# Обитель взгляда

ГОРДЕЕВА

Жить, чтобы нравиться. Прощать, чтобы не быть брошенной. Линди знала эту дорогу – до конца. Предательство, ставшее последней каплей, и авария подарили ей сделку с самим Вулканом, повелителем иной реальности. Теперь её боль – не слабость, а оружие. Один взгляд – и обидчик оказывается в «Обители», лабиринте из её слёз и страха, где нет палачей, только вечные сокамерники собственной совести.

Это история о том, как справедливость, доведённая до абсолюта, становится приговором для того, кто её вершит. Сможет ли Линди остановиться, пока не превратилась в такого же монстра, как её мучители? Или найдёт в себе силы не строить тюрьмы, а искать ключ? А может она и вовсе полюбит?

## Глава 1

Посвящается всем, кто когда – либо смотрел в глаза обидчику – и видел в них лишь собственное отражение.


Что может быть страшнее мести?

Только понимание.

Понимание того, кем ты был.

И кем стал из-за тебя.


Они просят огня, а ты даришь им солнце

и сжигаешь дотла.

Они ждут ножа в спину, а ты показываешь им зеркало,

и они режут себе горло сами.

Это и есть высшая справедливость.

Когда палачом становится твоя собственная совесть.

А я – лишь проводник.

Всего лишь взгляд.

Всего лишь обитель для вашей правды…”

( Из дневника Л.).


Часть1: Печать


Глава 1. Камень в бездну


Сначала боль.

Потом – тихий, равнодушный гнев,

холодный, как скальпель.

И тогда появляется Он.

И говорит:

«Дай мне осколок своей пустоты.

Я построю из него дворец…»


Дождь стучал в окна квартиры Алекса, заливая стекло струями, которые на мгновение задерживались на коробке кондиционера, а после продолжали свой путь вниз. В ночную темноту.

Линди стояла на пороге гостиной, пальцы впились в ремешок сумки так, что её всегда содержащиеся в чистоте и уходе ногти побелели.

В воздухе витал сладковатый дешёвый запах её духов – тех самых, о которых он говорил, что любит. Теперь этот запах смешивался с другим – чужим, цветочным и дерзким, и с запахом мокрой одежды, которую он только что снял.

Алекс стоял у большого панорамного окна, лицом к городу. Силуэт мужчины вырисовывался на фоне мерцающих огней ночного города.

Он не смотрел на нее. Алекс смотрел на свое отражение, докуривая сигарету, словно лишний раз проверяя, как он выглядит.

– Значит, так и будет? – её собственный голос прозвучал отстраненно. Будто за девушку говорил кто-то другой. – Ты даже не попытаешься что-то сказать?

Он медленно повернулся, туша окурок в пепельнице, даже не скрывая скучающее выражение лица.

Та же скука, которая появлялась, когда она говорила о будущем, о переезде в другой город, о чём-то большем, чем вечерний сериал и пиво.

– Линди, а что я могу сказать? Ты все видела, – он небрежно махнул рукой в сторону спальни. – Мы ведь оба понимаем, что всё шло к этому.

«Мы оба понимаем».

Это было его любимое клише.

Оно сводил любую её боль к некоей объективной данности, где не было места его ответственности. Он всегда старательно перекладывал эту ответственность на что-то абстрактное. На некие обстоятельства, в которых Линди была соучастницей своего же унижения.

– И как же всё шло? – она повторила его слова, а в голосе внезапно прорезалась твёрдость. В нем даже зазвучал лёд, от которого по её собственной коже побежали мурашки. – Ты имеешь в виду, как я верила каждому твоему «скоро все наладится»? Как отдавала тебе своё время, свои силы, свою… – она запнулась, слово «любовь» застряло в горле колючим, невысказанным комом.

– Вот именно, – он бесцеремонно перебил её. В его глазах, наконец, встретившихся с её взглядом, вспыхнуло не раскаяние, а раздражение. Он сделал шаг вперед. – Ты отдавала. Щедро, самоотверженно, без оглядки, вопросов нет. Но, знаешь, в чем корень проблемы?

