувствовал каждую паузу, каждый вздох в аранжировке. Он больше не стоял у стены. Он был внутри звука.

Воспитание? Или врождённый талант нравиться людям, чувствовать их настроение, как гитарист – строй? Антоха (теперь его звали только так, с мягким, почти уважительным «-ха») впитывал этот мир всей кожей. Каждую новую кассету, что привозили из города. Каждое кивание Серёги у пульта: «Неплохо, пацан, чувствуешь бит». Каждый взгляд из-под накрашенных ресниц – сначала любопытный, потом заигрывающий.

Музыка манила его, как глубокий наркотик. Она становилась не просто увлечением, а новой системой координат. Воздухом. Без этого гула, этого ритма, этого сладкого напряжения перед первыми аккордами, жизнь в тихой квартире, пропахшей капустой, казалась чёрно-белой и немой.

Жека же потихоньку угасал.

Его строгое, почти спартанское воспитание под присмотром Евгении Фёдоровны не принимало этой вседозволенности. Его тошнило от липкого, густого воздуха, пропитанного потом, дешёвым парфюмом и перегаром. Он видел не магию, а разврат: пьяные объятия, скользкие от пива руки, девчонок, которые наутро делали вид, что никого не знали. Он приходил, стоял у той же колонны, курил одну сигарету за другой, но его взгляд становился стеклянным, отстранённым. Он был не участником, а наблюдателем в зоопарке. И ему не нравилось то, что он видел.

Спустя пару месяцев Антоха знал в зале каждого: от ди-джеев до уборщицы Гали, которая подкармливала его пирожками после дискотеки. И каждый знал его. Драповое пальто, которое висело мешком, теперь смотрелось как намёк на индивидуальность, почти «фирму». Знакомства открывали двери: ему разрешали помогать Серёге таскать колонки, тётя Наташа оставляла для него и Жеки место у барной стойки, где обычно толкались местные «авторитеты».

Антоха видел, как девчонки, нарядные, с волосами, взбитыми лаком «Прелесть», ставили свои сумки в центре зала – «чтобы не украли». Видел, как парни ютились у стен, переминались с ноги на ногу, высматривая самую красивую, самую доступную. Раньше он был частью этой серой, нервной массы. Теперь он был над ней. Или, по крайней мере, в стороне от неё.

Он чувствовал, как что-то меняется внутри. Появлялась уверенность, лёгкая походка, умение одним взглядом и кивком позвать того, кто нужен. И, конечно, его главный капитал – спирт из того самого подъезда, который теперь ему продавали без лишних вопросов.

Время шло. Близился выпускной, а за ним – жаркое, пыльное лето, которое казалось тогда бесконечным горизонтом свободы.

В их жизнь ворвались Виталя и Слава. Городские. Парни лет двадцати, приезжавшие в посёлок на выходные «поработать на аппаратуре». Виталя – высокий, с хищным лицом и вечной сигаретой «Мальборо» в зубах. Слава – тихий, технарь, который мог починить любой магнитофон. Они привозили с собой не просто кассеты, а связь. Записи с «Европы Плюс», которые в посёлке услышат только через месяц. Пиратские сборники с неизвестными треками.

Они стали частыми гостями в доме Антохи. Его комната превратилась в штаб: на полу валялись провода, пустые банки из-под пива, обложки от кассет. Мать хмурилась, но молчала – сын был при деле, не шлялся по подвалам.

– Заказать песню – полтинник, – объяснял Виталя, попыхивая и разглядывая свой новый пейджер. – А если с объявлением, типа «Для Катьки от Витька» – сотка. Прям в микрофон скажу. Девки, тают.

Сотка! Сигареты стоили пятнадцать рублей. Сотка – это были реальные деньги. Не на обеды, а на жизнь. На те самые «Мальборо», на пиво, которое пьют не из пластиковых стаканчиков, а из бутылок.

