Эдуард Сероусов
Одиннадцатый медиатор

Пролог: Порог

Женева, Швейцария 12 марта 2067 года 03:47 по среднеевропейскому времени

Кофе остыл сорок минут назад, но Мария Чен всё ещё сжимала чашку обеими руками, словно пытаясь выдавить из керамики последние крохи тепла. За панорамным окном лаборатории расстилалась предрассветная Женева – россыпь огней, отражающихся в чёрном зеркале озера. Где-то там, за горами, уже занималась заря, но здесь, на седьмом этаже исследовательского корпуса ЦЕРН, время измерялось иными единицами: тактами процессоров, периодами когерентности, интервалами между ударами сердца.

Тридцать лет. Тридцать лет она шла к этой ночи.

Мария поставила чашку на край стола, рядом с распечаткой, которую перечитывала столько раз, что буквы начали казаться иероглифами забытого языка. Формула занимала полстраницы – изящная, как хайку, и столь же обманчиво простая:

C = Σ(n × w × i) / d²

Показатель Консенсуса. Три года назад она вывела её из первых принципов, и с тех пор каждый эксперимент подтверждал: что-то в стандартной интерпретации квантовой механики было не так. Не ошибкой – скорее, недомолвкой. Умолчанием, которое физики повторяли друг за другом почти столетие, потому что альтернатива была слишком… неудобной.

Волновая функция коллапсирует при наблюдении.

Это знал каждый студент. Это было основой, фундаментом, аксиомой, не требующей доказательств. Кот Шрёдингера жив и мёртв одновременно – пока не откроешь коробку.

Но что, если дело не в наблюдении?

Что, если дело в согласии?

– Доктор Чен?

Мария вздрогнула. В дверях стоял Маркус Вебер – её главный ассистент, бледный от недосыпа, с планшетом в руках. Ему было двадцать восемь, и он всё ещё верил, что наука – это поиск истины. Мария помнила это чувство. Иногда она даже скучала по нему.

– Последняя группа подключилась, – сказал Маркус. – Десять тысяч сто двадцать три наблюдателя. Все на местах.

Десять тысяч человек. Разбросанных по всему миру – от Токио до Рейкьявика, от Кейптауна до Анкориджа. Физики, аспиранты, лаборанты, даже несколько энтузиастов-любителей, прошедших строгий отбор. Все они сейчас сидели перед экранами, подключённые к единой сети, готовые наблюдать за одним-единственным фотоном.

– Уровень синхронизации? – спросила Мария.

– Девяносто четыре и семь десятых процента. Выше, чем в любом предыдущем прогоне.

Она кивнула. Это было хорошо. Это было необходимо. Весь эксперимент строился на одной простой, безумной идее: если волновая функция коллапсирует не при наблюдении, а при достижении критической массы согласных наблюдателей, то результат должен зависеть не от факта измерения, а от убеждений тех, кто измеряет.

Звучало как ересь. Звучало как возврат к досократикам, к анимизму, к магическому мышлению. Мария знала это лучше, чем кто-либо: её первую статью на эту тему отклонили семь рецензентов подряд, а восьмой написал, что «доктор Чен, очевидно, перепутала физику с философией». Она хранила это письмо в ящике стола – как напоминание о том, что академическое сообщество не прощает тех, кто задаёт неудобные вопросы.

Но данные не лгали. Семнадцать предварительных экспериментов – и в каждом результат зависел не только от настройки аппаратуры, но и от того, чего ожидали наблюдатели. Статистически значимо. Воспроизводимо. Необъяснимо в рамках стандартной модели.

Сегодня – восемнадцатый. Решающий.

– Распределение по группам? – спросила Мария, поднимаясь из кресла. Спина протестующе заныла – ей было сорок восемь, и последние три ночи она провела в лаборатории.

Маркус сверился с планшетом:

– Группа А: три тысячи четыреста наблюдателей, инструктированы ожидать вертикальную поляризацию. Группа Б: три тысячи триста, горизонтальная. Группа В: три тысячи четыреста двадцать три, контрольная, без инструкций.

– Уровень убеждённости?

Маркус замялся. Это был самый спорный аспект эксперимента – попытка количественно оценить то, что не поддавалось измерению. Каждый участник перед началом заполнял опросник: насколько вы уверены в ожидаемом результате? Шкала от нуля до ста. Мария назвала этот параметр «интенсивностью убеждения» – i в её формуле.

– Группа А: средняя интенсивность семьдесят два процента. Группа Б: шестьдесят девять. Контрольная… – Маркус нахмурился, – разброс от двенадцати до восьмидесяти трёх, среднее – сорок один.

Мария подошла к центральной консоли. Три монитора: на левом – карта мира с мерцающими точками подключённых наблюдателей, на центральном – схема эксперимента, на правом – пустой график, ждущий данных.

Схема была обманчиво простой. Источник одиночных фотонов – лазер, ослабленный до предела, испускающий по одной частице света за раз. Поляризационный фильтр под углом сорок пять градусов – чтобы создать суперпозицию состояний. Детектор. И между ними – семнадцать метров оптического волокна, уложенного в термостатированный кожух.

Один фотон. Одна попытка. Десять тысяч наблюдателей.

И вопрос, который Мария не решалась задать вслух: что, если я права?

– Доктор Чен?

Она обернулась. Маркус смотрел на неё с тем особым выражением, которое она научилась распознавать за годы работы в академии: смесь уважения и беспокойства. Он верил в неё. Он верил в эксперимент. И он боялся – не провала, а успеха.

– Мы готовы, – сказал он. – Ждём вашей команды.

Мария посмотрела на часы. 03:52. Через восемь минут – синхронизированный старт. Десять тысяч человек по всему миру одновременно откроют глаза и посмотрят на экраны, где появится результат измерения. Один фотон расскажет им о природе реальности.

Или о её отсутствии.

Она помнила, как всё началось.

Диссертация, 1989 год. Стэнфорд. Двадцатилетняя Мария, слишком умная для своего возраста и слишком наивная, чтобы это понимать. Тема – интерпретации квантовой механики. Её научный руководитель, профессор Линдквист, считал это философией, а не физикой, но позволил ей копаться в архивах, пока она не мешала его настоящим исследованиям.

Она нашла статью Вигнера. 1961 год, «Замечания о проблеме разума и тела». Мысленный эксперимент, который все считали курьёзом: друг Вигнера наблюдает за котом Шрёдингера, а Вигнер наблюдает за другом. Кто из них коллапсирует волновую функцию? Друг? Или Вигнер? Или они оба – часть большей суперпозиции?

Вигнер предположил: сознание. Именно сознание наблюдателя коллапсирует квантовое состояние. Физики посмеялись и забыли. Слишком антропоцентрично. Слишком мистично. Слишком опасно.

Но Мария не забыла.

Двадцать лет она собирала данные. Аномалии. Статистические выбросы. Эксперименты, результаты которых слегка – на грани погрешности – отклонялись от предсказаний в зависимости от того, кто их проводил. Научное сообщество списывало это на систематические ошибки, на неучтённые переменные, на человеческий фактор. Мария списывала на кое-что другое.

Не сознание. Сознание – слишком расплывчатый термин, слишком нагруженный философскими коннотациями. Нет – согласие. Коллективная убеждённость. Консенсус.

Волновая функция не коллапсирует, когда на неё смотрит один человек. Она коллапсирует, когда достаточное количество людей соглашаются с тем, что они видят.

Это объясняло всё. Почему квантовые эффекты не проявляются на макроуровне – потому что миллиарды наблюдателей согласны с тем, как должен выглядеть макромир. Почему эксперименты воспроизводимы – потому что экспериментаторы разделяют одни и те же ожидания. Почему реальность кажется стабильной – потому что мы все верим в одну и ту же реальность.

Пока верим.

– Три минуты до старта, – объявил Маркус.

Мария села в кресло перед центральной консолью. Её пальцы лежали на клавиатуре – ненужный жест, всё управлялось автоматически, но ей нужно было что-то делать с руками.

На левом мониторе – карта мира. Точки наблюдателей пульсировали зелёным: подключены, активны, готовы. Токио, Сидней, Мумбаи, Москва, Каир, Берлин, Сан-Паулу, Нью-Йорк… Десять тысяч человек, которые согласились провести ночь перед экранами ради эксперимента, в который большинство из них не верило.

Но верили ли они?

Мария смотрела на цифры. Группа А: средняя интенсивность убеждения – семьдесят два процента. Это означало, что большинство из трёх с половиной тысяч человек были достаточно уверены, что увидят вертикальную поляризацию. Не абсолютно уверены – абсолютная уверенность была редкостью, – но достаточно, чтобы их убеждения имели вес.

Если её теория верна.

Если.

– Две минуты.

Мария закрыла глаза. За веками – темнота, прорезанная фосфенами, остаточными образами от слишком долгого смотрения на экран. Она пыталась представить, что чувствуют участники по всему миру. Скука? Скептицизм? Любопытство? Надежда?

Страх?

Она не включила страх в формулу. Может быть, зря.

– Одна минута. Все системы в норме.

Мария открыла глаза. На центральном мониторе – схема эксперимента. Лазер. Фильтр. Волокно. Детектор. Семнадцать метров между вопросом и ответом.

Один фотон.

Она подумала о том, каково это – быть фотоном. Частицей без массы, без времени, без пространства в собственной системе отсчёта. Фотон не путешествует – он просто есть, одновременно в точке испускания и в точке поглощения, существующий вне привычных категорий. Для фотона не было «до» и «после», не было «здесь» и «там». Только момент. Только точка соприкосновения.

Только наблюдение.

Или – если Мария права – только согласие.

– Тридцать секунд.

Маркус стоял у неё за плечом. Она чувствовала его дыхание – чуть учащённое, чуть неровное. Он нервничал. Она тоже нервничала, но научилась не показывать этого: сорок восемь лет жизни, тридцать лет в науке, бесчисленные конференции, защиты, публичные выступления. Она умела прятать страх за маской профессионализма.

– Десять секунд.

На правом мониторе – пустой график. Через несколько мгновений на нём появится точка. Одна-единственная точка, которая изменит всё – или не изменит ничего.

– Пять. Четыре. Три. Два. Один.

Лазер испустил фотон.

Мгновение растянулось в вечность.

Мария смотрела на схему: красная точка – фотон – двигалась по оптическому волокну. Разумеется, это была симуляция: настоящий фотон невозможно отследить в реальном времени, он либо есть, либо его нет, либо он в суперпозиции. Но визуализация помогала – напоминала, что за абстрактными уравнениями стоит физический процесс.

Поляризационный фильтр. Угол сорок пять градусов. Входящий фотон с неопределённой поляризацией переходит в суперпозицию: вертикальная и горизонтальная одновременно. Кот Шрёдингера в миниатюре – не жив и не мёртв, а оба состояния сразу, переплетённые, наложенные друг на друга.

Теперь – детектор. Поляризационный анализатор, подключённый к фотоумножителю. Один щелчок – вертикальная поляризация. Другой – горизонтальная. Пятьдесят на пятьдесят, говорила стандартная квантовая механика. Случайный выбор, не зависящий ни от чего, кроме фундаментальной неопределённости мироздания.

Но если Мария права…

Если Мария права, результат зависел не от случайности. Он зависел от того, чего ожидали десять тысяч человек, одновременно глядящих на экраны.

Группа А: три тысячи четыреста наблюдателей, убеждённых в вертикальной поляризации. Средняя интенсивность – семьдесят два процента. Произведение n × i = 2448 условных единиц.

Группа Б: три тысячи триста, горизонтальная. Интенсивность – шестьдесят девять. Произведение = 2277.

Разница – небольшая, но статистически значимая. Если теория верна, фотон должен с большей вероятностью коллапсировать в вертикальное состояние.

Красная точка на схеме достигла детектора.

Граф на правом мониторе мигнул.

Появилась точка.

Вертикальная поляризация.

Мария выдохнула. Рядом Маркус издал неопределённый звук – то ли облегчение, то ли разочарование. Один фотон. Один результат. Ничего не доказывает – нужна статистика, нужны повторения, нужны…

– Доктор Чен, – голос Маркуса дрогнул. – Посмотрите на корреляцию.

Она перевела взгляд на нижнюю часть экрана, где автоматически рассчитывались статистические параметры. И замерла.

Корреляция между ожиданиями группы А и результатом измерения: 0.847.

Это было невозможно. Квантовая механика предсказывала нулевую корреляцию – результат не должен зависеть от ожиданий. 0.847 означало почти прямую связь. Почти полную зависимость.

– Повторите измерение, – сказала Мария. Её голос прозвучал ровно, почти спокойно – сорок восемь лет самоконтроля.

– Сейчас?

– Да. Немедленно. Тот же протокол.

Маркус склонился над консолью. Его пальцы порхали по клавиатуре, запуская повторный цикл. Мария смотрела на карту мира – точки наблюдателей всё ещё пульсировали зелёным. Никто не отключился. Десять тысяч человек ждали.

Второй фотон.

Вертикальная поляризация.

Корреляция: 0.851.

Третий.

Горизонтальная. Наконец-то горизонтальная – результат, который статистически должен был выпасть в половине случаев.

Но корреляция с группой Б: 0.823.

Мария почувствовала, как холодеют пальцы. Это не было случайностью. Это не могло быть случайностью. Три измерения – слишком мало для статистической значимости, любой рецензент отклонит такую выборку, но она видела. Она видела то, что искала тридцать лет.

Реальность откликалась на ожидания.

– Запустите полную серию, – сказала она. – Сто измерений. Автоматический режим.

– Наблюдатели…

– Пусть остаются подключёнными. Им платят за ночь, не за один фотон.

Маркус кивнул и ввёл команду. Лазер начал работать в импульсном режиме – один фотон в секунду, как метроном, отсчитывающий удары сердца умирающей парадигмы.

Мария смотрела на график. Точки появлялись одна за другой: вертикальная, вертикальная, горизонтальная, вертикальная, горизонтальная… Случайная последовательность – на первый взгляд. Но статистика не лгала.

После двадцати измерений: корреляция с ожиданиями группы А – 0.812. С группой Б – 0.798. Значимо выше нуля. Значимо выше случайности.

После пятидесяти: 0.834 и 0.821.

После ста: 0.829 и 0.815.

Мария откинулась в кресле. Её руки дрожали – она заметила это только сейчас, когда попыталась дотянуться до чашки с холодным кофе.

– Это… – начал Маркус.

– Подождите.

Она подняла руку, останавливая его. Ей нужно было подумать. Ей нужно было понять, что она видит.

Корреляция 0.829 означала, что в восьмидесяти трёх случаях из ста результат измерения совпадал с ожиданиями большинства. Не с ожиданиями экспериментатора – с ожиданиями группы. С коллективным убеждением.

Это противоречило всему, что она знала о квантовой механике. Это противоречило принципу локальности, принципу реализма, принципу здравого смысла. Это означало, что реальность – по крайней мере, на квантовом уровне – была не объективной, а консенсусной.

Мы голосуем за реальность, подумала Мария. Мы голосуем каждое мгновение, каждым актом наблюдения, каждым убеждением. И реальность считает голоса.

– Доктор Чен?

Она посмотрела на Маркуса. Он был бледен – бледнее, чем в начале ночи. На его лице читалось то же выражение, которое она видела в зеркале: смесь восторга и ужаса.

