# Властелин чужих мыслей

Оскар Робертсон

Главный герой секретарь Николай Тимофеевич обнаруживает способность читать мысли людей. Эта уникальная сила вскоре превращается в бремя, открывая мрачные тайны человеческой природы. Столкнувшись с манипуляциями системы, Николай решает освободиться от власти и поискать свой путь к истинной свободе.

Книга «Властелин чужих мыслей» является художественным произведением. Все совпадения с реальными событиями или личностями являются случайными и не имеют намерения оскорбить чувства верующих. Роман служит сатирическим комментарием, высмеивающим некоторые аспекты и персонажи существующей системы, исследуя сложные вопросы человеческого бытия.

В самом центре Москвы, в здании, которое с равным успехом могло быть бывшим НИИ советской эпохи или нынешним центром по отмыванию грехов, пахло ладаном, дешевым растворимым кофе «Нескафе» и дорогой пылью. Это был запах бюрократического благочестия. Запах Российской ассоциации центров изучения религий и сект (РАЦИРС).

Николай Тимофеевич сидел за столом, который был ему велик, как и вся его жизнь. Перед ним возвышалась стопка папок с громкими названиями: «Угроза национальной безопасности», «Психотеррор в йога-студиях», «Сатанизм в детских раскрасках». Николай был секретарем. Человеком-функцией. Тем самым винтиком, без которого огромная машина по производству врагов народа начала бы скрипеть, но с которым она работала тихо и неумолимо, как гильотина, смазанная елеем.

Ему было тридцать пять, но выглядел он на неопределенный возраст «между юностью и пенсией». В детстве Колю били. Били часто, со вкусом, особенно за школой, где рыжий Петька из 5-го «Б» регулярно проверял прочность Колиных очков. Тогда, размазывая сопли и слезы по разбитой губе, Коля мечтал не о том, чтобы стать сильным и дать сдачи. Нет, это было слишком банально. Он мечтал о Суперсиле. Он хотел читать мысли.

«Если бы я знал, – думал маленький Коля, прижимая к груди порванный ранец, – что Петька ударит справа, я бы увернулся. Если бы я знал, что учительница математики ненавидит меня не за знания, а потому что я похож на её бывшего мужа, я бы не старался».

Знание – это власть. Эта мысль засела в нем глубоко, как заноза.

Годы шли. Суперсила не появлялась, зато появилась супер-усидчивость. После семинарии, где Николай понял, что служение Богу требует слишком много суеты, и истфака, где он понял, что история – это проститутка политики, он нашел себя здесь. В РАЦИРС.

Здесь создавалась новая история. Здесь, под портретами Александра Леонидовича Дворкина, висящими чуть ли не в каждом углу (иногда Николаю казалось, что борода шефа на портретах растет, как у живого), решалось, кому в России жить хорошо, а кому – сидеть за экстремизм.

Николай любил называть себя «Серым Кардиналом». Конечно, про себя. Вслух он говорил: «Да, Александр Леонидович, кофе сейчас будет», или «Конечно, отец Олег, я перепечатаю список запрещенных мультфильмов». Но в глубине души он упивался своей причастностью. Через его руки проходили доносы, экспертные заключения, написанные людьми, которые в слове «религиоведение» делали три ошибки, и списки будущих жертв. Он знал тайны.

– Николай! – раздался из селектора голос, способный скиснуть молоко в радиусе километра. Это звонила матушка Агриппина, главная по кадрам и нравственности. – Ты подготовил справку для Минюста по «десятникам»?

– Делаю, матушка! – крикнул Николай в аппарат, торопливо сворачивая на компьютере пасьянс «Косынка».

На самом деле он не делал ничего. Он смотрел в окно, где по серой московской улице шли серые люди, не подозревающие, что их увлечение гомеопатией или медитацией под шум дождя уже классифицировано в этой папке как «подготовка к вступлению в деструктивный культ».

Работа в РАЦИРС была скучной до зубовного скрежета. Она состояла из бесконечного перекладывания бумаг, которые должны были доказать, что Россия находится в кольце врагов. Враги были везде: в школах, в больницах, в интернете. Особенно в интернете.