Он сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе, который понемногу отравлялся предательством.

Линди молчала. Она знала, что сейчас будет. Её тело знало. Грудная клетка сжалась, в ожидании удара, который придёт не кулаком, а словом.

– Твоя проблема в глазах, Линди, – произнес Алекс тихо, почти с нежностью, и это было в тысячу раз хуже любого крика, ведь эта нежность была насквозь фальшивой.

Мужчина снова посмотрел на её лицо, но не как на лицо любимой женщины, а как энтомолог на интересный экземпляр бабочки. – В них такая… наивная глубина. Такая бездонная вера в то, что если бросить в кого-то свою доброту, то когда-нибудь, в будущем, ты услышишь эхо. Но, эха нет. И знаешь, что хочется сделать, глядя в эти твои огромные, изумрудные, вечно ждущие чего-то глаза?

За его спиной по окну стремительно бежала очередная струя дождя, отражая свет люстры и дробясь на миллионы холодных блёсток.

– Хочется взять камень. Обычный, тяжелый булыжник. И бросить его в эту твою бездну с добром. Не со зла. Просто чтобы наконец услышать хоть что-то. Хотя бы глухой, одинокий «плюх». Чтобы понять, есть ли там дно? Но дна, кажется, нет. И камень просто падает. Вечно. А ты продолжаешь смотреть. И приглашать бросать в тебя снова и снова.

В комнате было слышен глухой шум дождя за стеклом и тихий гул города внизу.

В этот миг с Линди случилось нечто, чего она раньше никогда не испытывала. Вся боль, вся дрожь, все рвущиеся наружу вопли – не взорвались…

Они собрались в одну крошечную, невероятно плотную и холодную точку где-то за грудиной, а потом… испарились. Осталась лишь пустота. Совершенная, абсолютная, звонкая тишина. Тишина «белого шума» в голове.

Она не почувствовала гнева. Не почувствовала горя. Она просто увидела.

Увидела с потрясающей микроскопической ясностью. Каждую чёрточку на его лице, выдавленную не злобой, а душевным безразличием. Лёгкую дрожь его рук, когда он поправил её манжет.

Он всё же нервничал, хотя старательно это скрывал.

Линди, наконец, с пугающей ясностью рассмотрела пустоту за его всегда красивыми, отточенными словами. Он был не монстром, как она считала. Он был просто никем. Пустым местом, которое она годами наполняла смыслом, своей любовью, не понимая, что проще наполнить водой криво склеенный стеклянный стакан.

Линди снова взглянула на него. Не плача, не умоляя, не проклиная.

Её взгляд стал зеркалом. Чистым, холодным зеркалом.

И в этом зеркале Алекс внезапно увидел не жертву, не истеричку, а… отражение собственной мелкости. Своё маленькое, пошлое предательство, свою удобную, циничную философию пустого человека. Увидел, но скрыть своё понимание ему не удалось. Его уверенность, его поза… они просто развалились.

Мужчина отвёл глаза первым, резко развернувшись обратно к окну, к своему спасительному отражению в темном стекле, будто ища в нем подтверждения, что он все еще тот, кем себя считает.

Слов больше не было. Не было ничего.

Ни театрального хлопка дверью, ни последней колкости. Линди просто молча развернулась и вышла из квартиры.

Дверь закрылась с тихим окончательным щелчком, похожим на звук захлопывающейся мышеловки. Вот только эта мышеловка захлопнулась не для неё. Она захлопнулась для того, кто в ней остался, но пока этого не понял.

Дождь не стихал. Он захлёстывал тротуары грязными, пенящимися потоками, смывая в ливнёвки окурки и прошлогодние листья.

Линди села в свою старую машину, повернула ключ. Мотор ожил тусклым, невыразительным ревом.

Она ехала по ночному городу, и мир распадался на мелкие крупицы, лишённые всякого смысла. Стеклоочистители метались туда-сюда, оставляя на секунду чистые полукруги, которые тут же заливались новыми пенящимися потоками.

Уличные фонари сливались в длинные, дрожащие желтые полосы, тянущиеся в бесконечность. Мотор гудел на одной ноте, но писк в её ушах был гораздо громче.