– Вы понимаете, что это значит? – спросил он.

– Да, – сказала Мария. – Понимаю.

И это было ложью. Она понимала формулу. Она понимала данные. Но последствия – последствия были за пределами понимания.

Она отпустила Маркуса в пять утра. За окном рассвело – бледное мартовское небо, отражающееся в Женевском озере. Город просыпался: первые машины на улицах, первые пешеходы, первые огни в окнах. Обычное утро обычного дня.

Последнее обычное утро, подумала Мария.

Она сидела перед мониторами, глядя на результаты эксперимента. Сто измерений. Сто точек на графике. Сто голосов квантовой неопределённости, отдавших предпочтение не случайности, а согласию.

Её телефон молчал – она отключила его ещё вечером. Почтовый ящик наверняка ломился от сообщений: участники хотели знать результаты, коллеги спрашивали, как прошёл эксперимент, журналисты (их было немного, но они были) ждали комментариев. Она не могла им ответить. Не сейчас. Не пока не разберётся сама.

Мария встала и подошла к окну. Её отражение в стекле казалось призрачным – тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы, мятый лабораторный халат. Ей было сорок восемь лет, и она только что доказала, что мир устроен иначе, чем думали все.

Или не доказала. Один эксперимент – не доказательство. Нужны повторения, независимые проверки, рецензии, публикации. Нужны годы работы, прежде чем научное сообщество примет её результаты. Если примет.

Но она знала. Она знала с той же уверенностью, с какой знала своё имя.

Реальность – не данность. Реальность – договор.

И договор можно расторгнуть.

В семь утра она позвонила Карлу.

Карл Бергман был её бывшим мужем – они развелись восемь лет назад, но остались друзьями. Он был философом, специалистом по эпистемологии, и единственным человеком, с которым Мария могла обсуждать то, что не укладывалось в рамки физики.

– Ты в курсе, который час? – спросил он вместо приветствия. Голос был хриплым, сонным – она его разбудила.

– Мне нужно поговорить.

Пауза. Шорох – он, вероятно, садился в кровати.

– Что случилось?

Мария попыталась объяснить – и поняла, что не знает, с чего начать. Формулы? Данные? Последствия? Всё это переплеталось в её голове, спутанное, как квантовые состояния в суперпозиции.

– Эксперимент, – сказала она наконец. – Он… сработал.

– Тот эксперимент? С наблюдателями?

– Да.

Молчание. Она слышала его дыхание – размеренное, спокойное. Карл умел сохранять спокойствие в любой ситуации; это было одновременно его лучшим качеством и причиной их развода.

– Расскажи, – сказал он.

И она рассказала. Сбивчиво, перескакивая с темы на тему, путая формулы и философию, данные и домыслы. Карл слушал молча – он всегда умел слушать – и только изредка задавал уточняющие вопросы.

– Корреляция с ожиданиями, – повторил он, когда она закончила. – Ты уверена?

– Данные не лгут.

– Данные можно интерпретировать по-разному.

– Карл… – Мария закрыла глаза. Она была слишком устала для этого спора. – Я проверила всё. Систематические ошибки, скрытые переменные, влияние аппаратуры. Ничего. Единственное объяснение – консенсус.

– Единственное объяснение, которое ты нашла, – поправил он. – Это не одно и то же.

Она хотела возразить – и не смогла. Он был прав. Она была учёным, а учёные не делают выводов на основе одного эксперимента. Учёные сомневаются, проверяют, перепроверяют. Учёные не верят – они знают.

Но она верила. Верила так, как не верила ни во что за всю свою жизнь.

– Допустим, ты права, – сказал Карл после паузы. – Допустим, реальность – консенсус. Что это меняет?

– Всё.

– Для физики – да. Но для мира?

Мария открыла глаза. За окном – Женева, просыпающаяся город. Машины, пешеходы, здания, деревья. Всё это казалось таким… твёрдым. Таким реальным.

– Карл, – сказала она медленно, – если реальность – консенсус, значит, она существует только пока мы согласны. Пока мы верим в одни и те же законы, в одни и те же факты, в одну и ту же историю. Но что произойдёт, если мы перестанем соглашаться?

Молчание.

– Мария…

– Что, если люди узнают? Что, если они поймут, что их убеждения буквально формируют мир? Они начнут экспериментировать. Начнут проверять границы. Начнут… – Она запнулась, не в силах закончить.

– Начнут создавать свои миры, – договорил за неё Карл. Его голос звучал странно – не испуганно, но как-то… отстранённо. Как будто он рассматривал проблему с академической дистанции. – Группы единомышленников, достаточно большие, чтобы достичь твоего Порога. Каждая – со своей реальностью.

– И эти реальности будут несовместимы.

– Если консенсусы противоречат друг другу – да. Один плюс один не может равняться и двум, и трём одновременно.

– Но для каждой группы – будет равняться тому, во что они верят.

Мария представила это: мир, разорванный на осколки. Миллиарды людей, живущих в миллиардах реальностей. Границы между ними – не географические, а онтологические. Люди, которые буквально не могут видеть друг друга, потому что существуют в разных версиях мироздания.

– Это конец, – сказала она. – Конец всего.

– Или начало, – возразил Карл. – Зависит от точки зрения.

– Это не шутка.

– Я не шучу. – Его голос изменился – стал серьёзнее, острее. – Мария, подумай. Если ты права – это величайшее открытие в истории человечества. Больше, чем огонь. Больше, чем колесо. Больше, чем атомная бомба. Ты доказала, что реальность – не тюрьма, а… конструктор. Что мы можем её менять.

– Именно этого я и боюсь.

– Тогда не публикуй.

Мария замолчала. Эта мысль приходила ей в голову – она приходила ей в голову каждый день последние три года, пока она планировала эксперимент. Не публиковать. Уничтожить данные. Притвориться, что ничего не было. Защитить мир от правды.

Но это была бы ложь. А Мария всю жизнь искала истину.

– Я не могу, – сказала она.

– Не можешь – или не хочешь?

– И то, и другое. Это… это слишком важно. Люди имеют право знать.

– Даже если знание их уничтожит?

Она не ответила. Она не знала ответа.

Следующие недели слились в непрерывный поток работы.

Мария повторила эксперимент – двенадцать раз, с разными группами наблюдателей, с разными протоколами, с разными параметрами. Результаты были стабильны: корреляция между ожиданиями и измерениями держалась в диапазоне 0.78-0.86. Слишком высоко для случайности. Слишком последовательно для ошибки.

Она написала статью. Сто двадцать страниц, плотных, как нейтронная звезда, набитых формулами, графиками, таблицами. Заголовок: «Консенсусная интерпретация квантовой механики: экспериментальное подтверждение». Она отправила её в Physical Review Letters – самый престижный физический журнал в мире.

Отказ пришёл через три дня. Рецензент написал, что «результаты, представленные доктором Чен, противоречат фундаментальным принципам физики и, вероятно, объясняются систематическими ошибками, которые авторы не смогли идентифицировать».

Она отправила статью в Nature. Отказ.

В Science. Отказ.

В Physical Review X. Отказ.

В Foundations of Physics. Отказ.

Она публиковала в arXiv – открытый архив препринтов, где статьи не проходили рецензирование. Через неделю статью заметили: сначала – блогеры, потом – журналисты, потом – другие физики. Большинство смеялось. Некоторые возмущались. Единицы – интересовались.

Маркус повторил эксперимент в своей домашней лаборатории – с пятьюстами наблюдателей, завербованных через интернет. Корреляция: 0.81.

Группа в Токио повторила с двумя тысячами. Корреляция: 0.79.

Группа в Массачусетсе – с восемью тысячами. Корреляция: 0.84.

Результаты множились. Научное сообщество раскалывалось: одни называли Марию шарлатанкой, другие – гением, третьи – предвестницей апокалипсиса. Интернет гудел теориями, спекуляциями, страхами. Религиозные группы объявляли её открытие доказательством существования Бога – или дьявола. Политики требовали расследований. Журналисты охотились за интервью.

А Мария сидела в своей лаборатории и смотрела на формулу.

C = Σ(n × w × i) / d²

Показатель Консенсуса. Порог, за которым реальность становится стабильной. Она рассчитала его: около десяти миллионов единиц для макрообъектов. Это означало, что десять миллионов человек с абсолютной убеждённостью – или сто миллионов со средней – могли создать новую реальность. Буквально. Физически.

Пока это было теорией. Пока никто не проверял на практике.

Но она знала: проверят. Рано или поздно найдётся группа достаточно большая и достаточно убеждённая, чтобы попробовать. И тогда…

Тогда мир изменится.

В июне 2067-го – через три месяца после эксперимента – Мария выступила на конференции в Вене. Зал был набит до отказа: физики, философы, журналисты, случайные любопытные. Она стояла на сцене, перед огромным экраном с её формулой, и смотрела на море лиц.

Она не помнила, что говорила. Что-то о данных, о методологии, о воспроизводимости. Слова вылетали автоматически – она произносила эту речь десятки раз за последние месяцы. Её мысли были в другом месте.

Она думала о том, что видела этим утром в новостях. Группа в Калифорнии – три тысячи человек – объявила о создании «Первой Сознательной Коммуны». Они верили, что могут изменить реальность силой коллективного убеждения. Они верили, что болезни – лишь результат неправильного консенсуса. Они верили, что смерть можно отменить, если достаточно много людей откажутся в неё верить.

Это было безумие. Это было антинаучно. Это было неизбежно.

Мария знала: таких групп будут тысячи. Десятки тысяч. Люди, узнавшие, что реальность – не данность, не станут мириться с миром, который им не нравится. Они будут его менять. Каждый – по-своему. Каждый – в своём направлении.

И мир – единый, связный, общий – расколется.

После выступления к ней подошёл журналист – молодой, с хищным блеском в глазах.

– Доктор Чен, – сказал он, – вы понимаете, что ваше открытие может уничтожить цивилизацию?

Она посмотрела на него. На его лицо, которое казалось таким реальным – кожа, глаза, морщинки, поры. Всё это было результатом консенсуса. Всё это существовало, только пока достаточное количество людей соглашалось с его существованием.

– Я понимаю, – сказала она.

– И вы всё равно опубликовали?

– Да.

– Почему?

Мария помолчала. Она могла дать дюжину ответов: научная этика, право на информацию, неизбежность открытия. Все они были бы правдой. И все – ложью.

– Потому что, – сказала она наконец, – мы всегда создавали реальность. Мы просто не знали.

Журналист нахмурился:

– И теперь мы знаем. И что дальше?

Мария посмотрела в окно – на Вену, на её соборы и дворцы, на людей, спешащих по своим делам. Всё это выглядело таким прочным. Таким вечным.

– Дальше? – переспросила она. – Дальше мы выбираем. Какой мир мы хотим. Сколько миров мы можем вместить. И готовы ли мы платить цену.

– Какую цену?

Она не ответила. Она ещё не знала.

Но она уже чувствовала – холодом в позвоночнике, тяжестью в груди, дрожью в руках, которую не могла унять, – что цена будет высокой.

Вечером того же дня Мария вернулась в свой гостиничный номер. Она была измотана – физически, эмоционально, интеллектуально. Конференция высосала из неё всё, что оставалось.

Она села на кровать, не раздеваясь, и уставилась в стену. Обои были бежевыми, с едва заметным узором – листья, цветы, что-то декоративное и безвкусное. Она смотрела на них и думала о том, что эти обои существуют только потому, что тысячи людей – дизайнер, производитель, работники отеля, постояльцы – согласились с их существованием. Если бы все они забыли об обоях, перестали о них думать, перестали их воспринимать…

Она тряхнула головой. Это был опасный путь. Путь к безумию.

Телефон завибрировал. Сообщение от Карла:

«Смотрела новости? В Техасе группа объявила о создании „альтернативной реальности". 5000 человек. Говорят, что в их мире гравитация слабее».

Мария закрыла глаза.

Это начиналось.

Она не заснула в ту ночь. Сидела у окна, глядя на огни Вены, и думала.

Думала о том, что она сделала. О том, что будет дальше. О том, есть ли способ всё исправить.

Она вспоминала свою формулу – такую простую, такую элегантную. C = Σ(n × w × i) / d². Красивая математика. Красивая теория. Уродливые последствия.

Она думала о Карле, который был прав: она могла не публиковать. Могла уничтожить данные, отречься от своих слов, притвориться, что эксперимент не удался. Это спасло бы мир – по крайней мере, на время. До тех пор, пока кто-нибудь другой не сделал то же открытие.

Но она этого не сделала. Потому что верила в истину. Потому что верила, что люди имеют право знать.

Теперь она уже не была уверена.

За окном занимался рассвет. Бледный свет заливал город, превращая его в акварельный набросок: размытые контуры, мягкие тени, нечёткие границы. Мария смотрела на это и думала о том, что реальность – любая реальность – на рассвете выглядит хрупкой. Как будто одно неосторожное движение может её разрушить.

Как будто она – всего лишь сон, от которого можно проснуться.

Может быть, так и было.

Может быть, они все спали – миллиарды людей, поколение за поколением – и видели один и тот же сон. Сон о твёрдой реальности, о неизменных законах, о мире, который существует независимо от тех, кто на него смотрит.

А она – разбудила их.

Мария прижала ладонь к холодному стеклу. Её отражение смотрело на неё – усталое, постаревшее, испуганное. Она была физиком. Она всю жизнь искала истину. И теперь, найдя её, она не знала, что с ней делать.

– Мы всегда создавали реальность, – прошептала она своему отражению. – Мы просто не знали.

Отражение не ответило. Оно только смотрело – тёмными глазами на бледном лице – и ждало.

Ждало того, что будет дальше.

Через шесть лет мир раскололся.

Через тридцать – Мария жила в Зоне Разлома, единственном месте, где её принимали, потому что там не принимали никого.

Но всё это было потом. В ту ночь, в Вене, в гостиничном номере с бежевыми обоями, она этого не знала. Она знала только одно:

Порог был достигнут.

И пути назад не было.

Часть I: Наблюдатель

Глава 1: Завтрак

Нексус, нейтральная территория 2097 год, 7 марта 06:47 утра

Томас Грей проснулся за три минуты до будильника – как всегда.

Он лежал в темноте, глядя в потолок, который был одновременно белым, и серым, и цвета слоновой кости с едва заметными трещинами, и гладким металлом без единого шва. Четыре потолка, наложенных друг на друга, как слои папиросной бумаги. Он научился не обращать на это внимания – почти научился – но по утрам, в первые секунды после пробуждения, множественность накатывала волной, и требовалось усилие, чтобы не утонуть.

Он сосредоточился на дыхании. Вдох – четыре секунды. Задержка – семь. Выдох – восемь. Техника, которую он освоил тридцать лет назад, когда впервые понял, что с ним происходит. Тогда ему было пятнадцать, и он думал, что сходит с ума. Теперь ему сорок пять, и он знал, что не сходит. Просто видит больше, чем должен.

Больше, чем кто-либо должен.

Будильник зазвонил – мягкая трель, которая звучала как колокольчик в одной версии, как электронный сигнал в другой, как петушиный крик в третьей. Томас протянул руку и нажал кнопку, которая была круглой и квадратной и сенсорной панелью одновременно.