Антоха смотрел на руки Витали – длинные, цепкие пальцы, ловко щёлкающие фейдерами, врубающие «ускорялку». Смотрел на рюкзаки, набитые кассетами, как сокровищами. И понимал – вот оно. Музыка – это не просто страсть. Это выход. Из серости, из бедности, из этой вечной очереди за жизнью.

Жека приходил всё реже. Он не спорил, не возмущался. Он просто молчал. И в этом молчании читалось не просто непонимание, а отвращение. Как будто Антон, надевая наушники и кивая в такт, предавал что-то важное, общее.

– Ты чего? – как-то спросил Антоха, когда они вышли покурить за ДК, в тот самый угол, где зимой прижимались к стеклу. Ночь была тёплой, пахло сиренью и пылью.

Жека, не глядя на друга, швырнул окурок в темноту, где он упал с едва слышным шипением в лужу.

– Да так… Всё это. – Он мотнул головой в сторону дверей, откуда вырывался рёв басов. – Ну, ты понял. Игрушки. Блестяшки. Они тебя покупают за бутылку дешёвой водки и пачку сигарет. А ты рад.

– Никто меня не покупает, – резко сказал Антон. – Я сам…

– Сам что? – Жека наконец посмотрел на него. В его глазах горел холодный, непривычный огонь. – Сам становишься таким же, как они? Виталя этот… Он же тебя использует, Антон. Как бесплатную рабочую силу. Таскай колонки, будь на подхвате. А когда надоешь – пнут под зад. Ты же не из их мира. И никогда не будешь.

Антоха не ответил. Гнев подкатил комом к горлу, но он сглотнул его. Жека не понимал. Он просто боялся. Боялся, что его друг уйдёт туда, куда ему, Жеке, пути нет.

– Ладно, – буркнул Антон, разворачиваясь к двери. – Как знаешь.

В ту ночь, когда Виталя и Слава, разморённые пивом, остались у Антохи ночевать прямо на полу, Жека впервые ушёл один, не дождавшись конца. Антон, провожая его взглядом с порога, видел, как его фигура растворяется в сизой предрассветной мгле, и вдруг с леденящей ясностью осознал: что-то кончилось.

Та дружба, что начиналась у заиндевевшего окна, что крепла в дворовых потасовках и разговорах на качелях – дала трещину. Не громкую, почти невидимую. Но неисправимую.

Он вернулся в комнату, где трещал магнитофон, и сел на пол, прислонившись к стене. Виталя что-то хрипел во сне. Из колонок, тише прежнего, лилась новая, незнакомая песня. Грустная, пронзительная.

«Без тебя…» – пел чей-то далёкий, чужой голос.

Антон закрыл глаза. Музыка обволакивала его, утешала, обещала новые горизонты. Но где-то глубоко внутри, под восторгом и азартом, впервые шевельнулась щемящая, одинокая нота. Нота прощания.

Но что-то другое – большое, пугающее и манящее – только-только начинало свой разбег. И остановить его было уже нельзя..

Глава 4. Встреча у ДК

Он почувствовал его раньше, чем увидел – спиной, кожей, каким-то древним инстинктом, просыпающимся в подъездах и на тёмных лестницах.

Сначала в нос ударил запах: прогорклый табак «Примы», кислый перегар, словно прокисший квас, и под всем этим – тяжёлое, животное амбре немытого тела. Потом – шаги. Не обычные, а с акцентом: пятка вворачивалась в пол с таким усилием, будто каждый шаг был демонстрацией силы, вызовом тишине.

Антон медленно обернулся, оторвавшись от наблюдения за танцполом через круглое окно в двери. По коридору, расчищая себе путь локтями и тяжёлым взглядом, шёл парень.

Невысокий, но плотный, как мешок с картошкой. Джинсовая куртка-«косоворотка» с вытертыми до белизны плечами, синяя бейсболка с потускневшей надписьюUSA, кривые кроссовки с отклеившейся подошвой, хлюпавшие при ходьбе. Лицо широкое, скуластое, с приплюснутым носом. И глаза. Узкие, посаженные глубоко, жёлто-серые, как у крысы, что долго жила в подвале. В них не было ни злобы, ни даже интереса – только плоская, всепоглощающая пустота. Пустота, которая обжигала сильнее любой ненависти.