В голове девушки был не водоворот мыслей, не паника. Сейчас там присутствовал холодный методичный перебор фактов. Сухой и безжалостный, как протокол вскрытия.

Факт: отец. Запах перегара и табака, въевшийся в потемневшие от никотина обои, липкая, немытая плитка на кухне. Его голос, режущий утреннюю тишину: «Чего уставилась, дура? Иди отсюда, не путайся под ногами».

Факт: школьный двор. Осенняя грязь. Девичий смех за спиной, острый, как осколок стекла. Шёпот, долетевший сквозь ветер: «Рыжая, да она же вечно ноет. Не трогай, заразу подхватишь».

Факт: офис. Лицо начальника, расплывающееся в ухмылке, когда он наклонялся слишком близко. «Красавица, если хочешь премию, будь повежливее. Улыбайся, ладно? Ты же у нас милая».

Факт: Алекс. Его спина, уходящая в подъезд с той, другой, у которой был такой же смех, как у тех девчонок во дворе. Её собственные руки, несущие ему горячий ужин в ланч-боксах, который он «забыл» в машине, потому что у него были «срочные дела».

Один факт. Другой. Третий.

Они уже не вызывали эмоций. Они просто были.

Как костяшки домино, выстроенные в идеальный ряд на протяжении двадцати шести лет. Сегодняшняя ситуация была последней костяшкой в этом ряду. Костяшкой, которая больше не толкнёт следующую. Которая стоит на самом краю стола, над бездной.

Линди не заметила, как её нога, тяжелая и окаменевшая, сильнее нажала на педаль газа. Не заметила, как стрелка спидометра поползла вверх, преодолевая разрешённые цифры.

Мир за окном окончательно превратился в смазанную акварель из света и тьмы, где тени зданий сливались с ночным небом, а красные стоп-сигналы впереди растекались, как капли крови на мокром асфальте.

В сознании, поверх «белого шума», всплыла последняя, кристально чистая мысль, лишенная даже оттенка самосожаления или страха:

«Они все правы. Я – открытая дверь. В дверь заходят, не стучась. Берут, что хотят. И уходят, не оглядываясь, потому что за дверью – пустота. Пора её закрыть. Наглухо. Навсегда. Чтобы больше никто не ошибся, сделав мне больно. Чтобы больше никто не услышал этого "плюха" в ничто».

Впереди, на крутом повороте трассы, свет фар выхватил из тьмы и дождя огромный, отбойник, за которым чернела пустота реки и мерцали редкие огни другого берега. Вместо того, чтобы повернуть руль, выжать тормоз, закричать – её пальцы разжались и расслабились на руле.

Мышцы спины, шеи, плеч – отпустило то напряжение, которое копилось в ней, возможно, всю жизнь. Хрупкая, будто тростиночка, девушка, приняла решение, как окончательный, неоспоримый и логичный выход из всех ситуаций её жизни.

Удар был глухим и тяжелым, как удар молота по сырой земле. Резкий, оглушительный звук рвущего металла и бьющего стекла растянулся по округе.

От столкновения мгновенно сработали подушки безопасности, немного увеличив шанс на выживание. Казалось бы, она легко ударилась головой, но сознание, вдруг, резко отключилось… И потом…

Не боль.

Не темнота.

Белое.

Абсолютное, беззвучное, всепоглощающее белое пространство, в котором не было ни верха, ни низа, ни времени.

Только она.

И бесконечный, равнодушный «белый шум», заполнивший собой самую сердцевину того, что когда-то называлось её жизнью.


## Глава 2


Глава 2. Сделка

«Белый шум» был всем.

Он не звучал, а был средой – вязкой, всепроникающей. В нем не было боли от аварии, не было мокрого асфальта и запаха разлитого бензина. Не было Алекса, отца, школы. Не было даже собственного тела. Была только ослепительная, беззвучная белизна и осознание себя в её центре, как одинокой точки в бесконечности.

Линди плыла в этой пустоте, не думая, не чувствуя. Пустота была кристально чистой. В её голове мелькнула последняя сцена: трасса, отбойник, удар.