Пора вставать.

Ванная комната была самым сложным местом в квартире.

Зеркало показывало ему четыре лица: его собственное – осунувшееся, с тёмными кругами под глазами и трёхдневной щетиной, которую он забывал сбривать; его же, но моложе, с густыми тёмными волосами вместо ранней седины; его же, но старше, с морщинами, которых ещё не было; и что-то размытое, нечёткое, как фотография, сделанная дрожащей рукой.

Он старался смотреть только на первое. На своё лицо. На то, каким он был здесь и сейчас, в этой версии, в этом моменте.

Вода из крана текла холодной и горячей, и ледяной, и тёплой. Он выбрал ту, что была просто прохладной – компромисс, который работал в большинстве случаев. Умылся, провёл мокрыми пальцами по волосам, посмотрел на своё отражение.

Сегодня – завтрак с семьёй.

Эта мысль всегда вызывала странную смесь чувств: предвкушение, и боль, и усталость, и что-то похожее на надежду, которая отказывалась умирать, сколько бы он её ни хоронил.

Кухня была сердцем квартиры и её самым честным местом.

Томас стоял посередине, между столом, который был деревянным и металлическим и каменным и стеклянным, и смотрел на пространство вокруг. Справа – дровяная печь с потрескивающим огнём, беленые стены, вышитые занавески на окнах, за которыми виднелось серое мартовское небо и голые ветви яблони. Слева – хромированные панели, встроенный синтезатор пищи с мерцающим голографическим меню, окно-экран, транслирующий идеальный рассвет над идеальным городом. Впереди – стена, которая была просто стеной, нейтральной, безликой, как всё в Нексусе.

Он накрывал на стол.

Три тарелки. Три чашки. Три комплекта приборов. Справа – фаянс с синим узором, который Елена привезла ещё из Петербурга, из той жизни, которая была до. Слева – матовый пластик с серебристой каймой, стандартная посуда Архитекторов, безупречная в своей функциональности. В центре – его собственная тарелка, простой белый фарфор, который существовал во всех версиях.

Хлеб он нарезал тот, что работал везде: ржаной, тёмный, плотный. Масло – обычное сливочное. Яйца – варёные, потому что яичница требовала разных способов приготовления в разных кухнях, а у него не было сил на этот танец сегодня утром.

Чайник закипел – один чайник, три разных звука: свист, и мелодичный сигнал, и просто бульканье воды. Он разлил кипяток по чашкам: в синюю – травяной сбор, который Елена любила с тех пор, как ушла к Хранителям; в серебристую – стимулирующий напиток, который Мира называла «кофе», хотя он не имел с кофе ничего общего; в свою – обычный чёрный чай, достаточно нейтральный, чтобы существовать везде.

Стол был накрыт.

Он ждал.

Елена пришла первой.

Он услышал её шаги – мягкие, в тканевых тапочках – прежде чем увидел её саму. Она появилась в дверном проёме справа, в том углу кухни, где была печь и вышитые занавески, и на мгновение он забыл, как дышать.

Она почти не изменилась. Те же тёмные волосы, заплетённые в косу, те же карие глаза, та же родинка над губой. Она носила платье – простое, льняное, с длинными рукавами, – и выглядела так, будто сошла со старой фотографии. Будто последние тридцать лет не случились.

Для неё – не случились.

– Доброе утро, – сказала она, и её голос был таким, каким он его помнил: тёплым, с лёгкой хрипотцой от сна.

– Доброе утро, – ответил он.

Она прошла мимо него – сквозь него? рядом с ним? расстояние было неопределённым – и села за стол справа. В её версии он, вероятно, стоял где-то в другом месте. Или сидел. Или его вообще не было видно – только голос, только присутствие, только тень того, кем он когда-то был для неё.

– Холодно сегодня, – сказала Елена, обхватывая чашку ладонями. – Ночью снег шёл. К утру растаял, но дорога вся в грязи.

– Март, – сказал он. – Ещё месяц – и потеплеет.

– Может быть.

Она смотрела в окно – в своё окно, с яблоней и серым небом. Он видел это окно краем зрения: ветви, облака, капли на стекле. Одновременно он видел и другое окно – голографический рассвет слева – и стену прямо перед собой.

Елена отпила чай. Он услышал, как она тихо вздохнула – то ли от удовольствия, то ли от чего-то ещё.

– Я вчера разбирала кладовку, – сказала она. – Нашла старые записи. Твои ещё.

– Какие записи?

– Тетради. Ты в университете вёл. С расчётами. – Она чуть улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. – Я их выбросила. Не серчай.

Он не сердился. Он понимал: в её мире эти записи – артефакт из времён, которых не было. Следы прошлого, которое Хранители предпочитали забыть.

– Хорошо, – сказал он.

Дверь слева скользнула в сторону – бесшумно, как всё в мире Архитекторов – и в кухню вошла Мира.

Его дочь была похожа на мать, какой та была двадцать лет назад: те же черты лица, та же осанка, та же манера держать голову чуть набок, когда слушает. Но выражение глаз – совсем другое. Холодное. Собранное. Взгляд человека, привыкшего принимать решения и не оглядываться назад.

Она была одета в форму – серебристо-серый комбинезон с эмблемой Архитекторов на плече: стилизованная буква «А», вписанная в круг. Волосы собраны в тугой узел. Никакой косметики, никаких украшений. Функциональность, возведённая в эстетику.

– Отец, – сказала она вместо приветствия.

– Мира.

Она села слева – там, где для неё стояли хромированные панели и мерцал синтезатор. Взяла свою чашку, сделала глоток, не поморщившись от горечи.

Томас смотрел на них обеих – на жену справа, на дочь слева – и видел то, чего они не видели: друг друга. Для Елены место слева было пустым; стол заканчивался там, где начиналась другая реальность. Для Миры место справа было частью стены, нейтральной и безликой. Каждая из них завтракала с ним – и ни одна не знала, что рядом есть кто-то ещё.

Это было его проклятие. И его дар. И его единственный способ сохранить то, что осталось от семьи.

– Ты не ешь, – заметила Елена.

– Я позже, – сказал он.

Одновременно он сказал Мире:

– Рано сегодня.

– Совещание в восемь, – ответила она, не поднимая глаз от чашки. – Потом инспекция. Потом ещё совещание.

– Важное что-то?

– Всё важное.

Елена, не слыша этого диалога, продолжала:

– Яблоня зацветёт скоро. Помнишь, как мы её сажали? Ты ещё руку поранил, когда копал.

Он помнил. Яблоня была ещё в Петербурге, во дворе дома, где они жили до Фрагментации. Им было по двадцать пять, они только поженились, и мир казался простым и понятным. Один мир. Одна реальность. Одно будущее.

– Помню, – сказал он.

– Проект продвигается? – спросила Мира.

Два разговора, две нити, сплетающиеся в его голове. Он научился вести их параллельно, переключаясь с одного на другой, как диктор, читающий два текста одновременно. Это требовало концентрации, но после тридцати лет практики стало почти автоматическим.

– Проект?

– Тот, над которым ты работаешь. Переговоры.

– Продвигается, – сказал он осторожно. – Медленно.

– А яблоки в этом году будут хорошие, – сказала Елена. – Чувствую. Весна ранняя, это хороший знак.

– Надеюсь, – сказал он ей.

Мира посмотрела на него – впервые за всё утро – и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на беспокойство. Или на раздражение. Или на то и другое сразу.

– Ты выглядишь уставшим, – сказала она.

– Плохо спал.

– Оптимизируй режим. Есть программы…

– Я знаю.

– …которые регулируют циклы сна. Эффективность повышается на двадцать три процента.

Елена, не слыша этого, сказала:

– Ты выглядишь уставшим. Может, тебе отдохнуть? Приезжай к нам. В деревне тихо, спокойно. Никто не потревожит.

Два приглашения. Два мира. Оба – недоступные для него в полной мере.

– Я подумаю, – сказал он. – Обеим.

Мира нахмурилась:

– Обеим?

– Я имел в виду – подумаю над обоими вариантами. Программа и… отдых.

Она приняла это объяснение. Или сделала вид, что приняла.

Елена ничего не заметила. Она намазывала хлеб маслом – размеренными, привычными движениями – и смотрела куда-то мимо него, в своё окно, в свой мир.

Томас сел за стол – посередине, там, где его место было нейтральным, существующим в обеих версиях. Взял кусок хлеба. Откусил, не чувствуя вкуса.

Семейный завтрак. Как в старые времена. Почти.

Он помнил, как всё было раньше.

Петербург, девяносто третий год прошлого века. Маленькая квартира на Васильевском, с видом на канал. Елена – молодая, смеющаяся, с распущенными волосами. Он сам – полный надежд, уверенный, что мир принадлежит им.

Потом – двухтысячные. Мира родилась в две тысячи третьем, и он держал её на руках – крошечную, сморщенную, орущую – и думал, что счастливее быть невозможно.

Игорь родился в две тысячи седьмом. Мальчик с глазами Елены и его собственным упрямством.

Потом – открытие Чен. Две тысячи шестьдесят седьмой год.

Потом – всё остальное.

Он не любил вспоминать «всё остальное». Это было как прикасаться к ожогу: знаешь, что заживает, но боль никуда не делась, просто спряталась глубже.

– О чём задумался? – спросила Елена.

– О прошлом.

– Не надо, – мягко сказала она. – Прошлое – это сон. Важно только то, что сейчас.

Это был один из постулатов Хранителей: прошлое нереально, будущее нереально, есть только настоящий момент. Удобная философия, когда настоящее тщательно отредактировано.

– Ты права, – сказал он.

Слева Мира допила свой напиток и встала.

– Мне пора.

– Уже?

– Совещание.

Она подошла к двери – к своей двери, которая для Елены была частью стены, – и остановилась.

– Отец.

– Да?

– Береги себя.

Это было самое близкое к нежности, что она позволяла себе. Он знал: где-то внутри, под слоями идеологии и дисциплины, ещё жила девочка, которая когда-то сидела у него на плечах и смеялась. Но эта девочка была погребена глубоко.

– И ты, – сказал он.

Мира кивнула и вышла. Дверь закрылась за ней – бесшумно, как и открылась.

Елена, не видевшая этого ухода, продолжала есть. Для неё завтрак только начинался.

– Тихо сегодня, – сказала она.

– Да.

– Раньше ты говорил больше.

Томас посмотрел на неё – на свою жену, которая была рядом и бесконечно далеко одновременно.

– Я устал, – сказал он. – Просто устал.

Елена отложила нож и потянулась к нему – жест, который она делала тысячи раз за их совместную жизнь. Но её рука прошла сквозь воздух там, где для неё его не было, и опустилась на стол.

– Я знаю, – сказала она. – Я тоже.

После завтрака – ритуал.

Елена мыла посуду в своей версии кухни: фаянсовые тарелки, глиняные чашки, вода из ручной помпы. Томас видел это краем зрения, пока убирал свою тарелку – в своей версии, где была раковина с хромированным краном.

– Я зайду вечером, – сказал он.

– Буду ждать.

Она обернулась и улыбнулась ему – или тому месту, где, по её мнению, он стоял. Улыбка была усталой, но настоящей.

– Томас?

– Да?

– Ты… – Она замолчала, подбирая слова. – Ты ведь реальный, правда? Не морок, не видение. Реальный.

Этот вопрос она задавала раз в несколько недель. Каждый раз – с тем же страхом в глазах.

– Я реальный, – сказал он. – Настолько, насколько это вообще возможно.

Она кивнула, принимая ответ. Или делая вид, что принимает.

Томас вышел из кухни – в свою прихожую, нейтральную и безликую, – и остановился у шкафа. Достал пальто – серое, невыразительное, работающее в большинстве версий. Обулся в ботинки – практичные, удобные, без каких-либо особенностей. Одежда медиатора: всё, что не привлекает внимания, что не вызывает вопросов, что позволяет существовать на границе миров.

В кармане пальто лежала тетрадь.

Он достал её – потрёпанную, с загнутыми уголками страниц – и открыл на последней записи.

6 марта, вечер.

Сегодня видел Марту – восьмого медиатора. Она была в Нексусе, в дипломатическом корпусе. Мы не говорили; она только кивнула, проходя мимо. Её глаза – мутные, как вода в пруду после дождя. Она размывается быстрее, чем остальные. Говорят, ей осталось лет пять, может, семь.

Я думаю о том, сколько осталось мне.

Доктор Вернер – тот, что в Нексусе, не архитекторский – говорит, что мои показатели стабильны. Но он не видит того, что вижу я. Не чувствует, как края становятся всё более размытыми. Как пальцы иногда проходят сквозь предметы – не потому что предметы нереальны, а потому что нереален я.

Завтра – завтрак с семьёй. Елена и Мира. Две женщины, которых я люблю. Два мира, которые отрицают друг друга. И я – между ними, как мост, который никто не видит.

Я записываю, что вижу. Но я вижу всё – и поэтому не вижу ничего.

Какое из моих восприятий истинное? Мир Елены, где яблоня и снег, и тишина деревенского утра? Мир Миры, где хром и эффективность, и город, который никогда не спит? Мой собственный мир – если он вообще существует – серый, пустой, существующий только как пространство между?

Ты, читающий это – если ты когда-нибудь прочтёшь – не верь мне. Не верь ничему, что я пишу. Я вижу слишком много, чтобы видеть правду.

Томас закрыл тетрадь и убрал её в карман.

Дневник он вёл с той поры, как стал медиатором – с пятнадцати лет. Сотни тетрадей, исписанных его почерком, который менялся от года к году, от десятилетия к десятилетию. Сначала – попытка понять, что с ним происходит. Потом – способ не сойти с ума. Теперь – привычка, ритуал, единственная константа в мире, где константы не существовало.

Он не перечитывал старые записи. Не хотел знать, каким был раньше. Не хотел видеть, как менялся.

За окном прихожей – которое было окном, и экраном, и глухой стеной в разных версиях – начинался день. Нексус просыпался: нейтральный город, искусственно поддерживаемый между мирами. Здесь Томас жил. Здесь работал. Здесь существовал – в той мере, в какой вообще существовал.

Пора было идти.

Но сначала – ещё один ритуал.

Фотография висела в прихожей, на стене, которая была стеной во всех версиях.

Простая рамка – деревянная, без украшений. Стекло – чуть мутное от времени. Снимок – цветной, но выцветший, как все снимки той эпохи.

Томас смотрел на него каждое утро. Каждое утро – одно и то же: он стоял перед рамкой, вглядывался в изображение, пытаясь увидеть то, что должно было там быть.

На фотографии был он сам.

Только он.

Снимок сделали в две тысячи шестнадцатом – он помнил тот день. Парк, осень, жёлтые листья под ногами. Елена держала камеру – старый плёночный аппарат, который она любила. Рядом с ним стояли Мира – ей было тринадцать – и Игорь – ему было девять. Семейный портрет. Четыре человека, улыбающихся в объектив.

Но на фотографии – только он.

Елена ушла в консенсус Хранителей в двадцать восьмом. Мира – к Архитекторам в тридцать первом. Игорь – исчез в двадцать седьмом.

Консенсус определял реальность. Реальность определяла прошлое. Прошлое – включая фотографии – менялось вместе с настоящим.

