# Эльфийский апокалипсис

Карина Демина

Древнее зло возвращается в мир, но встанут на пути его добры молодцы. Всякий отыщет дело по душе. И эльфийский посол, и боевые дояры во главе с дядькой Черномором, и славные богатыри Бер да Ванька. Не останутся в стороне и простые участники всероссийского фестиваля народной песни и пляски «Ай-люли-люли». Главное, будет кому и зомби-апокалипсис возглавить, и армию тьмы остановить, и в прессе осветить всё должным образом.

© К. Демина, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *


## Глава 1, в которой герой просыпается

> «Чтобы сберечь нервы, просто нужно быть покладистой и класть на все, что тебя не устраивает».

> Из письма одной очаровательной леди своей подруге

Ивану снилось лето. Такое, летнее – с желтыми одуванчиками, зеленым лугом и синим небом, по которому плыли одинаковые кучерявые облачка. Причем ровным таким строем.

И сама картинка была яркою, но какою-то чрезмерною, что ли. И грубоватой.

– Вань, а Вань… – донеслось откуда-то из-за горизонта, заставив Ивана к этому горизонту повернуться.

Он и руки раскрыл, готовый заключить в объятия Марусю, которая бежала навстречу, причем снова как-то… Как в кино?

В очень странном кино.

Она отталкивалась, взлетала по-над лугом и одуванчиками, слегка нарушая ровное движение облаков. Потом, повиснув в воздухе на мгновенье-другое, опускалась, и взмывала широкая юбка сарафана, а за рукавами тянулись тонкие светящиеся полосы.

И Иван, всецело осознав, что сон у него ныне романтической направленности, ощутил острую потребность двинуться навстречу. Такими же огромными скачками и с зависанием в воздухе. А то вдруг сон обоюдный? И получится, что Маруся бегает, а он стоит столбом, не проявляя инициативы.

– Маруся… – воскликнул он, надеясь, что звучит нежно, но хриплый голос шуганул облачка. – Маруся, я тут… Маруся…

И оттолкнулся от земли, чтобы взмыть по-над лугом, заодно отметив его идеальную круглую форму, будто циркулем очерченную. В природе так не бывает, а во снах – пожалуйста.

Бежать было тяжело, что тоже нормально для снов, но если оттолкнуться…

– А чего он дергается? – донеслось с небес.

– Может, кошмар какой снится? – задумчиво ответил второй голос. – Будить надо. Тряси!

– Я трясу!

– Чего он напился-то?

– Понятия не имею, но не он один… Сабуров вон второе ведро выхлебывает и матерится.

Ну чего пристали? Спит Иван.

И ему снится… хорошее же снится. Вот сейчас добежит, поймает Марусю, закружит и предложит выйти за него замуж. По-настоящему.

– Может, воды…

– А если нет?

– Тогда так волочь, пока парни до него не добрались… Слушай, он, когда выпьет, всегда такой буйный?

Ложь! Вовсе Иван не буйный. И пить не хотел. Просто так получилось.

– Маруся! – воскликнул он и поймал ее на руки. Крутанул, удивляясь тому, что воздух сна сделался плотным. – Выходи за меня…

Маруся посмотрела – то ли с любовью, то ли с укором – и собралась ответить. Согласием. В конце концов, это Иванов сон, потом выдохнула:

– Му…

И дыхание ее было каким-то странноватым… Травою от нее пахло. И еще чем-то, совершенно нехарактерным. Нет, со снами такое бывает.

– А он его не сожрет? – с сомнением поинтересовались с небес.

– Быки едят траву, вообще-то.

Маруся выдохнула, жарко так…

– Это нормальные быки едят траву. Тоже нормальную. А в здешних после конопли я не уверен. Менельтор, не надо его жрать. Во-первых, хоть и придурок… – Кто придурок? – …но наш. Я к нему, можно сказать, привык. – Маруся сопела и, вытянув губы, чмокала ими, явно требуя закономерного продолжения романтики, но у Ивана уже закрались некоторые сомнения. – Во-вторых, хрен его знает, что он там пил. Еще отравишься. О! Молодец, вода нам поможет.… теперь лей…

Маруся взмахом руки вдруг опрокинула Ивана на траву и привалилась сверху. Или сбоку? Главное, тяжеленная – не поднять, не сдвинуть. И смотрит с укоризной, будто знает про Ивана что-то донельзя стыдное. А с небес, со всех облачков сразу, вода полилась. Леденющая!

Открыл рот, чтобы возмутиться, но вода и в него попала, отчего Иван закашлялся. Сел. И проснулся. Ровно затем, чтобы лицом к лицу, точнее лицом к морде столкнуться с быком.

– О! Ожил! – обрадовался император, сидевший рядом на перевернутом ведре. – Я ж говорю, вода – первейшее средство. У нас камердинер всегда держал ведро-другое на случай, если папеньку срочно в сознание привести надо.

– Му… – выдохнули над головой, и Иван повернулся к Менельтору, который, пусть и не во сне, но тоже смотрел с укоризной и некоторым недоумением.

– К-как я… тут… п-пить…

– Вот поэтому ведер было два, – его императорское величество продолжили знакомить с подробностями жизни российских самодержцев, Бер же молча сунул ведро, на дне которого обнаружилась вода.

Холодненькая. Чудесно-холодненькая.

Иван пил, и пил, и пил, понимая, что если не выпьет всю, то иссохнет.

– К-как я т-тут… где я…

– Кто я… – дополнил череду вопросов Александр.

Зря. Себя Иван еще помнил.

– И какой… – Бер глядел мрачно. – Вань, я, конечно, все понимаю, но… это даже для тебя чересчур.

– С-сабуров. – Иван допил воду и мрачно посмотрел на дно ведра.

Менельтор, сунувшийся заглянуть следом, не найдя воды, мыкнул преобиженно.

Тоже жажда мучила.

– А… – Иван хотел спросить, где вода, и Бер понял.

– Там. – Указал на светлый проем двери – настолько светлый, что прям глаза резало.

Голова не то чтобы болела, скорее уж была такою… тяжелой? Чужой? Будто ватой ее набили, сунув в вату кучу железа. И теперь при резких телодвижениях железяки перекатывались, клоня голову то в одну, то в другую сторону.

Иван отставил ведро и обнял голову – иначе, как он подозревал, удержать ровно не получится.

– Вчера… хоровод помню. Красиво… – выдавил он. – Потом прицепился один, из новых этих, что, типа, эльф я, а эльфы… эти…

– Лица нетрадиционной сексуальной ориентации? – сдавленно произнес Бер.

– Точно. – Иван кивнул и пожалел, потому как от кивка потерял равновесие и завалился. Почти завалился, но Менельтор по-дружески подставил теплый бок и сочувственно лизнул в щеку. Язык у него, что наждачка. – Я думал… в морду ему дать…

– Найденов! – донесся со двора могучий рык, заставивший всех к приоткрытой двери повернуться. Причем у Ивана возникло желание эту самую дверь прикрыть. Лучше вовсе на засов. Надежнее. – Найденов, падла ты…

– Во, точно… Найденов, – имя заняло место в череде воспоминаний, – с ним… Сабуров появился… Сказал, что нужно жить мирно и за это выпить.

– И ты выпил? – поинтересовался Бер, глядя как-то… непонятно глядя.

– Выпил. Я не хотел, но как-то оно само. Потом подумал, что не будет беды… Я ж алкоголь из крови могу вывести на раз…

Мысль ошарашила своей оригинальностью.

И вправду ведь.

– Погоди. – Иван ведро отставил, выпрямился, насколько это было возможно, и Менельтор наклонил голову, предоставляя опору.

Да, с опорой вершить волшбу куда проще.

Получилось… пусть не с первого раза. И не со второго. При этом император с Бером как-то престранно переглянулись, а со двора донеслось:

– Выходи, я ж все равно найду… – Причем так многообещающе, что Иван Найденову даже посочувствовал: неплохой же парень, если так-то…

Волна тепла прокатилась по крови, убирая некоторые последствия вчерашней пьянки. А должна бы все. Он же ж не заряженный клубный коктейль пил, а…

– Самогон, – обреченно выдал Иван, вернув себе еще кусок памяти. – Точно. Сабуров принес банку… Сказал, на Аленкиных травах. Хотя нет… Сказал, что он настойку какую-то вылил и конопли напихал… листьев…

– Самогон на травах и конопле, – презадумчиво произнес император и челюсть потер. – Тогда понятно.