Мир свелся к одному-единственному факту: «существование окончено». Да, именно «существование», такой порочный «адовый круг», вряд ли можно назвать-жизнью.

И тогда белизна исказилась. Не по краям. В самой её сердцевине.

Она не потемнела – она сгустилась, стала тяжелее, плотнее, обрела текстуру, похожую на дым или на шевелящуюся тень. И из этой сгустившейся белизны начал проступать образ.

Сначала – лишь две точки. Не свет, а его полная противоположность. Два уголька, поглощающие даже этот абсолютный свет. Они были далеко, и они были бесконечно близко. И между ними вдруг вспыхнула, поймав несуществующий луч, тонкая, еле заметная искра.

Не красная. Глубоко-гранатовая, как старая, загустевшая кровь.

Линди не испугалась. Страх был эмоцией, а эмоции остались там, за пределами белого. Она лишь наблюдала. И поняла: это – глаза.

Тени уплотнились, обрели форму. Они вытянулись, стали широкими плечами, очертили массивный торс, не нарушавший, а подчинявший себе пространство вокруг.

«Белый шум» отступил, образовав вокруг фигуры ореол, а затем стал материалом. Он стекал с плеч, как мантия, клубился у ног, застывал в призрачных очертаниях колонн и арок – фундамента чего-то нерожденного.

Он стоял, не двигаясь. Высокий, как «вертикальная ось» этого нового мира. Его волосы, черные как смоль, были длинными и идеально прямыми, они не развевались, а тяжело лежали, будто отлитые из того же невесомого материала, что и «воздух» вокруг. Лицо было не молодым и не старым – вневозрастным. Скулы – острые, подбородок – твердый. И эти глаза…

Они больше не были просто угольками. Теперь она видела их цвет – тёмный орех, почти чёрный лес в сумерках. А в самой глубине зрачков по-прежнему тлела, пульсируя, та самая гранатовая искра.

Она не освещала, она «притягивала» взгляд, заставляя проваливаться внутрь. Он смотрел на неё. Не сквозь неё, как Алекс. И не на её внешнюю оболочку, которой здесь не было. Он смотрел в саму пустоту внутри нее. На ту самую «бездну», в которую, по словам Алекса, можно бесконечно бросать камни.

– Рана, – произнес он. Голос был низким. Он не звучал – он «резал» в самой субстанции «белого шума», заставляя его вибрировать. В нем не было ни вопроса, ни утверждения. Был лишь факт. – Глубокая. Многослойная. Инфицированная обидой.

Линди попыталась ответить, но у неё не было голоса. Мысль, чистая и четкая, вырвалась из ее сущности: «Это не рана. Это конец».

Искра в его глазах вспыхнула ярче.

– Ошибаешься. Конец – это когда нечего взять. Когда уголь остывает. Ты – не пепел. Ты – расплавленный металл. Его вылили в неподходящую форму, и он застыл, искривляясь, сжимаясь внутри пустоты, которой наполнены сосуды твоей души, – он сделал паузу, и его взгляд, всевидящий и безжалостный, скользнул по её сути. – Они говорили тебе, что ты – дверь. Открытая. Пустая.

Линди почувствовала – нет. Узнала – в его словах отголосок Алекса. Но сказанное им не причиняло боли. Оно звучало как диагноз, поставленный бесстрастным патологоанатомом.

– Они лгали, – продолжил Он. Голос стал тише, но от этого слова звучали весомее. Каждое было как удар молота по наковальне, высекающее искру истины. – Ты не дверь. Ты – зеркало. Кривое, затертое, покрытое грязью их поступков. Ты показывала им их же уродство, а они, не желая видеть, называли это – твоей пустотой. Они били по тебе, чтобы разбить отражение.

Он медленно, с невозмутимым величием, поднял руку. Длинные пальцы, идеальные и сильные, были лишены украшений. На них, будто тончайшие линии на фарфоре, виднелись едва заметные белые шрамы-узоры.