– Чего уставился, пионэр? – голос Винни (это был он, Антон узнал его по слухам) прозвучал хрипло, без интонации. Он остановился в двух шагах, нарочито медленно доставая смятую сигарету из-за уха. – Место занято. Иди отсюда.

Антон не ответил. Он просто смотрел, стараясь не мигать, чувствуя, как сухим комком сжимается горло. Этот парень – грязь, пронеслось у него в голове. Не романтичный бандит с обострённым чувством справедливости, не бунтарь против системы. Просто мусор. Отрава, которая выползла из своей норы, чтобы отжать у малолеток мелочь на бутылку портвейна.

– Ты че, глухой? – Винни щёлкнул дешёвой зажигалкой, сигарета затлела, наполняя узкое пространство коридора едким дымом. Он выдохнул струйку прямо в сторону Антона. – Я сказал – вали. Не видишь, я беседу веду?

Из зала доносились приглушённые аккорды «Куклы», смех, топот ног. Здесь же, в этом трёхметровом тупике между гардеробом и туалетом, время сгустилось, стало вязким и тяжёлым.

– Я просто прохожу, – наконец выдавил Антон, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он сказал это ровно, без вызова, но и без подобострастия.

– Ага, «просто проходишь», – передразнил Винни, и его губы растянулись в усмешке, обнажив неровные желтые зубы. – Все вы тут просто проходите. А потом оказывается, у кого-то кошелёк «потерялся», а у кого-то шапка. Удобно.

Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума. Запах перегара, смешанный с потом, стал удушающим.

– Так что, пионэр, давай по-братски. Покажи, что у тебя в карманах. Чисто проверим. Чтобы потом претензий не было.

Тишина повисла между ними, густая, звенящая. Антон медленно перевёл взгляд на его руки, лежащие на поясе. Грязные, обломанные ногти. Шрам поперёк костяшек, белесый и грубый, как шов.

– Нет, – сказал он тихо, но очень чётко.

Винни замер. Его пустые глаза сузились ещё больше. Потом он резко, с силой выдохнул дым Антону прямо в лицо.

– Ну, смотри, пидр…

Он не договорил. Вместо этого его рука медленно полезла во внутренний карман джинсовой куртки. Движение было неспешным, почти ритуальным. Оттуда он извлёк что-то завёрнутое в пожелтевший лист газеты «Труд». Не сводя с Антона пустых глаз, он развернул свёрток. В тусклом свете лампочки под потолком блеснуло лезвие. Обычный кухонный нож, но с широким, страшным клинком и обломанным остриём.

– Красиво? – сипло спросил Винни, поворачивая нож, чтобы свет скользнул по металлу. – Люблю, когда вещь по делу работает. Нож – чтоб резать. А твоя глотка – чтоб не отсвечивала. Понял?

Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию. Запах перегара стал удушающим. Антон почувствовал, как по спине пробежала ледяная волна, но отступить – значило показать страх. Значило проиграть.

– Ты совсем ебнулся? – тихо, но чётко выдохнул он, глядя не на нож, а прямо в жёлтые глаза Винни.

– Ага, – кивнул тот. – И знаешь, что? Ты мне не нравишься. Ты тут ходишь, как будто ты что-то значишь. А ты – никто. Шлюпка. И я щас тебе это… напомню.

Он приподнял руку с ножом, не для удара – пока только для демонстрации. Антон сжал кулаки, мозг лихорадочно соображал: куда бить, как увернуться…

И тут из-за угла, запыхавшись, выскочил тощий пацан лет пятнадцати – один из «винниных щенков».

– Винь, там менты у входа! Целая буханка, шмонать будут!