– Что?

– Вань… – взгляд Бера преисполнился сочувствия, – ты это… только не переживай…

– Долго думаешь прятаться, Рапунцель хренов?..

– Главное, сам ты жив и здоров…

– А ты вообще ничего не помнишь? – перебил Бера император, заставив сосредоточиться на воспоминаниях.

Первая. Вторая…

– Спорили, – брякнул Иван, борясь с приступом тошноты. – Этот самогон… мне казался похожим на текилу. А Мишка, ну, Найденов, твердил, вроде как ром… Или нет, ром он пил, ему не понравилось… что-то про хлебушек… Потом… – Воспоминания были смутными, но наполненными нечеловеческой радостью, какой-то глубокою внутренней гармонией, достичь которой никогда не получалось, а еще желанием жить в мире со всем миром. Ну и чтобы весь мир тоже жил в мире… – Потом, кажется, начали про эльфов…

– Что они… – Бер закашлялся, и Сашка, похлопав его по спине, закончил:

– Не являются лицами нетрадиционной сексуальной ориентации?

– Точно! А ты откуда знаешь?

– Ну… – Они снова переглянулись, и Бер пробормотал:

– В конце концов это лишь краска, отмоется. Должна бы…

– Где краска?

Бер молча указал на Ивана, и тот опустил взгляд.

Да, ноги босые. И голые. А где… Ладно, это он еще выяснит. В душе теплилась надежда, что уникальное одеяние не пострадало. Все же шелк нетленный, и горит он тоже плохо. И пятна на нем не остаются. Обычные…

Зато трусы на месте, одно это уже радовало. А животу холодно…

– Выше, – произнес император. – Погоди, я фотку сделаю.

– Может, не надо?

– Надо. Сохраню. И потом, когда министром тебя сделаю, буду шантажировать, чтоб в оппозицию не ушел.

Он развернул телефон, посмотрел на Ивана с сомнением, но взять в руки все же позволил.

Иван моргнул. Перед глазами все плыло. Чтоб он еще что из рук Сабуровых взял… Нет, ну додумались… Она хоть и синяя эльфийская, но конопля…

Зрение сфокусировалось на снимке, и Иван снова моргнул, надеясь, что глаза его обманывают. И еще раз. Молча ущипнул себя за руку, а там и за другую.

– Нет, Вань, – мрачно произнес Бер, – это реальность…

Реальность на снимке была страшна. Иван, конечно, видел свое отражение в зеркалах, и то было не настолько тощим. А тут… местами белый, местами – загорелый. И характерные пятна…

– А в крапиву я когда влез?

– Когда от Мишки прятался. – Император держал лицо, хотя и видно было, что ему это с трудом дается.

– Я?

– Ну… Судя по тому, что мы застали, вы самогон тот допили…

Там же три литра! Три светящихся, мать его, литра…

Иван взялся за голову и убедился, что снимок не обманывает. Голова была лысой. Под пальцами, правда, ощущался невесомый пушок, что внушало некоторую надежду, что волосы отрастут.

– И продолжили дискуссию о сексуальных предпочтениях представителей эльфийской расы… – Менельтор мыкнул, подтверждая, что так оно и было. – В итоге ты решил запечатлеть на груди… увековечить, так сказать… что эльфы – не те самые. Рецепт для тату у твоего Найденова тоже был… какой-то стремный, как по мне, из жженого угля и чего-то еще. – Иван побледнел и потер грудь. – А Сабуров вызвался исполнить…

– Но оказалось, что политкорректная фраза на тебе не влезает, – император протянул руку и почесал Менельтора за рогом, – уж больно ты, Ванька, короткий. Они тебя и так укладывали, и этак… Потом рисовали эскиз. Потом пытались найти иглу.

К счастью, не нашли. Иван мысленно перекрестился. Трижды.

С эскизом тоже не задалось. Буквы были синюшными, кривоватыми, хотя первым нетвердая рука творца еще как-то пыталась придать изящества путем разрисовки то ли финтифлюшками, то ли рыбьею чешуей. Главное, что слово «эльфы», крупное, растянулось от правого до левого плеча, тире вынеслось уже на бицепс. Ниже шло то самое нехорошее неполиткорректное слово, а чуть выше скромненькое «не». Причем складывалось ощущение, что его дорисовывали позже, пытаясь изменить смысл фразы.

– А… потом?

– Потом вас нашла Аленка и выписала Сереге… мудрых наставлений. А вы с Найденовым от нее сбежали.

Радость-то какая.

– А… – Иван снова провел рукой по голове.

– А сбежали вы недалеко, – подхватил Бер. – Ты ему коноплю порывался показать, но… не дошли. – Снова радость. Наверное. – Вы устали и присели. И в знак большой дружбы решили прическами поменяться…

Иван молча прикрыл глаза.

На снимке его макушка была гладкой и даже поблескивала, а в сочетании с ушами, какими-то словно вытянувшимися, это навевало мысль не об эльфах.

– На упыря похож, – подтвердил мысль Бер. – Который эльфов недолюбливает.

– П-почему недолюбливает?

– Ну… это твое «не» как-то не слишком вписывается. По стилистике.

Иван раздраженно потер кожу и зашипел от боли. В крапиве он явно вывалялся от души.

– Потом… ты в свою очередь сказал, что честно будет и ему понять, как тяжело живется эльфам и до чего непросто отыскать хороший бальзам для волос, ну и… колданул. Только слегка переборщил. – Иван воздел голову к потолку, желая провалиться куда-нибудь поглубже. – Так что в крапиве ты прятался не зря, – Бер все-таки заржал, – я бы тебя вообще убил, но его девчонки отвлекли…

– Я исправлю. – Иван сделал шаг, и Менельтор, лежавший до того тихо, тоже поднялся. Хотелось посмотреть? Вот и Ивану… – А одежда где? – уточнил он, остановившись у двери, – выходить наружу в трусах было как-то… слишком эпатажно, что ли.

– Ты ее Марусе отдал, когда вы решили татуху делать.

Иван застонал. Слабая надежда, что она не знает, исчезла.

– Я увел ее, – сказал Александр, сжалившись.

– С-спасибо.

Но объясняться надо будет. Придумать… а что тут придумаешь? Сам дурак, никто ж не заставлял пить. И отказаться можно было. А он… И как теперь в глаза смотреть? Не говоря уж о большем.

– Ты, Вань, – Бер протянул огромное полотенце, – конечно, отжег… Я-то знаю, что ты, хоть и балбес…

– Кто бы говорил.

– И я не лучше… но парень хороший. Так что… ты только Найденову на глаза не попадайся.

– И Черномору, – поддержал Бера Сашка.

– А ему я что сделал?

– Ему – ничего. Но он за своих… племянников очень переживает.

– В общем, Вань, ты в себя приходи, – император встал, – и размагичивай… А то и вправду хрень какая-то.


Найденов сидел на берегу. Протрезвевший и мрачный, и отнюдь не по причине трезвости. Над ним грозною фигурой возвышался Черномор, чей голос разносился по-над темными водами и окрестностями в принципе.

– А я предупреждал, что дошутишься! Доиграешься!

Найденов вздыхал и время от времени набирал воздуху, явно собираясь выдать что-то виновато-оправдательное, но потом выдыхал и оглаживал косу.

Шикарную, к слову, косу. Золотистую, толщиною с запястье самого Найденова.

– И ты, – Черномор резко развернулся и палец его уткнулся в грудь Ивана, заставив покачнуться, – тоже хорош! Один дурак – это сила, а два… – Он замолчал на миг, чтобы буркнуть: – Неуправляемая сила… Давай расколдовывай придурка. – И отвесил Найденову затрещину.

– Да понял я, понял. – Тот поднялся и протянул руку. – Ты это… извини, если что… – Поглядел исподлобья и заржал.

– Найденов!

– Чего… зато я понял, на кой эльфам патлы нужны. Они без них на упырей похожи! – Бер хихикнул, император постарался сохранить серьезное выражение, как и сам Черномор, правда, того слегка перекривило. – И-извини… А я вот… – Найденов перекинул косу через плечо, и кончик ее повис где-то на уровне щиколоток. – Ты это… убери, а? Хочешь, себе пересади.