В мире Елены этот снимок не существовал вообще. В мире Миры – на нём была только она, маленькая девочка в осеннем парке.

А здесь, в Нексусе, в нейтральной зоне между мирами – на нём был только Томас.

Он протянул руку и коснулся стекла. Холодное, гладкое, реальное. Его отражение – нечёткое, призрачное – смотрело на него поверх фотографии.

Он помнил их. Помнил Елену, смеющуюся над неудачным кадром. Помнил Миру, которая не хотела позировать и всё время вертелась. Помнил Игоря, который корчил рожи, пока Елена не пригрозила отобрать у него мороженое.

Он помнил – но фотография не помнила.

Это было самое страшное: не одиночество, не боль, не страх. Страшнее всего было знать, что мир забывает. Что прошлое – не высечено в камне, а написано на воде. Что те, кого ты любил, могут исчезнуть не только из настоящего, но и из былого.

– Я помню, – сказал он вслух. – Я помню вас всех.

Фотография не ответила. Человек на ней – он сам, сорок пять лет назад – улыбался в пустоту.

Он вышел из квартиры.

Коридор был серым – стены, пол, потолок. Двери – одинаковые, с номерами, без имён. Нексус не поощрял индивидуальность; здесь всё должно было быть нейтральным, усреднённым, приемлемым для всех.

Лифт – если это можно было назвать лифтом – спустил его на первый этаж. Здесь нейтральность была ещё более выраженной: холл без украшений, стойка консьержа без консьержа, двери – просто проёмы в стене.

Снаружи – город.

Нексус не был красивым. Нексус не был уродливым. Нексус был – никаким. Здания – средней высоты, средней формы, среднего цвета. Улицы – не широкие и не узкие. Небо – серое, но не пасмурное; светлое, но не солнечное.

Это был город компромиссов. Город, построенный на границе миров, существующий только потому, что ни один консенсус не мог претендовать на него полностью.

Здесь жили люди без мира. Здесь работали те, кто умел говорить на разных языках реальности. Здесь проводились переговоры между сторонами, которые не признавали существования друг друга.

Здесь – единственное место, где Томас мог быть дома.

Если это можно было назвать домом.

Он шёл по улице – мимо зданий, мимо редких прохожих, мимо витрин с товарами, которые выглядели одинаково для всех. Его шаги были единственным звуком; Нексус не поощрял шум. Даже транспорт – то, что здесь служило транспортом – двигался бесшумно, почти невидимо.

Другие медиаторы называли это «серой зоной». Некоторые – «чистилищем». Томас предпочитал думать об этом как о «паузе»: месте между вдохом и выдохом, между одной мыслью и следующей.

Впрочем, он знал: для большинства людей Нексус был невыносим. Слишком пустой. Слишком безликий. Слишком похожий на сон, в котором ты забыл, что делаешь.

Для него – это было облегчением.

Здесь множественность ослабевала. Здесь не нужно было видеть три мира одновременно – только один, усреднённый, компромиссный. Здесь его тело болело меньше. Здесь он мог почти забыть, что его края размываются.

Почти.

Он дошёл до перекрёстка – если это можно было назвать перекрёстком – и остановился.

Справа – квартал, который склонялся к миру Хранителей. Здания здесь были ниже, с деревянными элементами в отделке. Улицы – чуть уже, вымощенные камнем. Если бы он пошёл туда, реальность начала бы меняться: сначала – едва заметно, потом – всё более выраженно. Через три квартала – граница Нексуса. За ней – территория Истока, главного анклава Хранителей. За ней – мир Елены.

Слева – квартал, склоняющийся к Архитекторам. Здания – выше, более угловатые, с металлом и стеклом в отделке. Улицы – шире, ровнее. Через пять кварталов – граница. За ней – Новый Порядок, столица Архитекторов. За ней – мир Миры.

Прямо – дипломатический корпус. Его работа. Его место.

Томас стоял на перекрёстке – между двумя путями, двумя мирами, двумя женщинами, которых он любил. Он стоял там, где стоял каждое утро: в точке равновесия, в точке нулевого выбора.

Он мог пойти к Елене. Провести день в её мире, где яблони и снег, и тишина. Он бы видел её – а она бы видела его, по крайней мере, частично. Они могли бы поговорить – настоящий разговор, не обрывки фраз между двумя реальностями.

Он мог пойти к Мире. Провести день в её мире, где хром и эффективность. Он бы видел её работу, её жизнь, всё то, о чём она никогда не рассказывала. Может быть, они бы даже поговорили – если бы она нашла время между совещаниями.

Но он не мог сделать выбор. Выбор означал потерю. Если он пойдёт к Елене – мир Миры отодвинется, станет менее реальным, менее доступным. Если пойдёт к Мире – то же произойдёт с миром Елены.

Он был медиатором. Его функция – быть между. Его судьба – не выбирать.

Он пошёл прямо.

Дипломатический корпус располагался в здании, которое было одинаковым со всех сторон: серый куб, лишённый каких-либо особенностей. Это было намеренно – здание проектировали так, чтобы оно не напоминало ничего, чтобы не вызывало ассоциаций ни с одним из миров.

Внутри – коридоры, кабинеты, залы переговоров. Всё – в тех же серых тонах, с минимумом мебели и полным отсутствием декора. Функциональность, возведённая не в эстетику, а в отсутствие эстетики.

Томас кивнул охраннику – или тому, что служило охранником в Нексусе – и прошёл к лифту. Его кабинет был на третьем этаже: маленькая комната с одним столом, одним стулом и одним окном, выходящим на серую улицу.

Он сел за стол и включил терминал.

Расписание дня высветилось на экране: девять часов – встреча с представителем Хранителей по вопросу границы. Одиннадцать – согласование торгового соглашения с Архитекторами. Час дня – обед. Два – переговоры с… он нахмурился… с кем-то, кого ещё не определили. Графа была пустой, но помеченной красным.

Это было необычно. Расписание медиаторов планировалось за недели вперёд.

Он потянулся к терминалу, чтобы запросить информацию, но остановился.

За окном – он видел это краем зрения – что-то мерцало. Не свет, не тень. Что-то между.

Он повернул голову.

За окном был Нексус: серые здания, серые улицы, серое небо. Всё как обычно.

Но на одном из зданий – на крыше, если здесь можно было говорить о крышах – стояла фигура. Человек – или что-то похожее на человека. Неподвижный, смотрящий в его направлении.

Томас прищурился. Фигура была нечёткой – как будто не совсем существовала в этом слое реальности. Как будто принадлежала другому миру, который просвечивал сквозь Нексус.

Он знал это ощущение. Он сам иногда выглядел так для других – особенно когда уставал, когда контроль ослабевал.

Фигура подняла руку – жест, который мог быть приветствием, а мог быть предупреждением – и исчезла. Просто исчезла, как будто её выключили.

Томас смотрел на опустевшую крышу. Сердце билось чуть быстрее обычного.

Это было что-то новое. Что-то, чего он не видел раньше.

Он достал дневник и записал:

7 марта, утро. Фигура на крыше. Нечёткая, как проекция из другого слоя. Жест – приветствие или предупреждение? Исчезла до того, как смог рассмотреть. Проверить: есть ли сообщения от других медиаторов? Что-то меняется.

Он закрыл тетрадь и убрал её в карман.

За окном – Нексус. Серый, пустой, неизменный.

Но Томас знал: неизменного не существует. Всё меняется. Всё находится в движении. Даже то, что кажется вечным.

Даже реальность.

День прошёл в переговорах.

Утром – представитель Хранителей, старик с длинной бородой и глазами, которые отказывались встречаться с его взглядом. Речь шла о границе: Зона Разлома между территорией Хранителей и Нексусом расширялась, и Хранители обвиняли в этом «нечистые помыслы» жителей нейтральной зоны.

Томас переводил – не только слова, но и смыслы. Для Хранителей «граница» была священной чертой, отделяющей истинный мир от хаоса. Для администрации Нексуса – логистической проблемой, требующей решения. Его задача – найти точки соприкосновения там, где их, казалось, не было.

– Разлом растёт, потому что вы позволяете нечистым силам селиться рядом, – говорил старик. – Изгоните их – и граница стабилизируется.

– Мы не контролируем, кто живёт в Нексусе, – отвечал администратор – молодой человек без возраста, без особенностей, без всего, что могло бы указать на его происхождение. – Это нейтральная территория.

– Нет такого понятия, как «нейтральная». Либо свет, либо тьма. Выбирайте.

Томас переводил: «Представитель выражает озабоченность отсутствием чётких критериев проживания в Нексусе и предлагает разработать совместный протокол оценки потенциальных рисков».

Администратор кивал, делал пометки, отвечал бюрократическим языком, который ни о чём не говорил и всё обещал.

Переговоры закончились ничем – как обычно. Обе стороны разошлись, уверенные в своей правоте и в неправоте оппонента.

В полдень – Архитекторы.

Представительница была молодой – или выглядела молодой, с ними никогда нельзя было сказать наверняка. Идеальная кожа, идеальная осанка, идеальный голос. Она говорила о торговом соглашении: поставки энергии в обмен на «информационные ресурсы».

– Какие именно ресурсы? – спрашивал администратор.

– Данные о миграционных паттернах, – отвечала она. – Демографические тренды. Прогностические модели.

Томас переводил – и понимал то, что не говорилось вслух. Архитекторы хотели знать, кто уходит из Нексуса и куда. Хотели отслеживать потоки людей между мирами. Хотели данные, которые позволили бы им предсказывать – и, возможно, контролировать – движение консенсусов.

Он не сказал этого администратору. Не его дело – интерпретировать. Его дело – переводить.

Переговоры закончились подписанием меморандума о намерениях. Обе стороны улыбались – одинаковыми, неискренними улыбками.

Обед он пропустил. Не было аппетита.

Вместо этого – вышел на крышу здания. Здесь, наверху, Нексус выглядел иначе: море серых крыш, уходящее к горизонту, где небо сливалось с землёй в одну неразличимую массу.

Он искал фигуру, которую видел утром. Не нашёл.

Но ощущение осталось: что-то менялось. Что-то сдвигалось. Что-то готовилось произойти.

Он достал дневник и перечитал утреннюю запись. Потом добавил:

Полдень. Фигуры больше нет. Но чувство остаётся. Как перед грозой – давление в воздухе, статическое электричество на коже. Что-то приближается.

Мира была странной сегодня утром. Обычно она не советует мне отдыхать. Обычно она вообще не обращает внимания на то, как я выгляжу. Что она знает, чего не говорит?

Елена тоже. Вопрос о реальности – она задаёт его всё чаще. Раньше – раз в месяц. Теперь – каждую неделю. Её консенсус слабеет? Или мой?

Я не знаю. Я ничего не знаю. Я только вижу – и записываю – и надеюсь, что когда-нибудь это будет иметь смысл.

Два часа дня. Переговоры с неизвестным.

Томас вернулся в кабинет и обнаружил, что графа в расписании больше не пустая. Там значилось:

14:00 – Посетитель. Личная встреча. Зал 7.

Зал 7 – один из малых переговорных, используемый для конфиденциальных бесед. Томас бывал там редко: обычно его работа требовала публичности, прозрачности, присутствия свидетелей.

Он спустился на второй этаж и нашёл зал. Дверь была закрыта – что необычно. Он постучал.

– Входите.

Голос – женский, усталый, с лёгким акцентом, который он не смог определить.

Он вошёл.

Зал был таким, каким он его помнил: маленький, с одним столом, двумя стульями, одним окном. Всё – серое, безликое, нейтральное.

За столом сидела женщина.

Она была старой – очень старой, с седыми волосами и лицом, изрезанным морщинами. Но её глаза – яркие, живые, острые – смотрели на него с интенсивностью, которая заставляла забыть о возрасте.

И ещё – она мерцала.

Это был единственный способ описать то, что он видел. Её контуры не были чёткими; они колебались, как пламя свечи на сквозняке. Иногда она выглядела моложе – на сорок, может быть, пятьдесят. Иногда – старше, древнее, почти прозрачная. Иногда – вообще не выглядела: просто голос, просто присутствие, просто тень.

Он знал только одного человека, который мерцал так.

– Доктор Чен, – сказал он.

Она улыбнулась – и улыбка была молодой, и старой, и никакой одновременно.

– Здравствуй, Томас. Давно не виделись.

Он сел напротив неё – на единственный свободный стул – и некоторое время молчал, глядя на женщину, которая изменила мир.

Мария Чен. Семьдесят восемь лет. Физик, философ, изгнанница. Человек, открывший Порог Согласия.

Он видел её последний раз пять лет назад – в Зоне Разлома, где она жила. Тогда она выглядела хуже: почти прозрачная, почти несуществующая. Сейчас – странным образом – она казалась более стабильной. Мерцание было, но не такое сильное.

– Вы выглядите… – он замялся, подбирая слово.

– Лучше? – она хмыкнула. – Временно. Я научилась концентрироваться. Ненадолго, но достаточно, чтобы выбраться из Разлома.

– Зачем вы здесь?

Она не ответила сразу. Вместо этого – достала из кармана что-то маленькое, металлическое. Положила на стол между ними.

Это был значок. Эмблема – стилизованная буква «А» в круге.

Эмблема Архитекторов.

– Они строят что-то, – сказала Чен. – Что-то большое. Что-то, что изменит всё.

Томас посмотрел на значок, потом – на неё.

– Откуда вы знаете?

– Я всё ещё разговариваю с людьми. Иногда – с теми, кто не должен со мной разговаривать. – Она наклонилась вперёд; её лицо на мгновение стало чётким, почти нормальным. – Томас, я пришла предупредить тебя. То, что они строят… это касается твоей семьи.

– Моей семьи?

– Твоей дочери. И твоей жены.

Он почувствовал, как холодеет внутри. Руки сжались в кулаки – непроизвольно, рефлекторно.

– Что именно они строят?

Чен откинулась на спинку стула. Её контуры снова стали нечёткими, мерцающими.

– Приезжай ко мне, – сказала она. – В Разлом. Там я смогу объяснить. Здесь… – она оглянулась на стены, на потолок, – здесь слишком много ушей.

– Когда?

– Скоро. Чем скорее, тем лучше.

Она встала – движение было неуверенным, как будто она забыла, как пользоваться телом – и пошла к двери.

– Доктор Чен.

Она остановилась, не оборачиваясь.

– Почему вы пришли ко мне? Есть другие медиаторы…

– Потому что, – сказала она, – ты – единственный, кто всё ещё верит, что семью можно спасти.

И вышла.

Томас остался сидеть в пустом зале, глядя на значок Архитекторов на столе.

За окном – Нексус. Серый, неизменный, безразличный.

Но что-то – он чувствовал это всем телом – что-то менялось.

Вечером он вернулся домой.

Квартира встретила его тишиной – той особой тишиной, которая бывает только в пустых помещениях. Елена ушла; в её версии, наверное, наступила ночь, и она легла спать. Мира – тем более; она редко приходила дважды в один день.

Он прошёл на кухню, налил себе воды. Выпил, не чувствуя вкуса.

На столе всё ещё стояли три тарелки – он не убрал их утром. Синяя – с остатками крошек. Серебристая – пустая, чистая. Белая – его собственная – нетронутая.