Николай вздохнул, поправил очки и потянулся за папкой с грифом «Совершенно секретно. Для служебного пользования». Там лежал черновик новой методички Дворкина. Николай знал, что текст наполовину скопирован из книг американского депрограммера Стивена Хассена, а наполовину – плод воспаленной фантазии самого шефа. Но кто он такой, чтобы судить? Он всего лишь секретарь. Хранитель скрепок Священной Инквизиции.


Глава 2. Крестовый поход на «Жигулях»

Дверь кабинета не открылась – она взорвалась внутрь. Грохот удара о стену заставил Николая подпрыгнуть и пролить остывший кофе на отчет о вреде вегетарианства.

В помещение, как шаровая молния, завернутая в дешевый пуховик, влетел Константин Владимирович Путник. Глава миссионерского отдела одной из уральских епархий, он был живым воплощением антикультовой истерии. Плешивый, с бегающими глазками и вечно влажными руками, Путник всегда выглядел так, будто за ним гонятся все демоны ада одновременно.

– Взяли! Коля, мы их взяли! – взвизгнул Путник, сбрасывая на полированный стол Николая кучу грязного хлама. – Гнездо! Осиное гнездо разворошили!

Он тяжело дышал, распространяя запах пота, вокзальных пирожков и фанатизма.

– Кого взяли, Константин Владимирович? – Николай брезгливо отодвинул пальцем грязный рюкзак, упавший прямо на клавиатуру.

– Экстремистов! Свидетелей этих… Иеговы! – Путник вытер лоб рукавом. – Мы с ребятами из Центра «Э», да с казаками… Ух! Дверь вынесли, окна выбили! Они там чай пили, представляешь? Библию читали! Свою, неправильную!

Николай знал, как это происходит. «Рейды». Любимое развлечение активистов РАЦИРС. Врываться в квартиры к пенсионерам и семьям с детьми, переворачивать всё вверх дном, подкидывать нужную литературу, чтобы потом прокурор мог с чистой совестью «шить» экстремизм.

– И что, сопротивлялись? – лениво спросил Николай, понимая, что ему теперь придется оформлять этот мусор как «вещдоки».

– Куда там! – хохотнул Путник, и в этом смехе было что-то гиеноподобное. – Мужик, глава семьи, пытался про Конституцию заикаться. Про 28-ю статью, свободу совести… Наивный! Мы ему сразу по почкам объяснили, что у нас свобода только правильной совести. А жену его… ух, визжала она, когда мы детей забирали.

Николай почувствовал легкий укол где-то в районе совести, но привычно заглушил его мыслью о премии.

– Детей-то куда?

– В приют, куда же еще! Органы опеки с нами были, все по закону, – Путник подмигнул. – Спасли ребятишек от духовной гибели. Пусть лучше в детдоме растут, чем в секте. Там из них людей сделают. Патриотов!

Он начал выкладывать на стол содержимое рюкзака. Брошюры с картинками рая, старая Библия, какие-то тетради.

– Это все на экспертизу, Александру Леонидовичу лично. Пусть пишет заключение, что это оружие массового поражения мозгов. А это… – Путник выудил со дна рюкзака странный предмет.

Это был камень. Не просто булыжник, а явно обработанный кусок породы, размером с кулак. Темный, почти черный, но теплый на вид. По его поверхности змеились едва заметные рельефы – не то буквы, не то случайные сколы.

– Что это? – спросил Николай.

– Да этот сектант, которого мы винтили, он же типа историком был раньше. Археолог-любитель, тьфу. Орал, что это находка века, что он это в какой-то экспедиции нашел, до того как ему мозги промыли. Кричал: «Не трогайте, это артефакт, он живой!». Псих ненормальный.

Путник небрежно кинул камень на стол. Камень глухо стукнул о дерево, и Николаю показалось, что по комнате прошла едва заметная вибрация, как от проехавшего далеко метро.

– Оформи это в наш Музей сектоведения, – распорядился Путник, уже глядя на часы. – Подпиши: «Ритуальный камень для человеческих жертвоприношений». Ну, или что-то в этом духе. Чтобы пострашнее. Александр Леонидович любит, когда страшно. Народ пугать надо, Коля, иначе грантов не дадут.

– А если это просто камень? – тихо спросил Николай.