Винни нахмурился, его лицо исказила мгновенная, бездумная злоба. Он бросил взгляд на нож в своей руке, потом на Антона, оценивая ситуацию с внезапной, животной расчётливостью. С ножом – одна история. Без ножа – совсем другая.

– Ладно, новенький. Мы ещё встретимся. Запомни меня.

Он швырнул сигарету на пол, раздавил её каблуком, и, не спеша, с тем же ритуальным спокойствием, завернул нож обратно в газету и сунул в карман. И ушёл, тяжело ступая, увлекая за собой щенка. После него остался шлейф дыма, сгусток напряжения и то самое липкое, нездоровое ощущение, будто по коже проползла слизняк.

Антон разжал пальцы, которых сам не замечал, как сжимал в кулаки. Они дрожали. Не от страха – от выброса адреналина, от чистой, концентрированной ненависти, которую он впервые в жизни почувствовал так явственно.

Вечер.

Домой Антон возвращался один, отвергнув предложение Витали «дойти до кондиции». Улицы были пусты, только редкие фонари отбрасывали жёлтые, усталые круги на асфальт. В голове стучало:«Мы ещё встретимся».

И он встретился.

Шаги раздались сзади, когда он сворачивал в свой двор. Ритмичные, тяжёлые. Антон обернулся. Винни шёл за ним, метрах в десяти, держа руки в карманах. Он шёл не торопясь, как хозяин.

– Чего? – Антон остановился, повернулся к нему лицом. Сердце заколотилось где-то в горле, но в тело пришла странная, ледяная собранность.

– Думал, отделался? – Винни ухмыльнулся, подходя ближе. В свете уличного фонаря его лицо казалось серым, неживым. – Я же сказал – встретимся. Для разговора по душам.

Антон окинул взглядом двор. Пусто. Глухо. Окна в пятиэтажках были тёмными. Даже собаки не лаяли.

– Разговаривай.

– Хочу, чтобы ты понял одну вещь, – Винни сделал ещё шаг. Они стояли теперь вплотную. – Ты тут не король. Даже не принц. Ты – никто. Понял? Шлюпка. И будешь шлюпкой. А если будешь выёживаться – сломаю.

Антон почувствовал, как по спине пробежал холодный иглистый пот. Но сдаваться было уже нельзя. Слова вышли сами, тихие и чёткие:

– Попробуй тронуть.

Винни замер на секунду, будто не понял. Потом рассмеялся – коротким, лающим, беззвучным смехом.

– О, бля! Да ты ещё и угрожаешь? Мал ещё!

Он рванулся вперёд, размашисто занеся руку для удара. Но алкоголь и злоба сделали его медленным и неповоротливым.

Антон, вся жизнь которого на улице состояла из драк, среагировал на уровне рефлекса. Он не бил в лицо. Он резко, из короткого замаха, всадил кулак прямо в солнечное сплетение, в ту самую мягкую впадину под грудной клеткой.

Винни ахнул, захлебнулся воздухом и согнулся пополам, хватая ртом пустоту.

– Я тебя предупреждал, – отчеканил Антон, отступая на шаг. В ушах стоял звон.

Но Винни выпрямился неожиданно быстро. В его глазах пустота сменилась животной, бешеной яростью. Он, хрипя, полез в карман куртки.

– Ты, сука…

И тут из-за угла дома раздался резкий, пронзительный свисток.

– Эй, вы там! Стоять! – Из темноты вышел милиционер в шинели, направляя в их сторону фонарь.

Винни замер. Его взгляд метнулся к Антону, потом к милиционеру. На лице боролись ярость и инстинкт самосохранения. Инстинкт победил. Он плюнул к ногам Антона, слюна чёрным пятном легла на асфальт.

– Ладно, новенький. Но это не конец. Заруби себе.

И он, крадучись, как большой хищный кот, скрылся в проёме между гаражами.

Милиционер подошёл, посветил Антону в лицо.

– Дрались?