Он сел за стол. Положил руки на столешницу – деревянную, и металлическую, и каменную, и стеклянную.

Семья.

Это слово когда-то значило что-то простое: люди, которых ты любишь, которые живут рядом, которые делят с тобой завтраки и ужины, радости и горести. Теперь – оно значило что-то совсем другое. Люди, которых ты любишь, которые существуют в разных мирах, которые не могут видеть друг друга, которые забыли – или решили забыть – что когда-то были вместе.

Елена выбрала мир без Игоря. Легче забыть сына, чем каждый день помнить о его исчезновении.

Мира выбрала мир без матери. Легче ненавидеть Хранителей, чем простить их за то, что приняли её мать.

А он – он не выбрал ничего. Остался между. Мост, который никто не пересекает.

Томас достал дневник и открыл чистую страницу.

7 марта, вечер.

Чен была здесь. В Нексусе. Это само по себе странно – она не покидала Разлом годами. Что заставило её выйти?

Она говорит, что Архитекторы что-то строят. Что-то, связанное с моей семьёй. Что это может быть?

Мира работает на них. Она говорила о проекте, но не называла деталей. Совпадение? Или…

Я должен поехать к Чен. Должен узнать.

Но часть меня не хочет. Часть меня боится того, что узнаю. Часть меня хочет остаться здесь, в этом сером городе, в этой нейтральной пустоте, и делать вид, что ничего не меняется.

Но я знаю: неизменного не существует. Всё находится в движении. Даже то, что кажется вечным.

Даже семья.

Даже я.

Он закрыл тетрадь.

За окном – Нексус. Ночь здесь была такой же серой, как день, – просто темнее, глуше, тише.

Томас встал и пошёл в прихожую.

Фотография всё ещё висела на стене.

Он смотрел на неё – на себя, одинокого, улыбающегося в пустоту.

Когда-то их было четверо. Теперь – он один.

Но он всё ещё помнил. Помнил Елену, и Миру, и Игоря. Помнил семью, которая была. Помнил любовь, которая никуда не делась – просто разбилась на осколки, раскиданные по разным мирам.

– Я найду способ, – сказал он фотографии. – Я верну вас. Всех.

Фотография не ответила.

Человек на ней – он сам, много лет назад – продолжал улыбаться.

Один.

Глава 2: Нексус

Нексус, дипломатический корпус 2097 год, 8 марта 08:12 утра

Ночь Томас провёл без сна.

Он лежал в темноте, глядя в потолок – четыре потолка, наложенных друг на друга, – и думал о словах Марии Чен. Они строят что-то. Что-то, что изменит всё. Это касается твоей семьи.

К утру он не стал мудрее. Только устал сильнее.

Завтрак он пропустил – не было сил накрывать стол на троих, вести два параллельных разговора, притворяться, что всё в порядке. Вместо этого – быстрый душ, серое пальто, дорога в дипломатический корпус.

Сегодня – насыщенный день. Три перевода. Двое переговоров. И где-то между – попытка понять, что происходит.

Первый перевод был рутинным.

Зерно из Истока – главного анклава Хранителей – в Новый Порядок, столицу Архитекторов. Сорок тонн пшеницы, выращенной на полях, где не знали удобрений и генной модификации. Пшеница была настоящей – такой настоящей, какой её помнили до Фрагментации.

Архитекторы называли это «органическим сырьём для синтеза углеводных комплексов». Хранители называли это «хлебом насущным». Томас называл это – работой.

Он стоял на складе – сером, нейтральном, как всё в Нексусе – между двумя грузовиками. Справа – телега, запряжённая лошадьми, с мешками, от которых пахло землёй и летом. Слева – левитирующий контейнер, стерильный, с мерцающей маркировкой на боку.

Между ними – он.

Процедура была отработана до автоматизма. Томас подходил к телеге, брал мешок – двадцать килограммов, его спина давно привыкла – и нёс к контейнеру. В его руках мешок существовал в обеих реальностях; без него – зерно просто исчезло бы на границе консенсусов. Медиатор был точкой соприкосновения. Мостом. Переводчиком не только слов, но и вещей.

Возчик – крепкий мужчина лет пятидесяти, с обветренным лицом и руками, привыкшими к тяжёлой работе – смотрел на него с недоверием. Для Хранителей медиаторы были чем-то сродни духам: голоса из ниоткуда, руки, появляющиеся из пустоты. Они терпели их, потому что торговля была необходима, но не любили.

– Последний, – сказал Томас, опуская мешок в контейнер.

Возчик кивнул, не глядя на него. Перекрестился – жест, который Хранители переняли из какой-то до-Фрагментационной религии – и щёлкнул вожжами. Лошади тронулись; телега исчезла за углом склада, за границей, где Нексус переходил в Исток.

Томас повернулся к контейнеру. Там стоял оператор Архитекторов – молодой человек в серебристом комбинезоне, с планшетом в руках.

– Сорок единиц органического сырья, – сказал оператор, не поднимая глаз от экрана. – Качество – в пределах допустимых параметров. Оплата переведена на нейтральный счёт.

– Хорошо.

Оператор нажал что-то на планшете; контейнер бесшумно поднялся и двинулся прочь, в сторону границы с Новым Порядком.

Томас остался один.

Он достал из кармана тетрадь и сделал пометку: 8 марта, утро. Перевод зерна – завершён. Оплата – стандартная. Никаких аномалий.

Рутина. Обычная рутина.

Но где-то на краю сознания – слова Чен. Они строят что-то.

Второй перевод был сложнее.

Не товар – информация. Дипломатическое послание от Совета Плюралистов к администрации Нексуса.

Плюралисты не имели посольства в нейтральной зоне – их было слишком мало, их консенсус слишком слаб. Они общались через медиаторов: записывали сообщения на носители, которые существовали во всех реальностях, и передавали тем, кто мог их прочесть везде.

Томас сидел в своём кабинете, глядя на конверт перед собой. Обычная бумага – не пластик Архитекторов, не пергамент Хранителей, просто бумага. На ней – рукописный текст, почерк неровный, торопливый.

Уважаемая администрация Нексуса,

Мы вынуждены сообщить, что ситуация в Конвергенции достигла критической точки. За последний месяц население города сократилось на двенадцать процентов – часть ушла в другие консенсусы, часть… исчезла. Наши расчёты показывают, что при сохранении текущей динамики город перестанет существовать через четыре-шесть недель.

Мы просим о помощи. Любая поддержка – людьми, ресурсами, просто признанием нашего существования – может изменить ситуацию. Мы не просим вас принять нашу реальность. Мы просим только – позволить ей существовать.

С надеждой, Рико Армитаж, представитель Совета Плюралистов

Томас перечитал письмо трижды.

Конвергенция умирала. Он знал это – все знали, – но видеть слова на бумаге было больно. Плюралисты были единственными, кто верил в сосуществование. Единственными, кто не требовал выбора. Единственными, кто понимал, каково это – видеть несколько миров одновременно.

Если они исчезнут – что останется?

Он взял чистый лист и начал писать ответ – от имени администрации, которая ещё не видела письма. Формальный, осторожный, ничего не обещающий. Ваше обращение получено и будет рассмотрено в установленном порядке. Администрация Нексуса выражает озабоченность сложившейся ситуацией и готова обсудить возможные меры поддержки в рамках существующих протоколов.

Бюрократический язык. Слова, которые ничего не значили.

Он запечатал ответ в конверт и положил в ящик исходящей корреспонденции. Кто-то доставит его в Конвергенцию. Кто-то – возможно, сам Рико – прочтёт и поймёт: помощи не будет.

Томас закрыл глаза.

Они строят что-то. Что-то, что изменит всё.

Может быть, это связано с Плюралистами? Может быть, Архитекторы нашли способ ускорить их исчезновение?

Или – наоборот – остановить Фрагментацию навсегда?

Он не знал. Он ничего не знал.

Третий перевод – самый сложный.

Контракт. Три стороны: Архитекторы, Хранители, Нексус. Предмет – вода. Хранители контролировали горные источники на севере; Архитекторы нуждались в чистой воде для своих технологических процессов; Нексус выступал посредником и получал процент с каждой сделки.

Проблема: Архитекторы и Хранители не признавали существование друг друга. Они не могли сидеть за одним столом, не могли подписать один документ, не могли даже говорить о партнёре, которого – в их реальности – не существовало.

Для этого нужен был медиатор.

Зал переговоров – большой, с овальным столом посередине. Томас сидел во главе; справа – делегация Хранителей, трое мужчин в льняных рубахах, с бородами и серьёзными лицами; слева – делегация Архитекторов, двое в серебристых комбинезонах, с планшетами и непроницаемыми взглядами.

Каждая сторона видела только Томаса и пустые стулья напротив.

– Мы готовы поставлять сто тысяч кубов чистой воды ежемесячно, – говорил глава делегации Хранителей, седобородый старик с голосом, привыкшим к проповедям. – При условии, что Нексус гарантирует использование воды исключительно в мирных целях.

Томас переводил – не слова, а смыслы.

– Поставщик предлагает объём в сто килолитров в месяц, – говорил он Архитекторам. – С оговоркой о целевом использовании. Ваши условия?

Представитель Архитекторов – женщина средних лет с идеальной осанкой и взглядом, как у хирурга перед операцией – сверилась с планшетом.

– Приемлемо. Мы запрашиваем право на аудит источника раз в квартал.

Томас повернулся к Хранителям.

– Получатель согласен на условия. Однако требует права инспекции – для проверки, что вода используется… – он подбирал слова, – во благо, а не во зло.

Седобородый нахмурился.

– Пускать чужаков к святым источникам? Немыслимо.

– Не чужаков, – сказал Томас мягко. – Представителей Нексуса. Нейтральных наблюдателей.

Пауза. Хранители переглянулись.

– Допустимо, – сказал седобородый наконец. – Если наблюдатели будут соблюдать наши обычаи.

Томас кивнул и повернулся к Архитекторам.

– Аудит будет проводиться представителями Нексуса, а не вашими инспекторами. Это приемлемо?

Женщина поджала губы – едва заметно, на долю секунды.

– Приемлемо. При условии, что отчёты будут предоставляться нам в полном объёме.

– Разумеется.

И так – час за часом. Пункт за пунктом. Каждое слово – переведённое, адаптированное, очищенное от того, что могло бы оскорбить другую сторону.

В конце – три экземпляра контракта. Один – для Хранителей, написанный от руки на пергаменте, с формулировками, которые они могли принять. Один – для Архитекторов, распечатанный на синтетическом носителе, с юридическим языком, который они понимали. Один – для Нексуса, в нейтральной форме, хранящийся в архиве.

Три контракта об одном и том же. Три версии одной сделки. Три реальности, соприкоснувшиеся на мгновение – и разошедшиеся снова.

Когда делегации ушли – каждая через свою дверь, в свой мир, – Томас остался один в пустом зале.

Он смотрел на стол перед собой. Деревянный – с правой стороны. Металлический – с левой. Каменный – посередине, где сидел он.

Три стола. Один стол.

Это была его жизнь. Это была его работа. Это было то, что он умел лучше всего.

И это – его медленно убивало.

Обед он провёл в столовой дипломатического корпуса.

Еда здесь была такой же нейтральной, как всё остальное: не вкусной и не безвкусной, не горячей и не холодной. Что-то среднее, компромиссное, существующее во всех версиях.

Томас сидел у окна, глядя на серые улицы Нексуса. Люди проходили мимо – редкие, неприметные, похожие друг на друга. Жители нейтральной зоны научились не выделяться; это было вопросом выживания.

Рядом с ним сел мужчина.

Томас не сразу его заметил – тот двигался тихо, почти бесшумно. Среднего роста, средних лет, с лицом, которое забываешь через секунду после того, как отвернулся. Серая одежда, серые глаза, серые волосы.

Другой медиатор.

– Карлос, – сказал Томас, кивая.

– Томас.

Карлос Веласкес был третьим медиатором – одним из одиннадцати. Они не дружили – медиаторы вообще редко дружили, слишком сложно поддерживать отношения, когда ты везде и нигде одновременно, – но уважали друг друга. Профессиональная солидарность.

– Слышал о Конвергенции? – спросил Карлос, не глядя на него.

– Читал письмо сегодня.

– Месяц. Может, полтора.

Томас кивнул. Он знал.

– Рико приедет сюда, – сказал Карлос. – Сегодня вечером. Хочет поговорить.

– Со мной?

– С кем-нибудь из нас. Ты ближе всех к Плюралистам. Логично, что с тобой.

Это было правдой. Томас всегда симпатизировал Плюралистам – их философия была близка к тому, как он сам воспринимал мир. Множественность как норма. Противоречия как часть реальности. Принятие вместо выбора.

– Где? – спросил он.

– Зал четырнадцать. В восемь.

Карлос встал, не дожидаясь ответа, и пошёл прочь. Его силуэт мерцал на краях – едва заметно, но Томас видел. Карлос размывался быстрее большинства; ему оставалось, может быть, лет десять.

Всем им оставалось не так много.

После обеда – переговоры.

Спор о границе между территорией Хранителей и Нексусом. Зона Разлома – полоса пространства, где реальности соприкасались и болели, – росла на три процента в год. Пять лет назад она занимала двадцать пять процентов границы. Сейчас – уже тридцать два.

Хранители обвиняли Нексус.

– Вы пускаете к себе нечистых, – говорил их представитель, тот же седобородый старик из утренних переговоров. – Тех, кто отверг истину. Тех, кто живёт в разладе с миром. Их помыслы – яд. Их присутствие – скверна. Разлом растёт, потому что вы позволяете ему расти.

Администратор Нексуса – молодой человек без особенностей, назначенный на эту должность, вероятно, потому что был достаточно невыразительным, – отвечал бюрократическим тоном:

– Нексус является нейтральной территорией и не может ограничивать доступ по признаку консенсусной принадлежности. Это противоречило бы основополагающим принципам нашего существования.

Томас переводил. Смягчал. Сглаживал углы.

– Представитель выражает озабоченность влиянием определённых групп населения на стабильность границы. Администрация подтверждает приверженность принципам нейтралитета. Возможно, компромиссом могло бы стать создание буферной зоны с особым режимом…

Он говорил – и одновременно думал о другом.

Зона Разлома росла. Это был факт. Но не из-за «нечистых помыслов» – какой бы смысл Хранители ни вкладывали в эти слова. Разлом рос, потому что консенсусы расходились всё дальше. Потому что люди всё меньше соглашались друг с другом. Потому что мир фрагментировался – медленно, неуклонно, необратимо.

Они строят что-то.

Что, если Архитекторы нашли способ остановить это? Или – ускорить?

– …и мы надеемся на конструктивный диалог в рамках рабочей группы, – заканчивал администратор.

Седобородый фыркнул – звук, который был одновременно презрением и усталостью.

– Диалог. С теми, кого нет. С теми, кто живёт в лжи. – Он посмотрел на Томаса – не на администратора, а именно на него. – Ты, медиатор. Ты видишь их? Тех, других?

Томас помедлил с ответом.

– Я вижу многое, – сказал он осторожно.

– Тогда скажи мне: они – реальны? Или они – морок, наваждение, искушение тьмы?

Тишина.