– Они оставили на тебе свои отпечатки. Каждый удар, каждое пренебрежение, каждое «всё нормально» – это форма. Негативная. Сейчас ты – лишь слепок с их же жестокости. Сгусток боли, ожидающий, чтобы его перелили.

Мысль Линди, всё еще ясная и холодная, отозвалась: «Перелить? Во что? Я же – «ничего».

Впервые в его лице что-то дрогнуло. Не улыбка. Скорее, проблеск ледяного, интеллектуального интереса. Искра в глазах разгорелась, отбрасывая зловещие блики на высокие скулы.

– Это – лучший материал. Из «ничего» можно создать всё, что угодно. Дворец или тюрьму. Алтарь или оружие. – Он шагнул вперёд. «Белый шум» расступился перед ним, как воды перед корпусом корабля. Теперь они были близко. Его присутствие было физическим давлением, тяжестью горной породы. – Ты хочешь перестать чувствовать эту боль. Это мелко. Это – желание жертвы. Я предлагаю не анестезию. Я предлагаю перерождение новой тебя, но… Есть одно условие!

Он протянул руку. Ладонь была обращена к ней, к тому месту, где в мире живых должно было бы биться её сердце.

– Условие? – она кое-как выдавила из себя… – Дай угадаю. Душа? – её голос – хриплый шёпот, но в нём прозвучала сталь.

– Жизнь за душу – стандартное условие, но – нет… Просто душа – лишь мёртвая безделушка. В ней нет ни одной царапины от настоящей жизни. Я не торгую пустыми скорлупками. Дай мне живое – ненависть, что скручивает в спазмах живот, восторг, от которого звенит в висках, боль, от которой темнеет в глазах, любовь, что сжигает дотла. Вот что имеет цену! – прозвучал его голос с хриплым, едким смехом.

– Любовь? – звонко рассмеялась Линди. – Это сарказм? – продолжила она смеясь.

– Ничуть. Всё бывает. – продолжил Он с ехидной улыбкой… – «Даже то, что кажется невозможным. Особенно – невозможное». Но, ты уверена, что любовь для тебя мертва. Если так – тебе нечего терять. Если же ошибёшься, и она родится в тебе снова… ты отдашь мне тот живой объект, что её вызовет. Без условий. Без сопротивления. В момент, когда это чувство достигнет пика, – его голос стал максимально холодным, как кусок металла на морозе.

Без какой-либо эмоции, он продолжал стоять над ней.

Молчание.

Линди быстро начинает анализировать. Это не сделка. Это – вызов. Особенно когда ставкой была её новая, только что обретённая идентичность – сильная, цельная, неуязвимая. Согласиться – это значит доказать ему и самой себе, что она железная. Отказаться – признать слабость, сомнение. А она никогда не отступала от вызова и уверенно произнесла:

– Ты говоришь о невозможном. Это всё равно, что поставить на то, что камень заплачет. Но, если тебе так хочется проиграть… – с лёгкой скептической насмешкой заявила она. – Я принимаю. Бери свой приз, если он когда-нибудь появится. – Линди продолжая улыбаться понимая… что этого никогда не произойдёт.

– Договор заключён, моя дорогая. А теперь знакомимся. Я – Вулкан! Я – дьявол! – его гранатовый взгляд был неподвижен, но в нем бушевала целая вселенная титанических сил. – Смотри на меня, – приказал он тихо.

Их взгляды встретились. Она смотрела в бездну его ореховых глаз и видела в них отражение не своей слабости, а «огненной пропасти» – колоссальной, неподвижной, неумолимой силы.

Он же в ее изумрудной, еще жидкой от невыплаканных слез глубине, увидел то, что искал: не искру жизни, а готовый к закалке клинок отчаяния. Вулкан поднес указательный палец к её руке и «выжег» на запястье чёрное как сажа око.

Прикосновение было мимолетным, окончательным. Будто неведомая сила, пронзила завесу привычного существования, оставляя после себя лишь пустоту и гробовую тишину. Боль была настолько жгучая и обжигающая, что каждая клеточка её тела, будто кричала и молила о помощи, но обратного пути уже не было. Линди не издала ни звука, только учащённое дыхание, выдавало её физическое состояние.