– Нет, – Антон покачал головой, стараясь ровно дышать. – Разговор был. Он ушёл.

– И ты иди. Быстро. Нечего по ночам шляться.

Антон кивнул и пошёл к своему подъезду. Ноги были ватными, в висках стучало. Он зашёл в тёмную, пахнущую кошками парадную, прислонился спиной к холодному кафелю и закрыл глаза.

Страха не было. Было другое – жёсткое, холодное понимание. Война объявлена. И Винни не отступит. Он крыса, которая думает, что она волк. Но крысы кусаются больно, цепляются до последнего и разносят заразу.

Антон открыл глаза и посмотрел на свои руки в полумраке. Иногда, чтобы остаться чистым, приходится испачкать их, – промелькнула у него мысль, чужая и страшная. Он не знал ещё, насколько она окажется пророческой.

Он толкнул дверь в квартиру. Внутри пахло тушёной капустой, и отец уже храпел перед телевизором. Обычный вечер. Но что-то в нём сломалось и встало на новые рельсы. Навсегда.

Ветер за окном выл, гоняя по пустырю обрывки газеты и пустую пластиковую бутылку. Где-то там, в темноте, затаилась крыса. И Антон теперь знал – ему придётся стать хищником. Или стать жертвой.

Глава 5. Тени под асфальтом

Мартовский ветер гулял по пустому двору, шевеля обрывки газет и целлофановые пакеты, застрявшие в прошлогодней бурой траве. Качели, на которых они сидели, жалобно скрипели – те самые, с толстыми железными цепями и сиденьями из грубо отшлифованных досок. Они помнили их ещё пятилетними, с липкими от эскимо пальцами.

Жека откинулся назад, запрокинув голову так, что видеть были только низкое, промозглое небо – того же грязно-серого оттенка, что и шифер на крыше снесённой бабушкиной бани.

– Помнишь, как у твоей бабули яблони росли? – спросил он неожиданно, и его голос прозвучал глухо, будто из-под земли.

Антон, сгорбившись, методично щёлкал семечки, сплёвывая шелуху в чёрную, мёрзлую землю у основания качелей.

– Ага. «Белый налив». Батя каждый год говорил: «Вот созреют – наварю тебе компоту». А потом напивался, и яблоки сгнивали под деревом. – Он помолчал. – А ты с них падал.

– Это ты падал! – Жека выпрямился, качели вздрогнули.

– Ну да, конечно, – усмехнулся Антон беззлобно. – Я и падал, и шишки набивал, а ты как кошка, всегда на лапы приземлялся.

Где-то за спиной кричали дети, гоняя облезлый мяч по последнему, рыхлому снегу, испещрённому чёрными следами пепла и собачьими следами. Но их двор, их настоящий двор, был уже не здесь.

Раньше на этом месте стояли два дома.

Дом Антона – деревянный, резной, с голубыми ставнями, которые каждую весну красил его дед. Во дворе – та самая яблоня, баня с протекающей крышей, где пахло берёзовым веником и влажным деревом, и покосившийся гараж, в котором ржавела отцовская «Ява».

Дом Жеки – такой же покосившийся, но уютный, с настоящей русской печью, которую топили даже в майские заморозки. Там пахло берёзовыми дровами, сушёной мятой и свежим хлебом – бабушка Жеки, Аня, всегда пекла по субботам.

Теперь здесь стояла школа. Та самая, новая, из силикатного кирпича, в которую Антон каждый день шёл на учёбу. Он никогда не смотрел на парадный вход. Он смотрел на глухой торец здания, выходивший ровно на то место, где когда-то был фундамент его дома. Иногда, в тишине, ему чудилось, что сквозь асфальт прорастают тени: вот здесь была калитка, а тут – забор, на котором Жека в семь лет показал ему шрам от падения с крыши сарая.

– Интересно, – хмуро спросил Антон, кивая в сторону стройплощадки за забором, где уже начинали рыть котлован под спортзал. – Они там, под асфальтом, наши корни чувствуют? Не дома. Нас.