– К-как? – Иван смотрел на эту косу, больше похожую на змею, с ужасом понимая, что не знает, как она получилась.

– Понятия не имею…

– А если просто постричь? – робко выдвинул версию.

– Пробовали. Отрастают. Минут за пятнадцать, – сказал Черномор.

– И силы тянут. – Найденов дернул за волосы. – Когда в первый раз обрезал, думал, сдохну – такого отката даже в учебке не ловил.

– Потому что гоняли тебя мало!

– Так вы ж и гоняли!

– Вот и говорю, что мало, раз вся дурь не ушла.

– Я, конечно, попробую… – Иван замялся, – надо посмотреть… И… тебе идет.

– Идет? Да я…

– На бабу похож, – Черноморенко явно не привык подбирать слова. – Но это ладно, кому на него любоваться-то, но… какой из него пловец-то? Боевой. С такою…

Воображение Ивана нарисовало Найденова в черном гидрокостюме. С ластами, подводным ружьем и косой, которая плыла в зеленых водах, извиваясь и завиваясь.

– Это какой-то русал выйдет, – согласился император. – Русал-Рапунцель.

– Во-во… Мужики тоже дошли, кликуху прицепили. Ржут. – Найденов шмыгнул носом. – Чтоб я еще хоть раз с эльфами пить сел… Я ж просто познакомиться хотел… Я ж эльфов живьем никогда и не видел.

Стало стыдно. Настолько, что ухо дернулось, и Иван, сделав глубокий вдох, приказал:

– Садись… – А потом сосредоточился и выдавил ту магию, что еще оставалась.

Слушалась сила не слишком хорошо, но потом-таки сдалась и потекла ровным потоком, ложась на полустертый узор заклинания. Такого…

Охренеть. Это он сделал? И… и выходит, что он. Серьезно?

– Вань, – Бер понимал его лучше всех, – выражение твоего лица заставляет думать, что все плохо.

– Ну не то чтобы… Просто… есть заклятье роста волос. Обычное. Его используют… ну оно и против выпадения, и чтобы росли длинными, шелковистыми…

– А мне втирал, что шампунь по особому рецепту!

– Шампунь тоже важен. И бальзам. Но и так-то…

– Длинные и шелковистые, – мрачно заключил Черномор. – Найденов, скажи, вот почему там, где ты, вечно какая-то задница, а? Почему другие пьют, но прилично, а ты… Тебе бы девчонку себе найти, под ручку прогуляться… Нет, среди толпы молодых девчат ты находишь единственного эльфа! – И снова затрещину отвесил.

– Ай!

– Вы ему так все мозги отобьете, – заметил император.

– Было бы что отбивать…

– Вань, а отменить заклятье как-нибудь? – Бер явно сочувствовал, хотя не понять, кому именно.

– Будь оно обычным, само развеялось бы. Так-то его обновлять надо каждые недели две минимум.

– Значит, через две недели выпадут? – Найденов воодушевился.

– Боюсь, тут… Понимаешь… Я же не то что специалист по красоте и волосам… Мне оно раньше не особо давалось. К тому же я не совсем… в разуме был. – Звучало жалко. – Вот и… модифицировал слегка.

– Как коноплю? – с немалым интересом уточнил самодержец.

– Ну коноплю саму я не модифицировал, только поле! А тут… Наверное, мне подумалось, что хорошо бы, если бы обновлять не приходилось, если бы само оно… как на поле… Вот тут и тут узлы видишь? – Иван указал в смущавшие его звенья заклятья. – Это как на поле. И еще внешний контур добавил, чтоб силы на поддержание чар не тратить, а извне поглощать… Кстати, должны нормально так… Как ты восстанавливаешься?

– Да вроде как… – Найденов прислушался. – А точно! В другой раз сутки маялся бы, а тут полный под завязку! Охренеть…

– Все охреневают, – заверил его Бер. – Стало быть, его волосы собирают силу извне.

– Когда длинные…

– А расти они долго будут?

– Да нет, я задал стабильную длину. Ну с запасом небольшим. Так что больше нет… Укоротить не рискну, тут всего так наверчено, что, боюсь, как бы хуже не вышло.

– Куда уж хуже.

– Всегда есть, куда хуже, – Черномор, кажется, успокоился, – сейчас они только на голове, а если потом по всему телу пойдут, длинные и шелковистые? И станешь ты, Найденов, не Рапунцелем, а чудищем лесным.

Задумались все крепко.

– Не, – Найденов явно примерил на себя новый образ, – я так не согласный. Я лучше с косою своею… – И к груди ее прижал, глянув на Ивана исподлобья.

– Зато, пока длинные, ты почти любую силу впитать сможешь. Восстанавливаться будешь быстро, – поспешил заверить Иван. – Это ведь преимущество. Наверное. Но… извини. Я не хотел… так. Как лучше – хотел, а вышло… Чтоб я еще раз с Сабуровыми пить сел… особенно если самогон на конопле настоянный.

– Самогон на конопле? – Брови Черномора сдвинулись, и в воздухе отчетливо запахло грозой. – Найденов?!

– Что? Я думал, они шутят… – Найденов вскочил.

– Конопля не такая, – Найденова стало по-человечески жаль, и Иван поспешно добавил: – Не наркотическая. Голубая… эльфийская… стратегического значения.

– Голубая эльфийская стратегического назначения, – ласково-преласково повторил Черномор. – Вставай и пошли.

– Куда? – осторожненько поинтересовался Найденов, глазами явно ища пути для отступления.

– В лагерь. Проводить воспитательную беседу.

– Коромыслом? – Император не удержался.

– Каким коромыслом?

– Да у Алены для разговоров с братьями коромысло есть, – пояснил самодержец. – Особое…

– Не, – отмахнулся Черномор, – коромысло как-то несерьезно. Коромысло – для баб… то есть для дам-с. Короче, под нормальную мужскую руку только оглобля. Или дрын. Хороший дрын – вообще первое средство в возрастной педагогике. А ты, Найденов, прекращай из себя деву в беде строить! Вперед давай! В расположение… тьфу, на рабочее место. Приехали дояры… самих по кустам искать надо, а коров девицы на поле выгоняют. Ни стыда ни совести! Как жрать, так в три горла, а помогать – все по палаткам. – И пинка отвесил. – Вперед… Сегодня вы у меня все коровники вычистите… зубными щетками.

– А это не чересчур? – поинтересовался Бер, глядя вслед Найденову.

– Понятия не имею, но вмешиваться не рискну. – Император поежился.

– Знаешь, а я ведь в детстве мечтал из дому сбежать и в армию… – Бер погладил Ивана по обритой голове. – Хорошо…

– Чего хорошего?

– Что только мечтал.

– …а то ишь, разгулялись! А главное что? Главное, Найденов, что твоими стараниями будут у меня под началом тридцать два боевых пловца и один боевой Рапунцель…

## Глава 2, где рассказывается о злодейских замыслах, а также преимуществах и недостатках вечной жизни

> «Кашу в голове время от времени нужно перемешивать, чтобы не пригорала».

> Вывод, к которому пришла леди Н. после полугода сеансов у психолога

Ведагор очнулся на рассвете.

Он не помнил, как заснул. Просто сидел, потом растянулся на шелковой траве и глаза прикрыл, на мгновенье только, а уже и рассвет. И солнце щекочет нос так, что Ведагор чихнул и проснулся.

Сел.

Ну да, лес стеной. Курган возвышается. И сила его чувствуется все так же хорошо. Родная, она пропитала и землю, и травы, и наполнила его тело, оттеснив чуждую тьму в дальние углы. Теперь, пожалуй, Ведагор мог бы вовсе вытравить ее одним малым усилием. Более того, сама суть его требовала сделать это, но…

Не сейчас.

– Не сейчас, – сказал тому, кто стал частью этой земли. – Так надо…

И был уверен, что он поймет.

Сорвал травинку и сунул в зубы, потянулся до хруста в костях.

– Надо… – Он задумался, как бы правильнее сформулировать.

Нет, Ведагор был далек от мысли, что тот, кто спит веками, восстанет по зову потомка. Это хорошо в легендах. Но сила, переполнявшая место, помогала думать.