Когда он убрал палец, на её запястье, в том месте, где прощупывается пульс, остался след. Не татуировка. Клеймо. Символ, напоминающий стилизованный, широко раскрытый глаз. Его контуры были тонкими, почти изящными, но в них читалась такая же безжалостная геометрия, что и в чертах его лица. Вместо того, чтобы светиться, оно пожирало свет, превращая вокруг себя всё в серую, безжизненную мглу.

– А ты молодец, не струсила, – произнес Вулкан, и его голос впервые обрел неудержимое веселье коллекционера, пополнившего свою сокровищницу единственным в своём роде, живым экземпляром. – Теперь твоя боль принадлежит мне. А моя сила… будет просачиваться через тебя. Ты – проводник. Помни об этом.

Он начал отдаляться, растворяться в белой мгле, из которой появился. Его последние слова прозвучали уже как эхо, врезающееся в саму ткань ее сущности:

– А теперь проснись и начни строить свою «Обитель».

Белый шум схлынул, как прилив. Его сменили другие звуки: назойливое попискивание прибора жизнеобеспечения, скрип колес каталки за стеной, приглушенные голоса. Запахи: едкий антисептик, жуткая вонь сырости от мокрых полов, лекарственная горечь.

Линди открыла глаза.

Она посмотрела наверх. Над ней раскинулся белый потолок с уже частично облупившейся краской и старым пыльным плафоном из матового стекла. Из угла тянулась длинная, сухая трещина, уходящая вглубь комнаты. Тишину комнаты нарушали редкие шаги за дверью и приглушённый стон из соседней палаты.

Девушка лежала на железной кровати, где был постелен тонкий матрац… и даже сквозь тонкую ткань ощущалась грубость железного каркаса, не давая расслабиться ни на мгновение. Тело отзывалось тупой, разлитой на пол болью, но главное ощущение было на запястье.

Жгучее, свежее. Она медленно повернула голову. На левой руке, поверх бледной кожи и синевы вен, четко выделялось тёмное клеймо глаза. Оно выглядело как призрачный шрам от ожога, которого не было на поверхности, но который остался на самой ткани её существования.

Дверь в палату скрипнула. На пороге замер молодой человек. Он был невысок, сутул, одет в мешковатый свитер. В руках он сжимал потрепанную спортивную сумку – её сумку. На его лице появилась улыбка, когда он увидел Линди живой.

Большие, цвета как слабый, чёрный чай, глаза метались по комнате, на секунду голодно ухватились за её бледное в царапинах и ссадинах лицо. И тут же, в панике, соскользнули на её забинтованную руку

– Я… я не… – он начал запинаться, его пухлые губы дрожали. – Я нашел… ваши вещи. У машины. Я… я видел. Но я не… я не подошел сразу, там уже были врачи… – Он сделал шаг внутрь, поставил сумку на пол у кровати, словно это была горячая железка. – Меня зовут Акир. Мы учились с вами в старшей школе. Мне… мне просто стало не по себе. Я должен был отдать.

Он посмотрел на неё снова – быстрый, украдкой взгляд, полный такого обожания и такой вины, что Линди, еще не оправившаяся от встречи с «богом-кузнецом», на мгновение опешила.

Он смотрел на неё как на объект своего вожделения и чего-то недопустимого. Чего-то прекрасного, но далёкого, как закат… Смотреть можно, но ты никогда до него не дотронешься.

Линди не ответила.

Она лишь перевела взгляд с его жалкой, трепещущей фигуры на свое запястье. Где-то далеко, в глубине только что обретенного холодного спокойствия, шевельнулось первое понимание. Сделка заключена. Обитель ждет своего «архитектора».

А этот дрожащий юноша с глазами полными «прости»… был первым живым доказательством, что мир уже начал меняться. Акир был первым осколком реальности, притянутым к её новому, страшному магниту.

Линди медленно сжала пальцы на левой руке, крепко обхватив запястье правой, чувствуя под ними выпуклость клейма. Боль больше не была тюрьмой.

Она стала фундаментом.