Жека пожал плечами, и в его движении была какая-то усталая отстранённость.

– Какие корни? Деревяшки сгнили уже. И мы не деревья. Нас ветром сюда принесло, ветром и унесёт.

– Не про то, – поморщился Антон. – Нас же тут закапывали. Вместе с домами. Как капсулу времени. Только без капсулы.

Они замолчали. Ветер нёс с той стороны запах свежего цемента, железа и сырой глины – запах нового мира, который строился поверх старого, не спросив разрешения.

– Бабуля твоя ещё злится, что её переселили? – спросил Жека, снова откидываясь назад.

– Да вроде нет. Говорит: «В квартире хоть туалет тёплый, и тараканов меньше». Но по ночам, бывает, встаёт, стоит у окна и смотрит туда. Молча.

– Моя – до сих пор ругается, что в подъезде воняет кошачьей мочой, – усмехнулся Жека. – А у соседей сверху вечно топают. Говорит, в своём доме хоть стены слушали.

После сноса всех раскидали по пятиэтажкам, как скот по стойлам. Бабушка Антона и бабушка Жеки (та, что с пирожками) оказались этажом друг над другом. Евгения Фёдоровна, учительница, жила отдельно, в своей хрущёвке у школы – на наблюдательном пункте.

– Отец опять звонил, – сказал Жека, лениво раскачиваясь. – Из Новосиба.

– И?

– Говорит, пришлёт новый компьютер. Пентиум. Чтобы я «в ногу со временем был».

Антон смял пустую пачку «Примы» и швырнул её под качели, в мусор, которого раньше во дворе не было.

– Тебе повезло. С отцом.

– Да ну? – в голосе Жеки прозвучала не издевка, недоумение. – Твой хоть дома. Пусть и бухает. Мой… мой как персонаж из телевизора. Звонит раз в месяц, говорит правильные слова, шлёт деньги. И всё. Как будто заказывает товар по каталогу. «Сын, версия «отличник-с-перспективой». А я… я как будто должен под эти деньги подстраиваться. Быть таким, каким он меня купил.

Антон промолчал. Его отец возвращался с завода затемно, в промасленной спецовке, и его руки были вечно в ссадинах и чёрных, не отмывающихся трещинах. Он молча ужинал, смотрел телевизор и засыпал в кресле. Разговаривали они редко. Но он был здесь. Плотский, настоящий, пахнущий махоркой и металлом. Его можно было ненавидеть, на него можно было обижаться. В него можно было упираться, как в стену. Отца Жеки нельзя было даже толкнуть – он был голограммой.

– Хреново, что он не с тобой, – пробормотал Антон в итоге, потому что нужно было сказать что-то.

Жека снова пожал плечами, его вселенское «да пофиг».

– Зато комп будет крутой. Будем в «Цивилизацию» играть.

Они замолчали. Ветер подхватил рваный синий пакет и погнал его через весь двор, пока тот не зацепился за колючую проволоку забора.

– Бабушка твоя… Евгения Фёдоровна, – Антон сделал ударение на отчество, как его учили, – она ещё в школе работает?

– Ага. Из своего окна нашу школу как на ладони видит. – Жека кивнул в сторону противоположного конца посёлка, где за голыми деревьями угадывались серые коробки хрущёвок. – Бинокль у неё для птиц, а смотрит в него на школьный двор. Говорит: «Женя, я тебя в восемь сорок пять каждый день вижу. Почему не в восемь тридцать? Опоздал – значит, не уважаешь».

– Напряжно, – фыркнул Антон.