Страха не было. Даже раньше, когда тьма, до того таившаяся, вдруг ожила, потекла по жилам, выламывая тело изнутри, Ведагор испытал лишь злость.

На себя. Потому что он подставился.

Потом страх, что подставиться мог не только он.

И снова злость, уже иную, холодную, заставляющую просчитывать ходы и варианты. Она и ныне осталась, правда мысли стали спокойнее. И тьма попритихла.

Да, пусть побудет. Это не яд, скорее нечто среднее между отравой и силой. И если наличие первой проверить довольно сложно, то вторую хозяин должен чуять. И, уничтожь он ее сейчас, тот, кто эту тьму кормит, поймет. И отступит на время, затаится.

Вернется. И отомстит. И мстить будет за неудачу так, что… Нет, Свириденко нельзя оставлять в живых.

Солнце пробивалось сквозь сомкнутые веки, а былинка щекотала в носу, мешая сосредоточиться.

Александр – разумный юноша, но с него станется потребовать следствия. Суда.

А во время следствия и суда мало ли что произойти может.

Нет, суд будет. В деле все же замарано изрядное количество народу, а потому найдется кого и на каторгу отправить, и так… но Свириденко должен умереть.

Вопрос лишь в том, кто еще помимо Свириденко.

– Все же раньше было проще, – пожаловался Ведагор, усаживаясь поудобнее.

Если тьму получилось отделить, стоило этим воспользоваться. Вытеснить на периферию, чтобы прорывалась вовне всполохами. Заодно создаст иллюзию разодранной ауры.

Выстроить барьер, не позволяющий ей пробиться внутрь. Пара уплотнений и энергетические тяжи, чтобы не сдохла раньше времени.

– Есть враг – бей. А тут…

Земля будто бы вздохнула. Сдается, что и во времена прежние все было не так просто, как хотелось бы думать.

Тьма, получив подпитку, рванулась, спеша отравить кровь, и по ладони поползли черные жгуты. Так, с энергетическими оболочками проще. Барьер она, конечно, попытается подточить, ибо, подобно плесени, жрать станет все, что дадут. Но пускай. Чем больше тьмы будет вовне, тем сильнее ощущение, что он, Ведагор Волотов, серьезно болен.

А с телом тоже надо что-то да подумать. Кровь… кровоток пусть идет как есть, все одно крупные сосуды проходят через энергетическое ядро тела. Там тьма и сгорит.

Нагрузка на почки вырастет. И на сердце…

И вновь же уложится в общую картину его, Ведагора, смертельного недуга.

– Посмотрим, – сказал он, обращаясь к кургану и силе, которая спешила помогать.

Во всяком случае, заклинания выплетались легко, будто Ведагор всю жизнь чем-то подобным занимался. В какой-то момент он осознал, что хватает лишь волевого усилия. И это было…

Важно.

Настолько, что в любом ином случае он бросил бы эту игру и вызвал бы родовую гвардию, чтоб прикрыла и земли, и курган, и все-то вокруг. Чем бы оно ни обернулось. Но…

– Тьма ведь не в одном человеке. Там землю отравило так, что… В общем, ты тут еще погоди, предок, – он поднялся и поклонился, – я вернусь. Может, сейчас род Волотовых не так велик, как во времена иные, и не так много власти у нас. Зато семья хорошая. – Теплый ветер окутал с ног до головы, заставив тьму съежиться. – Спасибо…

Как бы вовсе не вымело. Зато…

Надо будет Мелкому шепнуть, а то ведь распереживается… И вовсе в этот Подкозельск прогуляться. С визитом, так сказать, ответным. Подарков прикупить.

Мысли потекли спокойно и лениво, выстраивая то будущее, в котором тьмы уже не было. И Ведагор готов был поклясться, что каждую из них, особенно ту, в которой тьмы не было, предок всецело одобряет.


Машина стояла там, где он ее бросил, и завелась сразу. Мобильник же очнулся уже на подъезде к особняку Свириденко, и Ведагор не удивился десятку пропущенных.

Инга. Матушка. От нее три вызова и голосовое, правда, весьма малосодержательное.

Первой Ведагор позвонил Инге и улыбнулся, услышав голос жены. И обрадовался, что отпуск ее так удачно приключился.

– Привет. – Он сбросил скорость, потом и вовсе остановился. Белый особняк уже был виден впереди. И аллея знакомая, только листва четырех кленов почти обуглилась. – Как ты?

– Как-то неспокойно, – призналась Инга, – всю ночь какая-то муть снилась. Ты когда вернешься?

– Не знаю. Прости.

Обещал ведь, что день-другой и присоединится. И поездку планировал. Чтоб по реке и на катере. А потом на ночевку в охотничьей избушке Калядина, которая уже лет сто на острове стоит и давно для охоты не используется, но для отдыха – самое оно. Там и баня. И вообще…

– Дела? – Жена попыталась скрыть обиду, и совесть кольнула.

– Не только. Тут… может быть опасно.

– Насколько? – Инга разом подобралась.

– Настолько, что тебе не стоит возвращаться. И… надо поднять наших. На всякий случай.

– Вед?

– Со мной все в порядке.

– Вед! – рявкнула Инга, и показалось, что она тут, на соседнем сиденье.

– Ладно… почти все в порядке. Была одна… своеобразная проблема, но я ее решил. Практически.

Даже если разговор слушают, – а Ведагор не настолько наивен, чтобы верить в непрослушиваемые разговоры, – то спишут на нежелание волновать супругу.

Ее и вправду волновать не стоит.

Молчание в трубке было напряженным.

– Один… не очень умный человек… решил, что может меня шантажировать. Моим здоровьем. Твоим здоровьем… – Он даже представил, как Инга выгибает точеную бровь.

Она вся-то была такая вот… точеная и изящная. И на статую похожа беломраморную. Этой беломраморностью своей, совершенством нечеловеческим тогда его и зацепила.

До сих пор отцепиться не получается. Да и не слишком охота.

– Матушки опять же…

– А у него самого здоровья-то на все хватит? – поинтересовалась Инга тем ледяным тоном, который людей, с нею незнакомых, ввергал в ступор.

И удивлял.

Чего уж тут… Ведагор и сам когда-то имел возможность удивиться. Когда выяснилось, что она не только статуя ожившая, но и маг первого уровня.

– Вот и посмотрю. Просто… все немного сложнее.

– Младший?..

Инга Бера не то чтобы недолюбливала, скорее относилась к нему свысока, с той снисходительностью, с которой люди взрослые и занятые относятся к малым детям.

– В какой-то мере.

– Матушка твоя очень переживает.

– С чего?

– Как же… Кошкины фактически о помолвке объявили, а девиц всего две. И одну уже, можно сказать, забирают.

– Ты говоришь о них, как о котятах, которых надо в добрые руки пристроить…

– Скорее твоего братца надо в добрые руки пристроить. А по опыту скажу, что котят обычно куда больше, чем рук, готовых их взять. В общем, если не хочешь, чтобы твоя матушка приехала устраивать сердечные дела…

– У нее же жила!

– Поверь, Вед, – засмеялась Инга, – жил тоже куда больше, чем подходящих невест. Вот и переживает очень… Сегодня тот снимок по всем новостным прошел. А еще эльфы в официальном блоге владычицы пост выкатили поздравительный, а потом вроде бы от нашего посольства ноту выдвинули.

– Протеста?

– Скорее уж предупреждения… Ссылаются на какой-то замшелый пункт древнего параграфа, согласно которому девица теперь причисляется к дому жениха…

– И?..

– И по странному совпадению дом этот – владычицы. Вот ты знал, что приятель твоего братца – внук Пресветлой владычицы?

– Охренеть… – совершенно искренне сказал Ведагор, понимая, что действительно весьма к тому близок. – А с виду и не скажешь.

– Вот-вот, такой же раздолбай, как твой братец. В общем, матушка прогнозирует толпы желающих породниться…

– С владычицей?

– Ага.

– А мы тут…

– Смотри сам. У Ивана в родственниках кто? Бабушка его, которая за князя Чесменова вышла. И дядя, холостой, заметь… Думаю, очень скоро он об этом пожалеет. Матушка Ивана где?

– Понятия не имею.

– Не один ты, – согласилась Инга.