– В РАЦИРС не бывает «просто камней», – наставительно поднял палец Путник. – Бывают либо православные святыни, либо сатанинские атрибуты. Всё, я побежал. Меня в Патриархии ждут, медаль обещали. За спасение детей.

Дверь захлопнулась. В кабинете снова стало тихо.


Глава 3. Шепот тишины

Николай остался один. За окном сгущались сумерки, превращая Москву в светящийся муравейник. На столе лежала куча чужой, сломанной жизни: детские рисунки, изъятые у «экстремистов», книги, которые теперь сожгут или запрут в спецхране, и этот камень.

Николай протянул руку. Ему было скучно. Отчет для Минюста писать не хотелось, пасьянс не складывался.

«Ритуальный камень», – хмыкнул он. – «Для человеческих жертвоприношений».

Фантазия у этих людей работала только в одном направлении – как бы посильнее напугать обывателя. Николай вспомнил, как неделю назад они писали пресс-релиз о том, что фестиваль красок Холи – это на самом деле заговор по заражению русской молодежи чесоткой и язычеством. Смешно. И страшно.

Его пальцы коснулись прохладной поверхности камня.

В этот момент мир мигнул. Не так, как мигает лампочка перед тем, как перегореть. Мигнуло само восприятие. Звук работающего кулера в углу исчез. Шум машин за окном обрезало, как ножом. Николай одернул руку. – Показалось, – пробормотал он. Голос прозвучал глухо, словно он сидел в бочке.

Он снова прикоснулся к камню. На этот раз он его не отпустил. Поверхность камня быстро нагревалась под пальцами, становясь почти горячей. Иероглифы – теперь он точно видел, что это иероглифы, а не царапины – начали слабо пульсировать, но не светом, а какой-то странной темнотой.

В голове возник гул. Словно миллион мух бились о стекло внутри черепа. – Что за черт… – Николай попытался разжать пальцы, но рука не слушалась. Камень словно приклеился.

И тут гул распался на голоса. Сначала это был хаос, какофония обрывков, криков, шепота. Но постепенно Николай, сам того не осознавая, «настроил» этот приемник. Голоса стали тише, ушли на задний план, превратившись в фоновый шум, похожий на работу вентиляции.

Он сидел, тяжело дыша, с камнем в руке. Сердце колотилось где-то в горле.

– Переработал, – решил он. – Надо просить отпуск. Или хотя бы молоко за вредность. Общение с такими, как Путник, до добра не доводит.

Он положил камень в карман пиджака. Просто так. Чтобы не валялся на столе и не мозолил глаза. «Потом отнесу в архив», – решил он.


Часть 2. Парад лицемерия


Глава 4. Матушка и Бездна

Дверь открылась снова. На этот раз без взрывов, но с неотвратимостью асфальтового катка. В кабинет вплыла Матушка Агриппина. Это была женщина-монумент. Ее тело, скрытое под дорогими темными одеждами, занимало собой все свободное пространство. Лицо, гладкое и холеное, выражало вселенскую скорбь и одновременно готовность растерзать любого, кто усомнится в ее святости.

– Николай, – ее голос лился, как густой сироп. – Ты почему до сих пор здесь? Александр Леонидович звонил, спрашивал про экспертизу по «Бхагавад-гите». Нужно срочно найти цитату, подтверждающую экстремизм. Если нет – придумай.

Николай вскочил, привычно вытягиваясь в струнку.

– Да-да, матушка Агриппина, я как раз…

И тут он замолчал.

Потому что губы Агриппины не двигались. Она стояла, чопорно поджав губы, и смотрела на него своими водянистыми глазами. Но в голове Николая раздался голос. Это был ее голос, но совсем другой интонации. Скрипучий, злой, пропитанный ядом и усталостью.

«Сидит, глаза свои рыбьи вылупил. Пиджачишко дешевый, перхоть на плечах. Тьфу. А я из-за этого Дворкина должна в семь вечера тут торчать. Пот потек, выгляжу как жирный блин… жарко тут, как в преисподней. Вентиляцию починить не могут, зато гранты пилят миллионами. Господи, как же вы все меня утомили. Знала бы, что так все обернется, вышла бы замуж за того бандита в 90-х, сейчас бы на Лазурном берегу сидела, а не с этими глупцами возилась».