Томас знал правильный ответ – тот, который от него ожидали. Тот, который не нарушил бы нейтралитет, не оскорбил бы ни одну из сторон.

Но он устал. Устал от правильных ответов.

– Они реальны, – сказал он. – Так же, как вы. Так же, как я. Реальность – не монополия. Её хватает на всех.

Седобородый смотрел на него долго – глаза, привыкшие судить, взвешивать, выносить приговоры.

– Ересь, – сказал он наконец. – Но я слышал худшее.

Переговоры закончились ничем. Как обычно.

В семь вечера Томас был в своём кабинете.

Он сидел за столом, перебирая бумаги – отчёты, запросы, жалобы. Рутина, которая держала его на плаву. Без неё – он не знал, что бы делал.

На столе лежал значок Архитекторов – тот, что оставила Чен. Он не убрал его; не смог. Каждый раз, глядя на эмблему – стилизованную букву «А» в круге, – он думал о Мире. О дочери, которая носила такой же значок на плече. О девочке, которая когда-то верила в добро, а теперь верила только в порядок.

Они строят что-то. Это касается твоей семьи.

Он должен был поехать к Чен. Должен был узнать.

Но сначала – Рико.

Зал четырнадцать был одним из самых маленьких в корпусе – скорее комната, чем зал. Один стол, два стула, одно окно. Всё – серое, нейтральное, безликое.

Рико Армитаж уже ждал.

Он сидел у окна, глядя на вечерний Нексус. Мужчина лет тридцати пяти, хотя с Плюралистами возраст определить было сложно – их реальность текла иначе, время в ней было не линией, а спиралью. Тёмные волосы, тёмные глаза, лицо, которое могло бы быть красивым, если бы не усталость, въевшаяся в каждую черту.

И – мерцание.

Не такое сильное, как у Чен, но заметное. Контуры Рико были нечёткими, как рисунок акварелью, размытый водой.

– Томас, – сказал он, не оборачиваясь. – Спасибо, что пришёл.

– Рико.

Томас сел напротив. Некоторое время они молчали – двое людей, которые понимали друг друга лучше, чем кто-либо другой, и которым нечего было сказать.

– Я читал твоё письмо, – сказал Томас наконец.

– И?

– Администрация рассмотрит в установленном порядке.

Рико усмехнулся – звук, лишённый веселья.

– Конечно.

– Мне жаль.

– Не извиняйся. Ты сделал, что мог.

Он повернулся наконец – и Томас увидел его глаза. Тёмные, глубокие, полные чего-то, что было трудно назвать. Не страх. Не отчаяние. Что-то другое.

Принятие?

– Конвергенция умирает, – сказал Рико. – Мы это знали. Всегда знали. Наш консенсус – слишком мягкий. Мы верим в то, что все истины равны. Но это значит, что наша собственная истина – не сильнее других. А в мире, где сила определяет реальность… – Он не закончил.

– Сколько вас осталось?

– Пятьдесят три тысячи. Было семьдесят в январе.

Семнадцать тысяч за два месяца. Некоторые ушли в другие консенсусы – те, кто не выдержал неопределённости. Некоторые – просто исчезли. Растворились. Стали частью Разлома.

– Вы не думали… – Томас замялся. – Переехать? Всем вместе? В Нексус, например.

– Нексус не примет пятьдесят тысяч человек.

– Частями. Постепенно.

Рико покачал головой.

– Мы не можем жить в нейтральной зоне, Томас. Наша реальность – не нейтральная. Она – множественная. Это разные вещи.

Он был прав. Нексус существовал за счёт компромисса: всё серое, всё среднее, всё ничейное. Плюралисты верили в другое: не в отсутствие различий, а в их сосуществование. Не в нейтральность – в множественность.

– Я пришёл не просить о помощи, – сказал Рико. – Я знаю, что помощи не будет.

– Тогда зачем?

Рико встал и подошёл к окну. Его силуэт на фоне серого неба казался почти прозрачным.

– Я хотел рассказать тебе кое-что. Кое-что, что мы узнали.

Томас напрягся.

– Что именно?

– Архитекторы, – сказал Рико, не оборачиваясь. – Они строят что-то. Что-то большое.

Те же слова, что говорила Чен. Второй раз за два дня.

– Что?

– Мы не знаем точно. Наши источники… – Он усмехнулся. – У нас почти не осталось источников. Но то, что мы слышали… – Пауза. – Они называют это Выравниватель.

Выравниватель.

Слово прозвучало странно – безобидно, почти скучно. Как название бытового прибора или строительного инструмента.

– Что это значит?

– Буквально то, что сказано. Устройство, которое выравнивает. – Рико повернулся; его глаза были серьёзными, почти испуганными. – Выравнивает консенсусы, Томас. Все консенсусы. Делает их одним.

Тишина.

Томас пытался осмыслить услышанное. Устройство, которое объединяет консенсусы. Которое превращает множество реальностей – в одну. Которое заканчивает Фрагментацию.

– Это… – Он не нашёл слов.

– Это конец, – сказал Рико. – Для всех, кроме победителей.

– Победителей?

– Когда консенсусы сливаются – побеждает сильнейший. Архитекторы. У них – восемьсот миллионов человек. У Хранителей – четыреста. У нас – пятьдесят три тысячи. – Горькая улыбка. – Угадай, чья реальность останется.

Томас молчал. Он думал о Елене – в мире Хранителей, с её яблоней и снегом. Думал о Мире – в мире Архитекторов, с её проектами и совещаниями.

Если Выравниватель сработает – одна из них исчезнет. Буквально. Её реальность будет стёрта, как будто её никогда не было.

Это касается твоей семьи.

– Откуда ты знаешь? – спросил он. – Про Выравниватель?

– У нас был человек в Новом Порядке. Был – потому что месяц назад он перестал выходить на связь. – Рико вернулся к столу и сел. – Последнее, что он передал: «Проект в финальной стадии. Активация – в течение нескольких месяцев».

Несколько месяцев.

Томас чувствовал, как холодеет внутри. Несколько месяцев – и мир изменится навсегда. Несколько месяцев – и Елена или Мира перестанут существовать.

– Почему ты рассказываешь это мне?

Рико посмотрел на него – долго, внимательно, как будто оценивая.

– Потому что ты – медиатор. Потому что ты видишь все реальности. Потому что, если кто-то и может что-то сделать – это ты.

– Что я могу сделать?

– Не знаю. – Рико развёл руками – жест усталости, принятия. – Я не знаю, Томас. Может быть, ничего. Может быть, всё уже решено. Но ты должен был знать. Ты заслужил – знать.

Они снова замолчали.

За окном темнело – Нексус переходил в свою ночную фазу, когда серый цвет становился темнее, глуше, гуще. Фонари не зажигались – здесь их не было. Свет приходил из окон, из редких витрин, из ниоткуда.

– Что вы будете делать? – спросил Томас. – Вы, Плюралисты?

Рико долго молчал.

– Жить, – сказал он наконец. – Пока можем. А потом… – Он пожал плечами. – Потом – не знаю. Может быть, станем частью Разлома. Может быть, исчезнем совсем. Может быть – найдём что-то новое.

– Ты не боишься?

– Боюсь, – сказал Рико честно. – Каждый день. Каждую минуту. Но страх – это тоже часть реальности. Тоже – истина. Я не отвергаю его. Я – принимаю.

Это была философия Плюралистов: принимать всё. Радость и боль. Жизнь и смерть. Существование и исчезновение. Не выбирать – вмещать.

Томас завидовал им. И жалел их. Одновременно.

– Я поеду к Чен, – сказал он. – Завтра. Она знает что-то – больше, чем говорит.

Рико кивнул.

– Чен – единственная, кто понимает, как это работает. Если кто-то и может найти выход… – Он не закончил.

– Ты думаешь, выход есть?

– Я – Плюралист, Томас. Я верю, что есть всегда несколько путей. Всегда – несколько истин. Даже когда кажется, что выбора нет.

Он встал – медленно, как человек, который долго сидел и забыл, как двигаться.

– Мне пора. Дорога долгая.

– До Конвергенции?

– До того, что от неё осталось.

Томас тоже встал. Они стояли друг напротив друга – двое людей на краю пропасти, которые не знали, как не упасть.

– Спасибо, – сказал Томас. – За то, что рассказал.

– Спасибо, что выслушал.

Рико протянул руку – жест прощания, жест связи. Томас пожал её.

И замер.

Рука Рико была тёплой. Живой. Настоящей.

Но – полупрозрачной.

Томас видел сквозь неё – сквозь кожу, сквозь плоть, сквозь кости. Видел серую стену за спиной Рико. Видел окно. Видел вечерний Нексус.

Рико заметил его взгляд. Посмотрел на свою руку – и улыбнулся. Улыбка была печальной, но не горькой.

– Началось недавно, – сказал он. – Месяц назад. Сначала – только по утрам. Теперь – почти всегда.

– Рико…

– Не надо, Томас. Не надо жалости. – Он убрал руку; она мерцала, как изображение на неисправном экране. – Это – цена. Цена за то, что я верю во всё сразу. Цена за то, что не выбираю.

– Ты размываешься.

– Мы все размываемся. Медиаторы – быстрее. Плюралисты – ещё быстрее. – Он посмотрел на свои руки – обе теперь, разглядывая их, как нечто незнакомое. – Знаешь, что самое странное? Это не больно. Совсем. Просто… – Он поискал слово. – Просто становится легче. Как будто вес уходит. Как будто я – воздушный шар, который медленно поднимается.

– И что – в конце?

Рико посмотрел на него.

– Не знаю, – сказал он. – Никто не знает. Те, кто размылся полностью – они не возвращаются рассказать. – Пауза. – Может быть, это – смерть. Может быть – что-то другое. Может быть – просто переход.

– Куда?

– Везде. Никуда. – Рико улыбнулся – и в этой улыбке было что-то светлое, почти радостное. – Может быть, это и есть – конечная множественность. Быть везде одновременно. Видеть всё. Знать всё.

– Но перестать быть собой.

– Может быть. – Он пожал плечами – полупрозрачными, мерцающими. – Или – стать чем-то большим. Как знать?

Он пошёл к двери. Его шаги были бесшумными – как будто он уже не совсем касался пола.

– Рико.

Тот остановился, не оборачиваясь.

– Спасибо, – сказал Томас. – За всё.

– Не за что благодарить. – Голос Рико был мягким, почти неслышным. – Просто – помни нас. Когда нас не станет. Помни, что мы были. Что мы верили. Что мы – пытались.

Он открыл дверь и вышел.

Томас остался один.

За окном – Нексус. Ночь. Тишина.

Он смотрел на свои руки – твёрдые, непрозрачные, реальные. Пока – реальные. Медиаторы тоже размывались, только медленнее. Ему оставалось, может быть, лет пятнадцать. Может быть – десять.

Он достал дневник и записал:

8 марта, вечер.

Рико Армитаж. Конвергенция умирает. Месяц – может, полтора.

Выравниватель. Устройство, которое объединяет консенсусы. Превращает множество – в одно. Побеждает сильнейший.

Если это правда – Елена исчезнет. Или Мира. Одна из них – точно. Может быть – обе, если что-то пойдёт не так.

Рико размывается. Его руки – полупрозрачные. Он – принимает. Он – не боится.

Я – боюсь.

Завтра – к Чен. В Разлом. Узнать всё, что можно.

А потом – решать. Что делать. Как спасти семью. Как спасти мир.

Если это вообще возможно.

Он закрыл тетрадь.

За окном – ночь. Серая, пустая, бесконечная.

Где-то там – Конвергенция, умирающий город. Где-то там – Новый Порядок, с его секретами и проектами. Где-то там – Исток, где яблони и снег, и женщина, которую он любит.

И везде – Разлом. Трещины между мирами. Болезнь реальности.

Томас сидел у окна и смотрел в темноту.

Он не знал, что делать. Не знал, с чего начать. Не знал, есть ли вообще – выход.

Но он знал одно: он должен попытаться.

Ради Елены. Ради Миры. Ради Игоря, который исчез десять лет назад и которого он всё ещё надеялся найти.

Ради семьи, которая была разорвана между мирами.

Ради мира, который разрывался на части.

Он встал, выключил свет и пошёл домой.

Завтра – Разлом.

Завтра – Чен.

Завтра – начало.

Глава 3: Зона Разлома

Разлом-7, Центральная Европа 2097 год, 9 марта 14:30 дня

Граница Разлома не была линией.

Томас стоял на краю Нексуса – там, где серые здания начинали терять форму, – и смотрел вперёд. Переход был постепенным: сначала – лёгкое дрожание воздуха, как над раскалённым асфальтом в летний день. Потом – искажение контуров, размытость краёв. Потом – полная потеря определённости.

Разлом-7 был крупнейшим в Европе. Здесь сходились четыре консенсуса: Нексус, территория Архитекторов, анклав Хранителей и осколок того, что когда-то было французским плюралистским поселением. Четыре реальности, наложенные друг на друга, больные от собственной несовместимости.

Он сделал первый шаг.

Воздух изменился сразу – стал плотнее, тяжелее, как будто наполнился чем-то невидимым. Томас почувствовал знакомое давление в висках: Разлом не любил посетителей. Даже медиаторов.

Улица под ногами была – и не была одновременно. Он видел четыре версии: брусчатку, серый асфальт Нексуса, хромированное покрытие Архитекторов и просёлочную дорогу Хранителей. Все четыре существовали в одном месте, просвечивая друг сквозь друга, как слои папиросной бумаги. Его ботинки касались всех четырёх поверхностей – и ни одной.

Он шёл медленно. В Разломе нельзя было спешить: реальность здесь реагировала на намерения, и резкое движение могло выбросить тебя в одну из версий – или ни в одну.

Здания по сторонам улицы были ещё хуже. Справа – деревянный дом с резными наличниками, покосившийся, с заколоченными окнами. Он же – хромированная башня, уходящая в облака. Он же – серый куб Нексуса, безликий и функциональный. Он же – развалины, обугленные, заросшие мхом, как будто война прошла здесь десятилетия назад.

Все четыре – одновременно. Все четыре – настоящие.

Томас чувствовал, как его мозг протестует. Тридцать лет он учился видеть множественность, но Разлом был другим. В обычном мире версии накладывались мягко, как акварельные мазки. Здесь они сталкивались, царапали друг друга, кричали о своей реальности.

Голова болела. Глаза слезились. Каждый шаг давался труднее предыдущего.

Через двадцать минут он вышел на площадь.

Площадь была – чем-то. Открытым пространством, где версии смешивались ещё сильнее. В центре стоял фонтан – или памятник, или дерево, или ничто. Вода текла вверх и вниз одновременно; бронзовая фигура была человеком и зверем и абстракцией; крона дерева цвела и была голой и горела и никогда не существовала.

Томас остановился, чтобы перевести дыхание. Его руки дрожали – мелкой, почти незаметной дрожью, которая становилась сильнее с каждой минутой в Разломе.

Вокруг были люди.

Он не сразу их заметил – они сливались с фоном, такие же нечёткие, как всё остальное. Фигуры, сидящие у края фонтана-памятника-дерева. Фигуры, бредущие по площади без цели. Фигуры, застывшие посередине движения, как будто забыли, что делали.

Жители Разлома.