Вед представил, как она вытягивает ноги, а может, забрасывает их на пуфик и пальцами шевелит.

Тапочки она не жаловала. Носки тоже.

– И кто остается, кроме Кошкина, который, как любой застарелый холостяк, будет отбиваться до последнего?

– Твою ж…

– Вот! Понял… Остается сама девица и ее родня. Тем более ближе. Если одна сестра теперь эльфийская принцесса, то и вторая по логике – тоже где-то рядом. Так что скоро вас там ждет нашествие женихов.

Ведагор почесал переносицу.

– Скажи маме, что я все улажу. В конце концов, мы первые тут объявились.

– Именно, – согласилась Инга. – Объявились первые, а преимущество не используете. Хотя… девочка пока не знает, что от Волотова так просто не отделаться. Да и время есть. Геометку ты же не поставил, вот и… Волотов…

– А?

– Почему иногда мне тебя убить хочется, а иногда страшно за тебя до одурения?

– Это любовь?

– Любовь… наверное. Или психиатрия.

– А есть разница?

– Наука пока не пришла к единому мнению. Ты… Я вас тут прикрою. И перед матушкой твоей тоже. Есть чем отвлечь.

– Чем? – Ведагор чуть напрягся.

– А вот приедешь – узнаешь. Давай. И не смей пропадать!

– Да я…

– Ты. Не смей. Ни пропадать. Ни умирать. Я ж тебя и на том свете достану… дяде Жене позвонить не постесняюсь!

И к угрозе стоило отнестись всерьез. Родственники Инги были весьма известными в узких кругах людьми.

– Я тебя тоже люблю.

– Повтори, – голос слегка смягчился.

– Люблю, говорю. Тоже. Поэтому… ты аккуратней, ладно?

– Кто бы говорил.

– Я говорю. А я тут пока… Слушай, возможно, и вправду понадобится консультация твоего дяди Жени. Он в столице?

– Пока да.

– Попроси приехать. В Конюхи. Хочу ему показать кое-что.

Зря Мелкому весь флакон отдал. Надо было сцедить слегка. Хотя не факт, что зелье сохранило бы свойства вне флакона. Но следовало все же признать, что мозги в тот момент работали туго.

– Знаешь, Волотов, чем дальше, тем больше мне хочется приехать…

– Не надо!

Не хватало еще ее опасности подвергать.

– Не буду, – неожиданно легко согласилась Инга. – В конце концов, у меня отпуск. Да и вообще… Тут природа, воздух свежий. Красота… Так что не задерживайся там особо. Похорони ублюдка и возвращайся.

Ведагор отключился и подумал, что ему удивительнейшим образом повезло с супругой.

Он опустил окошко, заприметив машину охраны. И начальнику ее кивнул.

– Доброго утра.

Утро не казалось таким уж добрым. Тьма, оказавшись на землях, ею же пронизанных, ожила, зашевелилась, спеша расползтись по телу.

Пускай. Барьер был прочен. Да и в целом она, отделенная от энергетических каналов, особой опасности не представляла.

– Доброго. – Вадик остановился в трех шагах. – А там нет никого.

– В доме? – Не ошибся он, выходит, в прогнозах. – И когда?..

– Гости начали разъезжаться сразу после инцидента. Причем будто кто-то команду отдал.

Может, и дал. Не обязательно носить ментальный подавитель, если тьма уже внутри.

– Сам хозяин?

– Не знаю. Дочь его отбыла. Очень недовольная. На мужа орать изволила. Идиотом обзывала и ничтожеством. Да и в целом по-всякому. Последними убрались официанты и прочая обслуга.

– А Свириденко?

– Не уезжал. А в дом мы не совались.

И это правильно.


В самом доме было тихо и мертво.

Он встретил гулкой пустотой, этот дом. И вялое эхо шагов умерло, едва родившись.

– Неприятное место, – тихо произнес Вадик. – Рука сама к оружию тянется.

– Держитесь рядом.

Свет почти не проникал в окна. Стекла успели потемнеть – то ли пылью заросли, то ли плесенью. И мрамор утратил белизну, как и золото – блеск.

– Что здесь… – Вадик начал было и осекся, когда Ведагор приложил палец к губам.

Тьма.

Та, дремавшая, сокрытая то ли в доме, то ли где-то рядом, выбралась. Она приходила уже сюда и всякий раз отступала, унося немного жизни, пока было еще что уносить. А теперь, забрав остатки, обжилась. И чем дальше, тем больше ее.

Вот мрамор хрустит под весом человека, и сотни мелких трещин расползаются по камню, который того и гляди рассыплется песком. И не он один. Трещины ползут к стенам, по ним поднимаясь выше и выше. Они готовы коснуться потолка, а потом и его расчертить.

Дальше.

Мертвые цветы. И зал, накрытый для банкета. Прах. Гниль. Вонь испорченной еды, от которой Вадик трясет головой. И все-таки вытаскивает пистолет.

Так ему спокойней.

– Здесь нельзя стрелять, – Ведагор говорит тихо, – звука хватит, чтобы все рухнуло.

Срезанные розы – будто кто-то нес букет, но не донес, рассыпал, и стебли цветов обуглились, а лепестки опали, осыпались и тают алыми скорлупками.

Дальше.

Лестница. И кабинет, в котором Ведагор уже бывал. Лестница опасно скрипит.

– Возвращайтесь.

– Извини, хозяин, не уйду. – Все же Вадик отвратительно упрям. – Ребятам скажу, но сам… если что, хоть силой поделюсь.

Здесь, на втором этаже, все так же, как на первом, разве что тьма прорастает темным ковром то ли мха, то ли просто какой-то измененной дряни. И ноги погружаются в него беззвучно. А над самим ковром поднимаются ошметки тумана и норовят прилипнуть, прирасти к одежде.

К вечеру рассыплется.

Дверь кабинета приоткрыта, словно приглашают.

Хотя так и есть.

И тьма мнется на пороге. Сам кабинет пуст. Стол. Кресла. Окно чуть тронуто по краю, тьма добивает остатки защитных заклятий. И та, которая внутри, норовит прорваться, чувствуя родственную силу. Ведагор поморщился.

Нити сторожевых заклятий свернулись на пороге. Хотя… ждут? Кого?

Его пропускают и рвутся беззвучно, не причиняя вреда. Только в прорывы эти начинает сочиться тьма. По капле, по две, но это пока. Скоро поток станет мощнее, и тогда ослабевшую границу просто сметет.

Впрочем, об этом стоило подумать хозяевам места.

Ведагор увидел письмо.

Белый конверт. Красное пятно сургуча и герб, вспомнить который получилось не сразу. Все же род молодой. Странно, что письмо. Мог бы голосовое отправить. В мессенджере написать. Или…

Тьма убивала не только живых, но и технику.

Ведагор коснулся конверта, и тьма сползла на него, обвивая и распечатывая. Интересно, а если бы он ее вывел? Так и не узнал бы, чего пишут? Не то что сильно хотелось, но…

Ровные строки.

Почерк аккуратный, выверенный. И завитушек в меру. И все же видится в этой правильности какая-то чрезмерность. Тяжеловесность.

«К сожалению, времени у меня осталось куда меньше, нежели я предполагал изначально. И оно, уходя, заставляет спешить. А потому оставлю в стороне всякого рода игры и позволю прямоту. Вы уже осознали, что состояние ваше изменилось, и наверняка поняли, что изменения эти проистекают из того, что люди по старой привычке своей именуют «тьмой». Верно, и поняли вы, что она коснулась вас задолго до нашей встречи. Признаюсь, что были у меня опасения, ведь кровь Волотовых, по слухам, делает их нечувствительными ко многим ядам».

Слухи, слухи…

«Однако стоило мне увидеть вас, и я понял, что слухи врут».

– Ну почему врут, – проворчал Ведагор, одергивая тьму, что разошлась и вознамерилась обрушить внутренний барьер. – Так, слегка преувеличивают.

«Я ощутил частицу той великой силы, которую люди раз за разом отвергали, страшась ее, как некогда неразумные страшились плода познания из райского сада».

– О чем пишут? – поинтересовался Вадик, осматриваясь в кабинете.

– Да так… хвастаются умом и прозорливостью.

– Бывает.

«И ваш род без сомнений отверг бы мое предложение. В ином случае».

Он и в этом отвергнет.