Николай пошатнулся. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. – С вами все в порядке, Николай? – спросила Агриппина вслух. Ее лицо выражало вежливое участие.

Но в голове гремело: «Только не падай в обморок, убогий. Мне еще скорую вызывать не хватало. Вонь от тебя будет. И так дышать нечем».

Николай смотрел на нее в ужасе. Это не галлюцинация. Это было слишком реально, слишком грязно и слишком… правдиво. Он слышал ее мысли. Детская мечта сбылась. Он получил Суперсилу. Но вместо восторга его накрыла волна тошноты.

– Вот салфетка… – прохрипел Николай, не контролируя свой язык. – Протрите пот с лица, матушка. За это не волнуйтесь.

Глаза Агриппины расширились. На секунду с ее лица слетела маска благочестия, обнажив хищный оскал испуганной крысы.

«Откуда он знает? Я же только подумала…

Вслух она произнесла ледяным тоном:

– Благодарю за наблюдение, Николай. Займитесь делом. Спасение России не ждет.

Она развернулась и выплыла из кабинета, шурша юбками.

Николай рухнул в кресло. Его трясло. Рука в кармане сжимала горячий камень так сильно, что костяшки побелели.

– Спасение России, – прошептал он. – Спа-салон и бандиты.

Он оглядел кабинет. Знакомые портреты на стенах, иконы в углу, папки с доносами. Все это внезапно потеряло свою плотность, стало прозрачным, как декорации в дешевом театре. Он понял, что находится не в центре духовной борьбы. Он находится в центре гигантской, циничной лжи. И теперь он – единственный, кто слышит правду.


Глава 5. Рентген человеческих душ

Вторник в офисе РАЦИРС начался не с кофе, а с запаха тревоги, густо замешанного на аромате дешевого табака, которым тянуло от пиджака отца Феофана. Кабинет Николая Тимофеевича, обычно тихий, как склеп, сегодня напоминал вокзал в час пик. После вчерашнего «рейда» и визита Путника активность борцов с сектами вспыхнула с новой силой, словно в муравейник плеснули кипятком.

Николай сидел за своим столом, стараясь слиться с монитором. Его рука в кармане брюк судорожно сжимала камень. Артефакт, изъятый у несчастного археолога, за ночь, казалось, стал тяжелее и теплее, словно налился чужой кровью. Николай пытался убедить себя не трогать его, оставить эту дьявольскую игрушку в покое, но искушение было сильнее страха. Он хотел знать. Он должен был знать.

В приемной, на продавленном дермантиновом диване, сидела очередь. Люди, пришедшие спасать Россию от духовной заразы. Николай посмотрел на них поверх очков. Раньше он видел в них соратников, воинов света. Теперь, сжимая камень, он видел лишь мясные оболочки, внутри которых кипели страсти, достойные пера де Сада и бухгалтерских отчетов Чичикова.

Первым в кабинет ввалился отец Феофан – грузный протоиерей с лицом, лоснящимся от постного масла и осознания собственной значимости. Он плюхнулся на стул, который жалобно скрипнул, предвещая скорую кончину.

– Николай! – прогудел Феофан басом, от которого дребезжали стекла в серванте с методичками Дворкина. – Ну что там с грантом? Мы подавали заявку на просветительскую деятельность в школах. «Осторожно: йога – путь в бездну». Нужно срочно! Враг не дремлет!

Николай кивнул, привычно открывая папку.

– Делаем, батюшка. Вот смету уточняем. Типографские расходы…

Вслух Феофан продолжил, воздев палец к потолку:

– Ибо сказано: кто не с нами, тот против нас. Эти восточные практики развращают молодежь. Мы должны встать стеной! Это вопрос национальной безопасности, Николай. Духовный щит Родины!

Николай сжал камень. Мир слегка качнулся, краски стали ярче, а густой бас священника отошел на второй план, уступив место тонкому, визгливому голосу в его голове.