Изгои всех консенсусов. Те, кого выгнали – или кто ушёл сам. Те, кто не смог выбрать – или не захотел. Те, для кого множественность стала единственным домом.

Одна из фигур подняла голову и посмотрела на него. Женщина – или то, что было женщиной. Её лицо мерцало: молодое и старое, красивое и изуродованное, живое и мёртвое. Она улыбнулась – четырьмя улыбками одновременно – и отвернулась.

Томас пошёл дальше.

Дом Марии Чен стоял на окраине Разлома – там, где множественность была чуть слабее, где реальность болела, но не кричала.

Дом был – домом. Не башней, не избой, не кубом – просто домом. Двухэтажным, с покатой крышей, с окнами, которые были окнами во всех версиях. Это было редкостью в Разломе: место, сохранившее форму. Место, где кто-то достаточно сильный удерживал реальность от распада.

Томас подошёл к двери и постучал.

Тишина. Потом – шаги. Потом – скрип петель.

Дверь открылась.

Мария Чен стояла на пороге – и не стояла. Она мерцала сильнее, чем в Нексусе: молодая женщина лет тридцати с острыми чертами лица и горящими глазами; старуха за восемьдесят, сгорбленная, с руками, покрытыми пигментными пятнами; что-то между – размытое, неопределённое, как набросок, который художник не закончил.

– Ты пришёл, – сказала она. Её голос тоже мерцал: молодой и старый, сильный и хриплый. – Я ждала.

– Вы знали?

– Я предполагала. – Она отступила, пропуская его внутрь. – Входи. Здесь – стабильнее.

Томас вошёл.

Внутри дом был – домом.

Не четырьмя версиями дома, не наложением противоречий – просто домом. Деревянные полы, беленые стены, старая мебель, которая могла бы стоять в любом веке. Книги на полках – настоящие, бумажные, с потрёпанными корешками. Окна с занавесками. Запах – чего-то травяного, может быть, чая, может быть, лекарств.

– Как вы это делаете? – спросил Томас, оглядываясь.

– Удерживаю, – сказала Чен. Она прошла к креслу у окна и села – медленно, как человек, для которого каждое движение требует усилий. – Тридцать лет практики. Я научилась… концентрировать. Выбирать одну версию и держаться за неё.

– Я думал, вы не можете выбирать.

– Не могу – для себя. – Она улыбнулась; улыбка была молодой на старом лице – или старой на молодом. – Но для пространства вокруг – могу. Этот дом – моя проекция. Моя… – она поискала слово, – …моя вера в то, каким он должен быть.

– Консенсус одного человека?

– В каком-то смысле. – Чен указала на стул напротив. – Садись. Разговор будет долгим.

Томас сел. Его тело всё ещё болело – отголоски Разлома, – но здесь, в этой стабильной точке, становилось легче.

– Чай? – спросила Чен.

– Спасибо.

Она поднялась – снова медленно, снова с усилием – и пошла к маленькой кухне в углу комнаты. Томас смотрел на её спину: сгорбленную и прямую одновременно, твёрдую и мерцающую.

– Вы сказали – они строят что-то, – сказал он. – В Нексусе, когда приходили.

– Сказала.

– Я узнал больше. От Рико Армитажа. Он назвал это – Выравниватель.

Чен не обернулась. Но её движения замедлились – едва заметно, на долю секунды.

– Выравниватель, – повторила она. – Так они это называют.

– Вы знаете, что это?

– Я… – пауза, – …предполагаю.

Она вернулась с двумя чашками. Простой фарфор, без узоров. Чай пах мятой и чем-то ещё – чем-то горьким, лекарственным.

– Пей, – сказала она, садясь. – Это поможет. После Разлома – всегда болит.

Томас сделал глоток. Горько, но терпимо. И действительно – боль в висках начала отступать.

– Что такое Выравниватель? – спросил он.

Чен долго молчала. Смотрела в окно – на Разлом за стеклом, на мерцающий мир, который был её единственным домом.

– Чтобы ответить на этот вопрос, – сказала она наконец, – я должна сначала объяснить кое-что другое. Кое-что, чего ты, возможно, не знаешь. Или знаешь – но не понимаешь.

– Я слушаю.

Чен сделала глоток чая. Её руки мерцали вокруг чашки – молодые и старые, крепкие и дрожащие.

– Формула, – сказала она. – Ты знаешь формулу?

– Порог Согласия. C равно сумме n на w на i, делённое на d в квадрате.

– Хорошо. – Она кивнула. – Ты знаешь формулу. Но знаешь ли ты, что она – ложь?

Томас замер с чашкой на полпути к губам.

– Ложь?

– Полезная ложь, – уточнила Чен. – Но всё же – ложь. – Она поставила свою чашку на столик рядом с креслом. – Формула описывает тенденции, Томас. Не законы. Она говорит: при таких-то условиях консенсус с большой вероятностью стабилизируется. Но вероятность – не гарантия.

– Я не понимаю.

Чен встала и подошла к книжной полке. Её пальцы – мерцающие, полупрозрачные – пробежали по корешкам.

– Деревня Мирный Лог, – сказала она, не оборачиваясь. – 2081 год. Восемьсот сорок семь жителей. Стабильный консенсус – все верили в одно и то же, жили одной жизнью, дышали одним воздухом. По формуле – им хватало до двухсот лет существования. Может быть, дольше.

– И?

– Исчезли за три часа. – Чен вытащила тетрадь – толстую, с пожелтевшими страницами. – Я была там через день. Нашла – ничего. Пустое место. Даже фундаментов не осталось.

Томас молчал. Он не слышал об этом – но это ничего не значило. История менялась вместе с консенсусом; то, что было в одной версии, могло никогда не случиться в другой.

– Отшельник Ковальский, – продолжала Чен. – 2069-2089. Двадцать лет – один, в тайге, без контакта с людьми. По формуле – должен был размыться за месяц, максимум два. Человек не может поддерживать консенсус в одиночку.

– Но он…

– Умер от старости. В девяносто четыре года. С полностью стабильным телом. – Чен открыла тетрадь, показала страницу с записями. – Я обследовала его за год до смерти. Никаких признаков размывания. Никаких. Как будто формула для него не работала.

– Может быть, он был… особенным? Высокий параметр w?

– Нет. Я измеряла. Обычный. Ниже среднего, если честно. – Чен закрыла тетрадь. – Эксперимент «Тысяча», 2078 год. Тысяча добровольцев с идентичными убеждениями – мы специально подбирали. Формула предсказывала сильный локальный консенсус. Результат: хаотические флуктуации. Три смерти.

– Три смерти?

– Они… – Чен замолчала. Её лицо на мгновение стало чётким – старым, усталым, полным боли. – Их тела не выдержали противоречий. Распались. Буквально. – Пауза. – Это была моя вина. Я думала, что понимаю правила. Я была неправа.

Тишина.

Томас смотрел на неё – на женщину, которая изменила мир, и которую мир изгнал за это. На физика, который доказал, что реальность – консенсус, и который теперь говорил, что его собственная формула – ложь.

– Если формула не работает, – сказал он медленно, – то что работает?

Чен вернулась к креслу и села. Её движения были тяжёлыми – как будто каждый шаг стоил ей усилий.

– Я не знаю, – сказала она. – Честно – не знаю. – Она посмотрела на свои руки, мерцающие на фоне ткани кресла. – Формула описывает то, что мы наблюдаем. Но наблюдение – не понимание. Карта – не территория. Мы видим, что консенсусы формируются, стабилизируются, распадаются. Мы даже можем предсказывать – в среднем, приблизительно. Но почему это происходит… – Она покачала головой. – Реальность сложнее любой модели. Возможно – сложнее любого возможного понимания.

Томас допил чай. Горечь осталась на языке – и в мыслях.

– Тогда зачем вы опубликовали формулу? – спросил он. – Если знали, что она неполна?

– Потому что она была достаточно полна. – Чен встала и подошла к окну. За стеклом – Разлом, мерцающий и больной. – До моей публикации люди не знали, что реальность – консенсусная. Они верили в объективный мир, в законы природы, в то, что камень падает вниз независимо от того, кто на него смотрит.

– И это было… ложью?

– Это было незнанием. – Она повернулась к нему; её глаза – молодые и старые одновременно – были острыми, проницательными. – И незнание было – сильнейшим консенсусом из всех.

Томас нахмурился.

– Не понимаю.

– Подумай. – Чен села на подоконник – её силуэт на фоне мерцающего окна казался почти нереальным. – До 2067 года миллиарды людей верили в одно и то же: реальность объективна. Физика едина. Законы природы – абсолютны. Это был консенсус – огромный, всеобъемлющий, охватывающий всё человечество. И пока он существовал – реальность была объективной. Потому что все так думали.

– Но ваше открытие…

– Моё открытие раскрыло правду. И правда – уничтожила консенсус.

Тишина.

Томас смотрел на неё – на изгнанницу, на создателя катастрофы, на человека, который нёс на плечах вес миллиардов судеб.

– Вы хотите сказать, – произнёс он медленно, – что мир был объективным – пока люди верили, что он объективный?

– Да.

– И стал консенсусным – когда люди узнали, что он консенсусный?

– Да.

– Но это… – Он замолчал, подбирая слова. – Это парадокс. Если реальность всегда была консенсусной – как она могла быть объективной?

Чен улыбнулась – усталой, горькой улыбкой.

– Добро пожаловать в мою жизнь, – сказала она. – Тридцать лет я живу с этим парадоксом. Тридцать лет пытаюсь понять.

– И?

– И – не понимаю. – Она развела руками. – Лучшая гипотеза, которую я смогла сформулировать: реальность многослойна. Есть базовый уровень – то, что существует независимо от наблюдателей. И есть верхние слои – то, что создаётся консенсусом. До моего открытия человечество жило на верхнем слое, не зная о его природе. Теперь – мы провалились глубже. Туда, где правила другие.

– Другие – как?

– Более… – Чен поискала слово. – Более пластичные. Более зависимые от того, кто смотрит.

Томас встал и подошёл к окну. Разлом за стеклом мерцал и корчился – четыре реальности, наложенные друг на друга, кричащие о своём существовании.

– Вы говорили о слоях, – сказал он. – Расскажите подробнее.

Чен кивнула и вернулась к креслу. Её движения стали увереннее – как будто разговор о науке возвращал ей силы.

– Три слоя, – сказала она. – Как минимум три – возможно, больше, но три я могу описать. Первый – физический консенсус.

– Физический?

– Фундаментальные константы. Скорость света, постоянная Планка, гравитационная постоянная. Всё, что определяет базовую структуру материи. – Она наклонилась вперёд, её глаза загорелись – как будто она снова была тем молодым физиком, который впервые увидел правду. – Этот слой стабилизирован не людьми, Томас. Он стабилизирован самой материей. Каждый атом во вселенной – «наблюдатель» базовых законов. Их триллионы триллионов триллионов. Этот консенсус – незыблем.

– Поэтому… – Томас начал понимать. – Поэтому гравитация работает одинаково везде? Во всех реальностях?

– Именно. Потому что атомы не умеют «не верить» в гравитацию. У них нет сознания, нет выбора, нет альтернативных убеждений. Они просто – подчиняются. Миллиарды лет подчинения создали абсолютно стабильный консенсус.

– А второй слой?

– Биосферный. – Чен встала и начала ходить по комнате – её силуэт мерцал на фоне книжных полок. – Жизнь добавила новый уровень наблюдения. Триллионы организмов – от бактерий до китов – коллективно стабилизируют биологические законы. Вода – мокрая. Огонь – жжёт. Еда – насыщает. Это не физические константы – это биологические. Они существуют, потому что жизнь согласна с ними.

– И до появления человека…

– До появления человека биосферный консенсус был единственным сознательным слоем. – Чен остановилась у окна, глядя на Разлом. – Животные не могут создавать альтернативные реальности. Они не способны «не верить» в то, что видят. Их сознание – слишком простое, слишком привязанное к непосредственному опыту. Поэтому биосферный консенсус невероятно стабилен. Миллиарды лет эволюции – миллиарды лет согласия.

– А третий слой – культурный?

– Да. – Чен повернулась к нему. – Только разумные существа могут создавать альтернативные реальности. Только мы способны верить в то, чего нет. Только мы можем не соглашаться с тем, что видим.

Томас кивнул. Это имело смысл – болезненный, пугающий смысл.

– Фрагментация, – сказал он. – Она затрагивает только культурный слой?

– Да. – Чен вернулась к креслу. – Поэтому люди из разных консенсусов могут дышать одним воздухом. Поэтому вода везде – мокрая. Поэтому гравитация работает. Физический и биосферный слои – едины для всех. Культурный – раскололся.

– Но…

– Но граница между слоями – размыта. – Чен опередила его вопрос. – Хранители, достаточно сильно верящие в мир без электричества, действительно создают мир, где электричество не работает. Не потому что они меняют физику – потому что они создают локальное исключение в культурном слое. Их вера перекрывает знание.

Томас думал о Елене – о её мире, где лошади вместо машин, печи вместо электроплит. Он всегда считал это идеологическим выбором, сознательным отказом от технологий. Теперь…

– В её мире электричество буквально не работает, – сказал он.

– В зоне их консенсуса – да. – Чен кивнула. – Их вера достаточно сильна. Их достаточно много. Порог достигнут.

– А если… – Томас замолчал. Мысль была пугающей.

– Если что?

– Если культурные консенсусы начнут противоречить биосферному? Если кто-то достаточно сильно поверит, что вода – не мокрая?

Чен долго молчала. Когда заговорила – её голос был тихим, почти шёпотом.

– Тогда – каскадный коллапс, – сказала она. – Культурный слой начнёт разрушать биосферный. Биосферный – расшатывать физический. И тогда… – Она не закончила.

– Что – тогда?

– Я не знаю. Никто не знает. Этого ещё не случалось – по крайней мере, в нашей истории. – Чен посмотрела в окно. – Но математика неумолима. При текущей скорости Фрагментации – через пятьдесят лет консенсусы станут слишком малы, слишком противоречивы, слишком… агрессивны. Они начнут вгрызаться в биосферный слой. И тогда – конец.

– Конец – чему?

– Всему, – сказала Чен просто. – Всему, что мы знаем.

Тишина была долгой.

Томас смотрел на свои руки – твёрдые, реальные, пока ещё реальные. Думал о словах Чен. О слоях реальности. О том, что человечество – как ребёнок, который нашёл спички и поджёг дом.

– Динозавры, – сказал он наконец.

– Что?

– Динозавры не верили в астероид. Но он упал.

Чен улыбнулась – впервые за весь разговор её улыбка была не горькой, а почти тёплой.

– Ты понимаешь, – сказала она. – Хорошо.

– Астероид – часть физического консенсуса?

– Именно. Масса, скорость, траектория – всё это определялось триллионами атомов, которые «согласны» с законами механики. Динозавры – нет. Но их было слишком мало, чтобы изменить базовый слой. Даже все динозавры на планете, вместе взятые, не могли перевесить согласие материи.

– А мы?

– Мы – первые, кто научился менять культурный слой осознанно. – Чен встала и снова подошла к окну. – И первые, кто может его разрушить.

– Но биосферный…

– Пока держит. – Она коснулась стекла; её пальцы прошли сквозь него – наполовину. – Но Фрагментация – это трещины. Трещины растут. Через пятьдесят лет они дойдут до биосферного слоя. И тогда…

Она не закончила. Не нужно было.