Но спорить с листом бумаги – так себе затея.

«Меж тем мне удалось совершить невозможное. Я познал сию силу и сумел подчинить ее своей воле».

Тьма тем и опасна, что туманит не только тело, но и разум, убеждая, что именно этот разум властен над ней, а никак не наоборот.

«Я стою на пороге того, что люди называют бессмертием. И мне не хватает лишь малости».

Ведагор подавил вздох.

Пол хрустнул, и дубовые панели покрылись черным налетом, словно обугливались на глазах.

«И так уж вышло, что малостью этой владеют Вельяминовы. Они сами не понимают, сколь удивительную вещь судьба передала в руки этого ничтожного никчемного рода, неспособного оценить открывающиеся пред ним перспективы».

По ножкам стола поползли черные жгуты и обратили в пепел старинную книгу, на нем лежащую. Выцвели и поблекли гравюры.

Время уходило.

Не только у Ведагора.

«Если мой прадед собирал предания и слухи, то дед уже искал следы, а отец – ключ к зачарованному месту. От него мне достались многие умения и знания, а также наработки, благодаря которым ему удавалось смирять тьму. Он прожил куда дольше, чем отведено обыкновенному человеку. Но теперь настал мой черед. И я доведу дело до конца».

Пафос.

Сколько пафоса! Понятно, не перед кем человеку выговориться.

«Долгое время я позволял думать, что они и вправду способны противостоять мне и силе моей. Так кот играет с мышью…»

– Много написано, – с уважением произнес Вадик, стараясь не слишком через плечо заглядывать.

– Скучно было человеку.

«Но ныне я готов».

– Счастье-то какое, – буркнул Ведагор, перевернув листок.

Под конец почерк изменился. Буквы стали разными, то меньше, то больше. И клонятся то в одну, то в другую сторону, а то и вовсе норовят набок завалиться. И завитушки исчезли.

И в этом тоже виделся признак болезни.

«Скоро я восстану! И те, кто примет руку мою, получат в награду вечную жизнь и небывалую силу…»

– Вадик, – не удержался Ведагор, – вот скажи, ты бы хотел получить вечную жизнь?

– На хрена? – вполне искренне удивился начальник охраны и поглядел с подозрением. – Я, вообще-то, на пенсию выйти планирую. Домик строю… Охота, рыбалка. Буду голубику собирать. И еще кораблики. В бутылке.

– Аргумент.

Ведагор подумал, что о корабликах он не знал. Надо будет глянуть набор, подарить к юбилею. Или просто. Пусть человек порадуется.

– А с вечной жизнью какая пенсия? Нет… Это ж сперва жизнь вечная, потом и работа тоже вечная. И ипотека…

– Вечная ипотека – это как-то… чересчур.

– От наших банкиров чего угодно ожидать можно! И вечную ипотеку с грейс-периодом на первую сотню лет в том числе… – Его аж передернуло.

Ведагор же вернулся к письму.

«Тех же, кто встанет на пути моем, я повергну в прах. Смерть их будет ужасна, а имена забыты».

Тут стояла клякса.

И главное, на этом письмо закончилось.

– Так чего хотел-то? – Вадик отвлекся от мыслей о вечной работе с вечною же ипотекой.

– Честно говоря, и сам не понял, – признался Ведагор и на всякий случай в конверт заглянул – может, там еще листок завалялся.

Но нет, конверт был пуст.

И это навевало на мысли, что дела у повелителя тьмы идут так себе.

– Идем, пока тут все не рухнуло. – Волотов направился к выходу из кабинета.

Рухнуло уже потом. За спиной. Даже не рухнуло, скорее уж осыпалось и осело, породив кучу темной пыли.

А на телефон пришла эсэмэска: «Следуй за Офелией».

Да уж… все-таки тьма по мозгам бьет изрядно. Поэтому Ведагор свою и приструнил.

## Глава 3. Об эльфах и пользе медитаций для сохранения душевного равновесия

> «Медитация помогает сохранить наши разум и сердце спокойными, полными любви и умиротворения».

> Рекламный проспект

На рассвете Калегорм остановился, и не усталость была тому причиной. Скорее уж появилось совершенно иррациональное желание увидеть рассвет. Именно этот.

Поскольку желаний у Калегорма в принципе давно не возникало, он вяло удивился и остановился.

Сделал вдох, отмечая чистоту воздуха. От этой чистоты, не иначе, в носу засвербело, и Калегорм чихнул. Огляделся, убеждаясь, что свидетелем его позора была лишь сонная крохотная овсянка, и прижал палец к губам, а потом опустился на пыльную обочину проселочной дороги и, чуть смежив веки, настроился…

Попытался.

Стрекозу, севшую на ухо, Калегорм стряхнул. Следом стряхнул с другого уха. Потом оба дернулись уже непроизвольно, нарушая начавшуюся медитацию.

– Брысь, – сказал Калегорм и начертил руну отвращения – что-то подсказывало, что одними стрекозами дело не ограничится, а он не настолько просветлен, чтобы не замечать комаров.

Поерзав, отпихнул в сторону шишку, что удивительным образом вынырнула из травы и уперлась острым концом в копчик, и снова закрыл глаза.

На границе небосвода прорезалась тонкая полоса золота, и, приветствуя светило, разом загомонили птицы. Голоса их, перекликаясь, наполняли душу радостью. Калегорм сделал глубокий вдох, позволяя силе пробуждения проникнуть в утомленное тело. Еще немного…

Грохот мотора нарушил равновесие созерцания. Поток силы схлынул, зато накрыло облако придорожной пыли, и Калегорм опять чихнул. И заставил себя успокоиться. Не вина водителя, что для утренней медитации выбрано столь неудачное место. Достав платок, осторожно промокнул нос. Посмотрел на солнце, край которого уже показался над черной лентой леса, и решил пересесть.

Дорога выглядела пустынной, но Калегорм был достаточно стар, чтобы не доверять этой кажущейся пустоте. А потому он поднялся и отошел на пяток шагов.

Подумал. И сделал еще пяток. Дальше?

Солнце поднималось. Еще немного, и весь смысл уйдет. Так что он отложил походный мешок и сел. Выпрямился, прислушиваясь к ощущениям, снова поерзал. Шишек в сухой траве не наблюдалось, но сама трава, поднимаясь высоко, так и норовила коснуться. То носа, то ушей.

Раздражало.

Нет, раздражение Калегорм подавил, сделав глубокий вдох, и прикрыл глаза, поскольку свет поднимающегося солнца очень уж в эти глаза лез.

А в штанину с той же настырностью лез муравей.

Надо было отрешиться. Дышать. Отыскать в себе глубины покоя и предвечную тишину, поймать мгновение, когда тело наполняется силой мира…

Муравьиные жвалы вцепились в кожу, а прямо над ухом зазвенело:

– Пинь-пень-пинь-пень…

Медленно повернув голову, Калегорм встретился взглядом не со светилом, которое собирался благодарить за день грядущий, но с мелкою пичужкой, устроившейся на ветке.

– Пинь… – пискнула она, почуяв нечто недоброе, – пень. – И убралась.

А муравьев в штанах стало больше. Кажется, он выбрал на редкость неудачное место. Наверное, стоило бы вовсе отказаться от медитации, тем паче солнце поднималось как-то слишком быстро, и в этой спешке чувствовалась скрытая насмешка.

– Ну уж нет, – сказал Калегорм и отошел на три шага.

Бросил взгляд влево, убеждаясь, что дорога видна, но не слишком близко, так что облака пыли не помешают. Бросил взгляд вправо – до муравейника, черной горкой поднимавшегося меж двух сосенок, тоже было прилично.

Очертил круг. Подумал. Заклинание отчуждения, конечно, избавило бы Калегорма от назойливых насекомых и не только, но тогда и медитация потеряла бы смысл: потоки энергии, исходящие от небес к земле, уперлись бы в щит. Как и обратные.

Нет.

Он с некоторой поспешностью, неподобающей возрасту и положению, опустился на траву, выпрямил спину, возложил руки на колени. Прислушался.

Стрекот сорок, но дальний. Дятел долбит больной ствол, опять же не близко. Пеночка заткнулась. Муравьи… муравьи пока не мешали. Калегорм, прикрыв глаза, сделал очередной глубокий вдох. Пусть он упустил момент, чтобы получить силу солнца, но от земли тоже исходил мощный поток. И он устремлялся ввысь, и потому…

Дыхание успокаивалось, возвращалось душевное равновесие.