«…щит, щит, да где же этот чертов щит от налоговой? Если грант не дадут, чем я кредит за "Крузак" платить буду? Третий месяц просрочки. Матушка еще шубу требует. Говорит, у отца Виталия жена в соболях ходит, а она как сирота казанская. Господи, как же жрать хочется… Стейк бы сейчас. И коньячку. А этот сидит, смотрит своими зенками. Пиджачишко-то на нем – тьфу, с рынка. Серый, как моль. Вот бы его пнуть разок для профилактики. Просто так. Чтобы не умничал со своей сметой. "Типографские расходы"… Напишем сто тысяч, напечатаем на десять, остальное – в карман. Схема старая, рабочая. Только бы этот очкарик не пронюхал, хотя куда ему… У него на лбу написано "лох"».

Николай поперхнулся воздухом. Феофан благостно улыбался, поглаживая крест на животе.

– Ты чего, раб божий, побледнел? – участливо спросил протоиерей.

– Да так… Душно, – выдавил Николай.

– Поститься надо больше, Коленька. И молиться, – наставительно произнес Феофан, мысленно добавляя: «Задохлик, быстрее подписывай, жрать охота сил нет, сейчас кишки узлом завяжутся».

Как только за Феофаном закрылась дверь, в кабинет, словно юркий хорек, просочился активист общественного движения «Православный патруль» Аркадий. Молодой, с бегающими глазками и значком «Скажи сектам НЕТ» на лацкане, он держал в руках пухлую папку.

– Николай Тимофеевич! – зашептал он заговорщически, оглядываясь по сторонам, словно в кабинете могли быть шпионы кришнаитов. – У меня сенсация. Накрыли экопоселение под Тверью. Кедры звенящие, хороводы, все дела. Явно деструктивный культ. Готовят захват власти через посадку репы!

– Репы? – тупо переспросил Николай, чувствуя, как пульсирует камень.

– Это шифр! – горячо заверил Аркадий. – Мы там с ребятами походили, поснимали. Нужно заключение Александра Леонидовича, чтобы их признали экстремистами. Землю – изъять, поселение – снести бульдозерами! Во имя спасения душ, конечно.

Николай посмотрел на Аркадия. В его глазах горел фанатичный огонь. Или так казалось. Пальцы сжали камень.

«…земля там – золото. Гектары у реки. Если мы их сейчас с помощью РАЦИРС прессанем, шумиху поднимем, менты дело возбудят. А дядя Миша из администрации обещал: если участок освободим, он мне десять процентов отката даст при перепродаже под коттеджный поселок. Десять процентов! Это ж я сразу ипотеку закрою и тачку нормальную возьму. А эти придурки с кедрами… да пусть хоть молятся колесу, мне плевать. Главное – их выкурить. А Колька этот… сидит, важный такой. Секретарь, блин. Думает, он тут политику делает. Клоун. Если бы не подпись Дворкина, я б на тебя и не посмотрел, урод. Смотрит, как Ленин на буржуазию. Ничего, скоро я поднимусь, буду сам в таком кабинете сидеть, а ты у меня будешь ботинки чистить».

– Конечно, Аркадий, – Николай почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. – Оставьте материалы. Мы… изучим.

– Спаси Господи! – просиял Аркадий. «Попался, лошок. Теперь дело в шляпе. Надо Дворкину еще коньячок занести, чтоб наверняка».

Следующие два часа превратились в пытку. Николай сидел в эпицентре людского потока, и каждый новый посетитель был новым ударом.

Пришла мадам Жермен (по паспорту Зинаида Петровна), главный эксперт по «психологическому насилию». Женщина с прической, напоминающей взрыв на макаронной фабрике, долго и нудно рассказывала о том, как важно запретить тренинги личностного роста.

Вслух: «Они ломают психику! Они заставляют людей верить в успех, это гордыня!»

Мысли: «Ненавижу этих выскочек. Улыбаются, ходят счастливые. А я? У меня муж алкоголик, сын оболтус, зарплата копейки. Почему они должны быть счастливыми? Пусть страдают, как все нормальные русские люди! Если я несчастна, никто не имеет права улыбаться. Запретить! Всех запретить! А Дворкин… старый маразматик, но полезный. Пока он платит за мои бредни, я буду писать что угодно. Хоть про то, что телепузики – это агенты сатаны. Лишь бы платили. Ох, как чешется под корсетом… Надеюсь, Колька не видит, что у меня ноготь поломался».