– Зато пятёрки у меня всегда были из-под палки. Не для мамки, – Жека сделал паузу, – а для Евгении Фёдоровны. Она меня Женей не зовёт. Только «Евгений». Сказала отцу когда-то: «Назовёшь в честь матери – буду заниматься его образованием лично». Вот он и назвал. «Будет умным, как ты», – сказал. А другая бабушка… помнишь, пирожки с капустой, у которой яблоня была? Та меня Жекой зовёт. И вчера опять пирожков напекла, с капустой и с яйцом, в сумочке притащила. Говорит: «Ты, Жека, слишком худой, поправляйся». Однажды после такого разговора, выйдя из квартиры Евгении Федоровны, Жека столкнулся в подъезде с Диманом – сыном главного инженера завода. Тот, в модной куртке, нёс коробку от нового компьютера «Пентиум».

– О, Жек, привет! – Диман ухмыльнулся. – С бабкой намучился?

Жека буркнул что-то невнятное.

– Не парься, – Диман похлопал его по плечу. – Отец говорит, скоро всех умных из нашей школы в политех на целевое будут проталкивать. Будем и ты, и я. Может, тогда отстанет. Город, общага… свобода.

И он ушёл, оставив Жеку с непривычной мыслью: «город», «политех», «свобода» – слова, которые раньше не складывались в одну картину с ним самим. А теперь складывались, причём картина получалась гораздо чище и яснее, чем та, что была в прокуренном зале ДК.

В его голосе не было тепла, лишь констатация факта: он разрывался между двумя берегами ещё до того, как понял, что между ними – река. Один берег – строгий, каменный, с видом на карьеру и правильную жизнь. Другой – тёплый, неопрятный, пахнущий дрожжами и тоской по утраченному дому.

Мать Жеки была красивой – даже слишком. Слишком яркая помада, слишком короткие юбки, слишком громкий смех, когда к ней заходили мужчины.

– Опять тот азер вчера был, – сказал Антон, глядя в сторону.

– И чё?

– Да так.

Жека стиснул кулаки, но промолчал.

Мать Антона пахла детским кремом и акварельными красками. Она работала в садике, а по выходным водила его в краеведческий музей – единственное культурное место в посёлке. Когда отец напивался, она не кричала, а просто закрывалась в комнате и включала магнитофон.

Бабушка Антона работала в булочной. Её руки всегда пахли свежим хлебом и ванилью, а в старой сумочке, кроме пенсионного удостоверения, неизменно находились пачка «Беломора» и засахаренная конфета «для внука». Когда у родителей задерживали зарплату, и в доме висело тяжёлое молчание перед пустым холодильником, бабуля появлялась на пороге с авоськой:

– Ну что, герои, голодом решили помереть?

И доставала оттуда пакет с горячими булочками, банку сгущёнки и – святое – бутылку «Колы», которую Антон обожал.

Она и дед жили по своим правилам. Вечерами они могли распить бутылку портвейна под селёдку, громко споря о политике. Бабушка хохотала, шлёпая деда полотенцем, когда тот начинал философствовать, а потом доставала заветную шкатулку:

– На, Антоха, купи себе чего. Только маме не говори.

В этой шкатулке всегда были деньги – мятые, пахнущие мукой и табаком.

Антон знал: они не идеальные. Бабуля могла накричать, дед – нагрубить. Но когда в четырнадцать лет он пришёл к ним с разбитым носом, бабушка, ругаясь, промывала рану водкой, а дед молча сунул ему двадцать рублей:

– Мужиком будешь – научись давать сдачи.

И Антон любил их. Не за подарки или колу. А за то, что они были его. Такими, какие есть.

Они дружили с детского сада.

Ссорились из-за девчонок, дрались из-за принципов, мирились из-за тоски.

Антон не терпел лжи. Однажды он чуть не подрался с Жекой, когда тот соврал про разбитое окно.

Жека относился ко всему проще.

– Ладно, пошли, – Антон спрыгнул с качелей.

– Куда?

– В ДК. Сегодня дискотека.

Жека закатил глаза, но встал.

Они пошли по улице, и тени их, длинные и острые в косом вечернем свете, тянулись далеко вперёд. Одна – прямая, устремлённая вперёд, к шуму и свету. Другая – чуть сгорбленная, неуверенная, будто колеблющаяся.