Томас смотрел на её спину – согнутую и прямую, старую и молодую, реальную и мерцающую.

– Выравниватель, – сказал он. – Это – попытка остановить трещины?

Чен обернулась. Её глаза – острые, проницательные, полные чего-то, что было больше, чем знание – встретились с его.

– Выравниватель, – сказала она, – это попытка заделать трещины. Склеить осколки. Превратить множество – в одно.

– Звучит… хорошо?

– Звучит – логично. – Её голос стал жёстче. – Если консенсусы сливаются – Фрагментация останавливается. Если остаётся один мир – нет противоречий. Нет противоречий – нет трещин.

– Но?

– Но консенсусы не сливаются, Томас. Они – поглощают друг друга. – Чен отошла от окна и села в кресло. – Когда два консенсуса встречаются – побеждает сильнейший. Слабейший не интегрируется – он исчезает. Вместе со всеми, кто в него верил.

– Исчезает – как?

– Буквально. – Её голос был ровным, но за ровностью – боль, которую она носила тридцать лет. – Их реальность перестаёт существовать. А значит – они никогда не существовали. Их дома, их история, их память – всё стирается. Ретроактивно.

Томас вспомнил фотографию в своей прихожей. Себя – одного – на фоне осеннего парка. Семью, которая была – и которой не стало.

– Я знаю, – сказал он тихо. – Я видел.

– Тогда ты понимаешь. – Чен наклонилась вперёд. – Выравниватель – не спасение. Это – геноцид. Онтологический геноцид. Уничтожение не людей – уничтожение самой возможности их существования.

Комната погрузилась в сумерки. Солнце – если здесь было солнце – село; за окном Разлом светился своим собственным светом – болезненным, фосфоресцирующим, ни в одной из версий не похожим на дневной.

Чен зажгла лампу – простую, масляную, как в доме Хранителей. Огонь горел ровно, стабильно, без мерцания.

– Расскажите мне, – сказал Томас, – как это произошло. Как вы открыли… всё это.

Чен долго молчала. Смотрела на огонь – лицо её, освещённое пламенем, было почти неподвижным.

– 2067 год, – сказала она наконец. – Женева. Мне было сорок восемь.

– Я знаю. Я читал историю.

– Ты читал версию. – Она подняла глаза. – Версии – разные. В одних – я герой. В других – злодей. В третьих – меня вообще не было, и открытие сделал кто-то другой.

– А правда?

– Правда… – Чен вздохнула. – Правда в том, что я не знала. Не понимала, что делаю. Я думала – это чистая наука. Эксперимент. Гипотеза, которую нужно проверить.

– Гипотеза о консенсусе?

– О роли наблюдателя. – Она встала и подошла к книжной полке. – Знаешь, кто такой Вигнер?

– Физик? Двадцатый век?

– Да. Он придумал мысленный эксперимент – «друг Вигнера». Если кот Шрёдингера – в суперпозиции до наблюдения, а друг Вигнера наблюдает кота, а Вигнер наблюдает друга – кто коллапсирует волновую функцию?

– И?

– И никто не знал ответа. Физики списывали это на философию – не наша проблема, пусть разбираются гуманитарии. – Чен вытащила книгу – старую, потрёпанную. – А я… я не отпускала. Двадцать лет не отпускала. Собирала данные, искала аномалии, строила модели.

– И нашли?

– Нашла закономерность. – Она открыла книгу на заложенной странице. – Результаты экспериментов зависели не от факта наблюдения – от ожиданий наблюдателей. Не от одного – от группы. Чем больше людей соглашались с определённым исходом – тем вероятнее он становился.

– Порог Согласия.

– Да. – Чен закрыла книгу. – Я вывела формулу. Провела эксперимент – десять тысяч наблюдателей, синхронизированное измерение. Результаты были… – она замолчала.

– Какими?

– Ужасающими. – Её голос дрогнул. – Корреляция между ожиданиями и результатами – выше восьмидесяти процентов. Это означало… это означало, что мы создаём реальность. Коллективно. Бессознательно. Всегда создавали.

– И вы опубликовали.

– Я… – Чен села обратно. Её плечи опустились; на мгновение она выглядела всеми своими семьюдесятью восемью годами. – Я была учёным, Томас. Учёные публикуют результаты. Это – правило. Это – долг. Я думала… – Горький смех. – Я думала, что люди справятся. Что знание – сила. Что правда освободит.

– Но…

– Но люди не справились. – Чен смотрела в огонь. – Знание не освободило – оно развязало руки. Если реальность – консенсус, значит, можно создать свою реальность. Значит, не нужно соглашаться с другими. Значит, можно быть правым – буквально, онтологически – не убеждая никого.

– Фрагментация.

– Фрагментация. – Она кивнула. – Сначала – идеологическая. Люди разделились по убеждениям: политическим, религиозным, культурным. Потом – консенсусы начали расходиться. Физически. Буквально. Те, кто верил в разное – перестали видеть друг друга.

– Как Елена и Мира.

Чен посмотрела на него – долгим, понимающим взглядом.

– Твоя семья, – сказала она. – Да, я знаю. Мне жаль.

– Не нужно.

– Нужно. – Её голос был мягким. – Потому что это – моя вина. Не напрямую, не буквально – но моя. Я раскрыла правду – и правда разорвала мир на части.

Они молчали. За окном – Разлом. В комнате – тени, танцующие на стенах. Между ними – тридцать лет истории, боли, потерь.

– Вы сказали, – произнёс Томас наконец, – что знали с самого начала. Что открытие не изменило правила – просто раскрыло их.

– Да.

– Это значит… – Он подбирал слова. – Это значит, что Фрагментация была неизбежна? Рано или поздно?

– Возможно. – Чен пожала плечами. – Или возможно – нет. Незнание было консенсусом. Сильным, стабильным, всеобъемлющим. Может быть, он бы держался ещё тысячу лет. Может быть – вечно.

– Но вы разрушили его.

– Я разрушила его. – Она не отвела взгляда. – И теперь – живу с этим. Каждый день. Каждую минуту.

Лампа догорала. Масло заканчивалось – огонь стал ниже, тусклее.

– Я устала, – сказала Чен. – Тридцать лет в Разломе – это много. Даже для меня.

– Почему вы остаётесь здесь?

– Потому что больше негде. – Она улыбнулась – печальной, принимающей улыбкой. – Хранители считают меня демоном. Архитекторы – опасной переменной. Нексус – терпит, но не принимает. Плюралисты… – пауза. – Плюралисты скоро исчезнут.

– Рико рассказал.

– Да. Конвергенция умирает. – Чен встала, медленно, тяжело. – А с ней – последние, кто верил в сосуществование.

– Кроме вас.

– Кроме меня. – Она подошла к окну. – И кроме тебя.

Томас не ответил. Он не был уверен, что верит в сосуществование – он просто не мог выбрать. Это разные вещи.

– Они строят что-то, – сказала Чен, глядя в Разлом. – Архитекторы. Я чувствую.

– Выравниватель.

– Да. – Она обернулась. – Устройство форсированного консенсуса. Я слышала слухи – много лет слышу. Теперь слухи становятся реальностью.

– Рико сказал – несколько месяцев.

– Возможно. – Чен кивнула. – Возможно – раньше. Возможно – позже. Время в таких проектах – непредсказуемо.

– Что мне делать?

Вопрос вырвался сам – честный, беспомощный, детский. Томас услышал его – и устыдился. Но Чен не осудила.

– Узнать, – сказала она. – Для начала – узнать. Что именно они строят. Как это работает. Когда активируют.

– Как?

– У тебя есть дочь, – сказала Чен. – У Архитекторов. Она работает на проект?

Томас замер. Мира. Её слова за завтраком: совещание, инспекция, всё важное.

– Я не знаю, – сказал он. – Она не говорит.

– Узнай.

– Она не доверяет мне.

– Тогда заслужи доверие. – Чен подошла к нему, положила руку на плечо. Её пальцы были тёплыми и холодными, твёрдыми и мерцающими. – Ты – медиатор, Томас. Ты видишь все реальности. Ты – единственный, кто может говорить со всеми сторонами.

– Говорить – и что? Остановить их?

– Может быть. – Она сжала его плечо. – Или – найти другой путь. Третий путь.

– Какой?

– Не знаю. – Чен отступила. Её лицо – в свете догорающей лампы – было старым и молодым, мудрым и потерянным. – Но я знаю, что он есть. Всегда есть – третий путь. Между крайностями. Между «одно для всех» и «каждый за себя».

– Плюралисты верили в это.

– И они умирают. – Чен кивнула. – Потому что их путь – слишком мягкий. Слишком… пассивный. Принятие – не действие. Чтобы третий путь победил – нужно не просто верить. Нужно делать.

– Делать – что?

– Не знаю, – повторила она. – Но ты – узнаешь. Ты должен узнать.

Томас смотрел на неё – на женщину, которая сломала мир и которая теперь просила его мир починить. На изгнанницу, живущую в трещине между реальностями. На физика, который признал, что его формула – ложь.

– Почему я? – спросил он.

– Потому что ты – ещё веришь. – Чен улыбнулась. – В семью. В возможность. В то, что можно всё исправить. Другие медиаторы – давно перестали. Они видят слишком много, чтобы надеяться. Но ты… – Она посмотрела ему в глаза. – Ты – ещё надеешься. И это делает тебя – сильнее.

Он ушёл в темноте.

Разлом ночью был другим – менее ярким, более тихим, но не менее больным. Версии накладывались мягче, как будто ночь сглаживала противоречия. Томас шёл по улице – четырём улицам одновременно – и думал о словах Чен.

Третий путь. Между крайностями. Между «одно для всех» и «каждый за себя».

Он не знал, что это значит. Не знал, как это найти. Не знал, существует ли вообще – этот третий путь.

Но он знал одно: он должен попытаться.

Ради Елены.

Ради Миры.

Ради мира, который рассыпался на осколки.

Он вышел из Разлома – туда, где реальность была ещё твёрдой, ещё определённой, ещё одной. Нексус встретил его серыми улицами, серым небом, серой тишиной.

Он достал дневник и записал – при свете фонаря, который был фонарём во всех версиях:

9 марта, ночь.

Чен. Разлом. Многое узнал – и многое не понял.

Формула – не закон. Карта – не территория. Мы думали, что понимаем реальность. Мы ошибались.

Три слоя: физический, биосферный, культурный. Культурный – раскололся. Если трещины дойдут до биосферного – конец.

Выравниватель – попытка остановить. Но ценой – все, кто не победит. Елена. Плюралисты. Может быть – Мира, если что-то пойдёт не так.

Третий путь. Чен говорит – он есть. Но какой?

Завтра – к Мире. Узнать, что она знает. Узнать, на что она работает.

Страшно.

Но нужно.

Он закрыл тетрадь и пошёл домой.

За спиной – Разлом, мерцающий и больной.

Впереди – неизвестность.

И где-то – может быть – третий путь.

Глава 4: Воспоминание

Нексус 2097 год, 10 марта 02:17 ночи

Сон не приходил.

Томас лежал в темноте, глядя в потолок – один потолок, здесь, в спальне, где он научился концентрироваться на одной версии. Глаза болели. Тело болело. Душа – если у него ещё была душа – болела сильнее всего.

Разговор с Чен не отпускал. Слова кружились в голове, как осенние листья в водовороте: формула – ложь, три слоя, каскадный коллапс, третий путь. Он пытался сложить их в осмысленную картину, но картина рассыпалась, как только он к ней приближался.

Часы на стене – простые, механические, работающие во всех версиях – показывали половину третьего.

Томас закрыл глаза.

И вспомнил.

Санкт-Петербург 2087 год, 15 июня Десять лет назад

Утро было солнечным.

Томас проснулся от запаха кофе – настоящего, сваренного в турке, не синтезированного. Елена вставала раньше всех; к тому времени, как он открывал глаза, она уже успевала приготовить завтрак, разбудить детей и – каким-то образом – выглядеть так, будто выспалась.

Он лежал ещё минуту, слушая звуки дома. Голоса на кухне – Мира что-то рассказывала, быстро, взахлёб, как умела только она. Звон посуды. Шаги – маленькие, лёгкие, – Игорь бежал по коридору.

Обычное утро обычного дня.

Он не знал, что это – последнее такое утро.

Кухня была залита светом. Окна выходили на восток, и июньское солнце било прямо в стёкла, превращая комнату в золотой аквариум.

Елена стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде. Ей было тридцать два, и она была – красива. Не той холодной красотой, которую он видел у женщин Архитекторов, – живой, тёплой, настоящей. Тёмные волосы собраны в небрежный узел, на щеке – мазок муки, в глазах – смешинки.

– Папа! – Мира вскочила из-за стола и бросилась к нему. Девять лет, костлявые коленки, косички, которые вечно расплетались. – Папа, ты знаешь, что динозавры были с перьями? Мне Саша сказал, но я не верю, потому что в книжке они без перьев, а книжка старая, но Саша говорит, что учёные выяснили, а я говорю…

– Дай папе проснуться, – сказала Елена, не оборачиваясь. – И доешь кашу.

– Каша невкусная.

– Каша полезная.

– Это одно и то же.

Томас усмехнулся и сел за стол. Его место – во главе, между Еленой и детьми. Семейная география, которую они выстраивали годами.

– Где Игорь? – спросил он.

– В своей комнате. – Елена нахмурилась – едва заметно, но он знал её достаточно хорошо, чтобы заметить. – Не хочет завтракать.

– Опять?

– Опять.

Это было – проблемой. Игорь всё чаще отказывался от еды, от игр, от разговоров. Сидел в своей комнате часами, глядя в окно или в стену, разговаривая с кем-то, кого не было.

– Я схожу к нему, – сказал Томас.

– После завтрака. – Елена поставила перед ним тарелку. – Сначала – ешь.

Он не стал спорить. С Еленой спорить было бесполезно – и не нужно.

Комната Игоря была маленькой – бывшая кладовка, которую они переделали, когда он родился. Стены – голубые, с нарисованными облаками. Кровать – узкая, детская. Игрушки – разбросанные по полу, как после битвы.

Игорь сидел у окна.

Ему было пять. Маленький для своего возраста, худенький, с огромными глазами – глазами Елены, тёмными, глубокими. Волосы – светлые, как у Томаса в детстве, – падали на лоб, закрывая половину лица.

Он не повернулся, когда Томас вошёл.

– Привет, – сказал Томас, садясь на край кровати. – Мама говорит, ты не хочешь завтракать.

Молчание.

– Игорь?

– Папа, – голос мальчика был тихим, отстранённым, – почему небо разное?

Томас нахмурился.

– Разное?

– Там, – Игорь указал в окно, – небо голубое. А там, – он показал чуть левее, – серое. А там, – ещё левее, – такое… как будто горит.

Томас посмотрел в окно. Небо было – голубым. Обычным, летним, с редкими облаками.

– Я вижу только голубое, – сказал он осторожно.

– Потому что ты смотришь одним. – Игорь повернулся к нему; его глаза были – странными. Не больными, не сумасшедшими – просто странными. Как будто он видел что-то, чего не было. – А я вижу всеми.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.