За ней зашел чиновник из Департамента образования, Иван Ильич. Серьезный, в дорогом костюме.

Вслух: «Мы должны ввести уроки сектоведения в начальных классах. Дети беззащитны».

Мысли: «Если пробьем учебники Дворкина в федеральный перечень, это ж какие тиражи! Это ж миллиарды! Откат министру, откат мне… Домик в Черногории дострою. А то, что дети будут читать про сатанистов и групповуху в третьем классе… да плевать. Мои-то в Лондоне учатся, им это не грозит. А быдло пусть хавает. Главное – патриотизм и духовность в смете прописать».

Николай слушал этот хор. Голоса наслаивались друг на друга, сливаясь в грязную, липкую симфонию. Зависть, жадность, похоть, злоба. Ни капли веры. Ни грамма сострадания. Только бесконечное, всепоглощающее «Я», прикрытое благочестием и цитатами из уголовного кодекса.

Он видел, как они смотрят на него. Для них он был мебелью. «Канцелярской молью», как мысленно назвал его каждый второй. «Серым ничтожеством», «евнухом», «терпилой». Они презирали его за дешевую одежду, за исполнительность, за то, что он верит в их ложь.

– А ведь я верил, – прошептал Николай, когда дверь за последним посетителем закрылась. – Я правда верил, что мы спасаем людей.

Он посмотрел на портрет Александра Дворкина на стене. Бородатый «профессор» смотрел на него с ленинским прищуром. Камень в руке Николая раскалился до предела. Ему показалось, что даже портрет сейчас заговорит, вываливая на него ушат ментальных помоев.

– Хватит, – Николай швырнул ручку на стол. – Мне нужно на воздух. Или хотя бы туда, где врут по любви, а не за бюджетные деньги.


Глава 6. Визит к Вале: крушение иллюзий

Вечерняя Москва встретила Николая мокрым снегом и пробками. Он ехал в Гольяново, в панельное гетто, где жила Валя. Валя была его «тихой гаванью». Они встречались полгода. Она работала бухгалтером в фирме по продаже сантехники, любила кошек и сериалы про врачей. Она не знала про РАЦИРС, про Дворкина и про то, что Николай считает себя Серым Кардиналом. Для нее он был просто Колей.

Сегодня ему как никогда нужна была ее простота. Ее борщ. Ее теплый бок под одеялом. Он хотел забыть этот парад уродов, эти мысли о деньгах, разврате и власти. Он хотел услышать что-то честное.

Поднимаясь на пятый этаж в оплеванном лифте, Николай решил: он не будет использовать камень. Ни за что. С Валей – только честно. Но камень лежал во внутреннем кармане пиджака, прямо у сердца, и пульсировал в такт его ударам.

Дверь открылась. Валя стояла в домашнем халате с плюшевыми мишками. Пахло жареной картошкой и уютом.

– Коленька! – она улыбнулась, и эта улыбка показалась ему лучом света в темном царстве. – Устал, бедняжка? Проходи, я как раз ужин разогрела.

Она обняла его. Николай уткнулся носом в ее волосы, пахнущие дешевым шампунем «Ромашка».

– Валя, – выдохнул он. – Ты не представляешь, какой сегодня был день. Ад. Просто ад. Я так рад тебя видеть. Ты у меня одна нормальная.

– Ну что ты, глупенький, – она погладила его по голове, целуя в макушку. – Мой руки, всё хорошо. Ты мой герой. Такой надежный, серьезный.

Николай почувствовал, как напряжение отпускает. Вот оно. Искренность. Любовь. Он потянулся к вешалке, чтобы снять пиджак. Рука случайно прижала камень к груди сильнее.

Щелк. Мир снова мигнул. Звук работающего телевизора в комнате стал глуше. Голос Вали в его голове прозвучал ясно и четко, как дикторский текст.

«…герой, ага. Герой офисного планктона. Господи, как же от него пахнет этой церковной лавкой и старостью, хотя ему всего тридцать пять. Плешивеет уже. А Жора не позвонил. Козел. Третий день не звонит. Я ему и лайки ставила, и сторис пилила с декольте. Ноль эмоций. Наверное, с той крашеной сучкой из маркетинга зависает. Ну и пошел он…»