Калегорм сидел, дышал, почти достигнув момента слияния с природой, ощущения себя частью чего-то великого. Оставалась пара ударов сердца, чтобы полностью раскрыть сознание и слиться с миром, когда всеобщее равновесие было нарушено ревом мотора.

Не одной машины. И ревели этак назойливо, но Калегорм усилием воли выдвинул звуки на периферию сознания. Нельзя отвлекаться.

Он спокоен. Умиротворен. Он подобен ручью, что пробивается сквозь толщу земли и несет свои воды…

Рев стих.

– Шаневский, куда намылился?

– Ща, на минутку.

…он – земля, непоколебимая и великая…

– Отлить надо!

…и небеса, которым случалось видеть и не такое.

– А я тебе говорил, что не хрен столько пива жрать! Давай уже, а то…

Вряд ли на небеса кто-то мочился. К сожалению, разум Калегорма находился в том просветленном состоянии, когда заботы земные воспринимались, как нечто малозначащее. До тех пор, пока разум всецело не осознал размер этой конкретной заботы. В симфонию утреннего рассвета вплелись журчание мочи, струя которой ударила в ствол рядом с Калегормом, и довольное покряхтывание человека. Ветерок донес не только запахи мочи, перегара и застарелого пота, но и мелкие брызги, которые коснулись волос… лица…

А затем в лоб ударило что-то твердое. Бутылка?

Вот тут сознание окончательно вернулось в тело, и Калегорм поднялся. Медленно, чувствуя, как его буквально распирает от эмоций.

– Шаня! – заорали с дороги. – Ты, кажись, мужика какого-то обоссал!

– О-ба! – Шаня моргнул, должно быть, впечатленный величием эльфийской расы. – Ты это, мужик… того… я не специально. – И молнию на джинсах застегнул. Потом нахмурился и произнес презадумчиво: – Странный он какой-то… – А в следующее мгновение вытащил пистолет и, поправ всякие конвенции, нагло ткнул им в грудь. – Ты кто такой?

– Эльфийский посол. – Калегорм пытался понять, стоит ли ему взять эмоции под контроль, рискуя вновь их утратить, или же повиноваться и что-нибудь оторвать наглецу.

Голова гудела. На лбу мелко пульсировало место столкновения с бутылкой, которую пальцы сжимали за горлышко. Обычная бутылка. Пивная. Стеклянная.

– Эй, Вихров! – заорал тип с револьвером и ткнул им же, но в другое место. – У нас тут эльфийский посол! – И заржал.

И те, в машине, тоже рассмеялись.

Ну да, вероятно, нынешний его вид был далек от привычного в посольстве, однако следует понимать, что в джинсах и майке путешествовать много удобнее, даже если идешь тропой. Калегорм подумал, что, верно, стоит извлечь парадное облачение, прихваченное для случая, если понадобится представлять интересы юноши.

Потом подумал, что юноши здесь нет.

– Ты, посол… не пошел бы? – схохмил тип и опять пистолетом ткнул.

– Куда? – уточнил Калегорм.

– А вот… к нам в гости. – И указал на машинку.

Джип.

Военного образца, пусть и переданный для гражданских нужд, но обводы и черные наросты, под которыми скрывались щитовые установки, не спрячешь. Разве что артефакты разрядились или были демонтированы. Во всяком случае энергетическое поле виделось Калегорму весьма разреженным.

– Мужик, ты что, тупой? Двигай, кому говорят… Посол ссаный.

Слова тип поддержал оплеухой, отвесив ее со всего размаху и так, что Калегорм от неожиданности – будучи последнюю сотню лет послом, он как-то привык к собственной физической неприкосновенности – эту оплеуху пропустил.

Более того, перчатка на человеке была артефакторной. С усилителем.

И сила удара оказалась такова, что Калегорма опрокинуло. В куст. В тот, под которым мочился человек. И гогот его товарищей окончательно разрушил путы разума.

– Шевелись, урод ушастый, пока я тебе тут…

Человек не успел понять, как умер.

Наверное, если бы так и не случившаяся медитация, Калегорм сумел бы смирить и гнев, и иные эмоции, напрочь затмившие разум. Все же представительская работа накладывала свои ограничения. Он бы попытался договориться.

– …ты это снял? Во ржака… – донеслось от машины. – Эй, ты чего творишь!

До них, кажется, начало доходить.

Громко и резко бухнул выстрел. Завоняло порохом и железом, но пулю Калегорм отвел рукой. Сила, почти остановившая движение в его теле, что и заставило осознать близость финала, вдруг покатилась волной.

– Вот… – И обозвали нехорошо.

Ладно, послов обзывали. Это случалось не единожды, особенно во времена прежние, когда правители позволяли себе выражать свои мысли прямо, не особо заботясь о чужих чувствах.

Град пуль забарабанил по щиту.

Послов казнили. И вешали. Рубили головы.

Эдайма Печального, отправленного в году тысяча четыреста тридцать седьмом на острова Ирландии, вовсе четвертовали. А его прадеда еще прежде зашили в мешке со змеями, но это было в Пустынном халифате. Да и выжил он… в отличие от правнука.

Неважно. Главное, что никогда ни в одной стране на посла не мочились! Этого оскорбления душа снести не могла. И лук предков сам лег в руку.

– Че он творит? – нервно поинтересовался кто-то, перезаряжая. – Конь, да вальни ты по нему от души! Тоже ж маг…

Человек привстал над машиной, и над головой его закружила сила.

Маг, стало быть. Уровень третий-четвертый, вполне хватит произвести впечатление на местных. И все эти искры-огоньки оттуда же, от желания впечатлить. У Калегорма такого желания не было. Поэтому стрела просто пробила защитный полог и лобную кость аккурат над переносицей.

– Мать…

Кто-то заорал. Кто-то полез на заднее сиденье, явно пытаясь отыскать оружие помощнее. Водитель завел мотор. Калегорм вытащил еще стрелу.

Джип дернулся и задом выполз на дорогу, неуклюже развернулся. При этом люди, оставшиеся в нем, продолжали стрелять, надеясь пробить щиты количеством.

Калегорм наложил стрелу, раздумывая, как поступить. С одной стороны, не он был инициатором нападения. С другой – инцидент определенно мог обострить отношения с империей…

Что-то бухнуло, и машина, подпрыгнув, кувыркнулась и слетела с дороги, избавив Калегорма от моральных терзаний. Впрочем, лук убирать он не стал. Переступил через покойника, лежавшего смиренно и в таком виде вызывавшего куда большую симпатию, чем в исходном, и подошел к горящему автомобилю.

Пламя, охватившее его целиком и сразу, происхождение имело явно непростое.

Калегорм покачал головой и, влив толику силы, погасил огонь. Не хватало еще лес поджечь. Посмотрев ввысь, убедился, что солнце окончательно поднялось. Оглядел дорогу, но других машин на ней не было. Обернулся к трупу и, вздохнув, вытащил сотовый. Геометку надо поставить, все же тела стоит подобрать. Заодно пусть артефакты проверят. Что бы там ни рвануло, оно было явно незаконным и нестабильным. Впрочем, это не его проблема.

Калегорм вышел на дорогу и сверился с телефоном. Да, место правильное, до Подкозельска оставалась пара коротких переходов.

Тропа сама легла под ноги, а с ней вернулось почти утраченное спокойствие. Почти вернулось.

Нет, это ж надо было додуматься… посла и в лужу макнуть… редкостное неуважение. И ноту протеста Калегорм тоже выдвинет. Или не стоит? Свидетелей позора не осталось, нанесенное оскорбление он смыл кровью. Точнее жизнью. Или «смыл жизнью» не очень правильно с точки зрения языка? Тогда как правильно?

Под сии умиротворяющие размышления эльфийский посол продолжил путь.


Часом позже он оказался на другой дороге, мало отличавшейся от первой. Калегорм не планировал здесь останавливаться, но ощутил некоторую нестабильность тропы и, соступив с нее, позволил себе осмотреться.

Дорога. Машины. Люди.