Два берега одной реки. Ещё близкие, ещё в пределах крика. Но вода между ними становилась всё холоднее и быстрее.

Иногда Антону казалось, что их дружба – это те самые снесённые дома. Кажется, что они на века, что они – фундамент. Но однажды приходят люди с чертежами, и оказывается, что твой дом стоит не там, где нужно для «генерального плана». И нет такой силы, которая могла бы остановить бульдозер.

Глава 6. Подвальная республика

Их двор жил по не писанным, но железным законам. Зимой Антон и Жека выцарапывали кончиком замёрзшего ключа на обледеневшей лавочке имена девчонок, которые им нравились. Летом играли в «войнушку» по бесхозным стройкам, где ржавые прутья арматуры торчали из бетонных глыб, как штыки после атаки. Но настоящая, тайная жизнь кипела в другом месте.

Во втором подъезде их пятиэтажки, за стеклом, заляпанным грязью и детскими ладонями, обитало самое страшное пугало их детства – семейка Лапшиных. Отец, мужик с лицом, напоминающим разваренную картофелину, регулярно устраивал «представления».

– Бежим! Лапша с топором! – кричал кто-то из мальчишек, и двор мигом пустел, словно его вымело.

Мужик, багровый, с мутными глазами, выходил на асфальт, нетвёрдо держа в руке старый, ржавый топор.

– Щас всех зарублю, сукины дети! Где моя водка?! – орал он бессвязно, но через десять минут либо падал в кусты у подъезда, либо его, спокойного и внезапно тихого, уводил участковый.

Его сыновья, Толик и Витька, уже в двенадцать знали вкус «бормотухи» и ходили с Винни «на дела» – то бить стекла, то отжимать деньги у школьников. Их мать никто не видел годами. Ходили слухи, что она просто не встаёт с кровати.

В соседнем подъезде жили Буланкины – чуть лучше, но ненамного. Отец хоть иногда работал, а старший сын Санька умел играть на гитаре. В их мире это приравнивало его к полубогу.

Зимними вечерами они толпились в промёрзлом подъезде, пока Санька бренчал на акустике с оторванной первой струной. «Группа крови» или «Восьмиклассница» звучали в кафельном эхе особенно пронзительно. Летом республика перемещалась в больничный сквер – их «открытую сцену». Кто-то приносил бутылку тёплой «Балтики-9», кто-то – пачку «Петр I», Санька – гитару. Девчонки из соседних домов специально приходили послушать.

Именно там, в облаке сигаретного дыма под старыми липами, Антон впервые по-настоящему понял магию музыки. Она превращала даже самых зашуганных дворовых пацанов в героев, хоть на полчаса. Здесь знакомились, спорили до хрипоты, ссорились и тут же мирились.

– Вон, Светка с подружками идёт, – подталкивал Жека.

Девчонки садились на соседнюю скамейку, делая вид, что не замечают пацанов, но улыбки выдавали их. Санька заводил «Владимирский централ», а Антон подхватывал, краснея до корней волос, но не сбиваясь. В эти моменты он чувствовал себя не просто Антохой, а частью чего-то большего.

Но рай был недолгим. Иногда являлся Винни со своей бандой.

– Место занято, – бросал он, и половина пацанов, включая самых младших, вдруг вспоминала, что им «уже пора». Но Буланкины и Лапшины оставались – у них был иммунитет, купленный происхождением и круговой порукой страха.

Находкой века стал заброшенный подвал под девятым подъездом. Дверь туда давно сняли, оставив чёрный провал, пахнущий сыростью, мышами и старой известью.

– Блин, тут целая хата! – воскликнул Антон, освещая фонариком «Жук» пространство в три на четыре метра. – Наша хата.

Её «обустройством» занялись всем двором, но ядром были Антон, Жека, Санька Буланкин, его брат Лёха, Игорян (парнишка с соседнего дома)и тихоня Мишка. Тащили сюда всё, что можно было унести или найти на помойке:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.