Заграждения. Правда, какие-то условные: знак ремонта, но никакой тяжелой техники рядом. Зато из крыши джипа, наполовину ушедшего в землю, торчат кривые корни.

– Доброго дня. – Калегорм поправил походный мешок.

Лямки расшатались, и мешок норовил сползти с плеча, что несколько раздражало.

К нему подходили медленно и с опаской. Лук со стрелами Калегорм предусмотрительно убрал – все же международные пакты не предусматривали передвижения послов с артефактным оружием. Хотя… По документам лук проходил как историческая ценность, принадлежащая роду. Что, в принципе, тоже было правдой.

– Доброго, – замерев шагах в десяти, произнес бритоголовый парень, причем поза выдавала некоторую испытываемую им напряженность. – А вы в Подкозельск, верно?

– Верно. – Калегорм изобразил дружелюбную улыбку, отчего человек вздрогнул и попятился было, но остановился, наткнувшись на остальных.

– Тогда… вам туда. Прямо по дороге, никуда не сворачивая. Главное, аккуратно, тут лужа большая. И берега топкие. Но если по краешку, то пройти можно.

– Благодарю. – Калегорм отвесил поклон. – Учту.

Лужу он слегка подправил. И почву размытую укрепил. Вежливым людям он всегда был готов помочь.


– Стоять! – Тимур успел ударить по руке напарника, который вытащил-таки пистолет и старательно целился в долговязую фигуру.

Эльф спокойно шагал по дороге.

Три шага, и фигура словно поплыла, растекаясь в воздухе.

– Ты чего? – Пашка пистолет убрал в тот момент, когда очертания ее вовсе размыло. – Совсем сдурел… Чего ты вообще с ним цацкался?

– А тебе мало? – поинтересовался Тимур, успокаивая дрожь в руках.

И сдержался, чтобы эти руки не поскрести. Зудели.

Левая то ли от укусов, то ли от нервов пошла волдырями, а на щеке проступили красные пятна. И вспомнились матушкины рассказы о его, Тимура, тяжком детстве и атопическом дерматите, с которым матушка сражалась, не жалея нервов и сил.

Вернулся, стало быть.

– В том и дело, что хоть одного придурка положил бы…

– Идиот, – поддержал мнение Тимура Евпатий, почти не пострадавший, ибо и в предыдущий раз предпочел отступить в стороночку.

– Да он же… он даже без оружия!

– Это эльф. – Евпатий вытащил блистер и протянул Тимуру. – На. Противоаллергенное. Тебе бы к врачу.

А лучше б в отпуск.

Вот тебе и непыльная работенка. Дорогу перекрыть. Машины заворачивать, которые на Подкозельск попрут.

– Спасибо.

– И что? – Пашка не унимался. – Тем более! Эльфы – они ж эти, как их… пацифисты, во! Я сам слышал! Да и не стал бы я насмерть… так, в ногу там, в руку, чтоб место свое знал…

– В башку себе стрельни, – посоветовал Евпатий и тоже поскребся. В стороне или нет, но и ему досталось. – Вернее будет. Эльфы хоть и пацифисты, но с фантазией. – И лоб промокнул.

– И че?

– И ниче, Пашка, ниче… Убери свою пукалку и радуйся, что жив-здоров и в естественной, так сказать, комплектации остался.

– Че?

Тимуру подумалось, что Пашкина тупость начинает напрягать.

– Че ниче не отвалилось у тебя из нужного. И не выросло из ненужного. А твоя игрушка его все одно не достала бы.

– Да…

– Эльфы – пацифисты. А еще их очень мало. – Евпатий ствол опустил. – Но ты не задумывался, как в нашем гребаном мире, где все через задницу, пацифисты не только живут по триста лет, но еще и неплохо так, и никому в голову не приходит взять и завоевать их чудесный Пресветлый лес?

Пашка задумался.

Крепко. Даже видно было, как под бритой кожей черепушки мысль ходит и на эту черепушку изнутри давит.

– Ну…

Евпатий поманил Тимура в сторонку.

– Этот, конечно, идиот, но ты вроде ничего так, потому говорю как есть. Валить надо.

– Куда? – с тоской спросил Тимур. – Домой нельзя.

Там ипотека. И долг, который он на ремонт квартиры взял у хозяина, радуясь, что дают и без процентов. И вообще…

– Откуда, – поправил Евпатий. – Отсюда. Тополев звонил. Сказал, что мы уроды. – Сам он такой, но… кто это осмелится сказать в глаза? То-то и оно. – И что скоро подкрепление подъедет. Точнее те, кто пойдет на этот несчастный Подкозельск. Основная масса с другой стороны ударит. А мы, стало быть, тут будем вылавливать тех, кто сбежать захочет. – Твою ж… – А это, Тимурка, уже не мелкое хулиганство, как с дорогой, где нам если что и вменили бы, то не сказать, чтоб серьезное. Это уже прямое нарушение Уголовного. А пойдут «Черные вепри», которые из Европы, полные отморозки. И «Волки». И всех-то он выгреб. Это уже война.

Долг. Ипотека. Или жизнь…

Квартиру жаль, конечно, да в городе оставаться нельзя, Тополев предательства не простит. Но лучше живым и в другом, чем…

– Твою ж… – уже вслух произнес Тимур.

– Вот именно. Я чего… я за тобой приглядывал. Ты вроде не совсем отмороженный. Дружок у меня есть, давно зовет на Севера. Работы там хватает, официальной причем. И надбавки идут всякие. За вредность и прочее. Жилье выделяют. Общаги, конечно, но есть и семейные, если вдруг кто потянет. Выходит неплохо так…

– А подвох?

– Условия. Работа вахтой. Вахты в тайге. Лес кругом, зверье… И ни одной живой души.

Тимур огляделся и понял, что это его не пугает.

Лес. Зверье…

Нормальный лес, нормальное зверье и ни одной живой души. Сказка, а не работа.

## Глава 4, в которой происходит встреча со старыми знакомыми, а также обсуждаются важные планы государственного бытия

> «За каждым нервным тиком прячется своя увлекательная история».

> Вывод, сделанный психиатром Н. после тридцати двух лет работы

Князь Поржавский обвел собравшихся мрачным взглядом и произнес:

– Спешу сообщить…

– Пренеприятнейшее известие, – пробормотал глава императорской службы безопасности.

– Да не совсем чтобы пренеприятнейшее… – Князь, право слово, и сам пребывал в некоторой растерянности. Впрочем, с учетом последних событий состояние это он полагал уже вполне привычным. А потому лишь тяжко вздохнул и с укоризной поглядел на старого друга. – Нам предстоит организовать фестиваль.

– Какой? – уточнил Прохор.

– Какой-нибудь.

– Ну… организуем, чего уж тут. Вон, в столице… – Саволенко выдохнул с облегчением. Рано он это. Ой, рано. – Уже вовсю организуют… в поддержку властей. Этот… сельского хозяйства или чего у них там.

– Не в столице, – Поржавский решил задавить ростки нездорового оптимизма на корню, – в Конюхах. По инициативе снизу. И желательно в кратчайшие сроки.

– Фестиваль нужен в кратчайшие сроки или инициатива? – благоразумно переспросил Пахом.

– И то, и другое. По инициативе снизу я уже распорядился, будет. С фестивалем сложнее. И потому счел возможным пригласить молодых, но очень… как это… креативных…

– О нет…

– …специалистов, с которыми некоторые из вас уже знакомы, – завершил фразу Поржавский.

Нынешнее собрание проходило в расширенном составе, а потому опасения приглашенные специалисты вызывали лишь у Саволенко. Да Пахом тихонечко произнес:

– Мне до сих пор в кошмарах снятся яйца Чингисхана… суслячьи… особо эксклюзивной серии.

– Могу посоветовать хорошего психиатра, – встрепенулся министр образования, – и специалист отличный, и таблетки у него замечательные. Пьешь и прям чувствуешь, как душа в гармонию приходит. И такое спокойствие, – он лучезарно улыбнулся, – что даже перспектива новой реформы не трогает.

И вправду, видать, хороший специалист. Надо будет контактами разжиться.

– В общем, за последнюю пару часов группа рассмотрела возможные варианты и набросала примерный сценарий. А потому… прошу… русский, так сказать, креатив.

– Это вроде бунта? – влез министр сельского хозяйства.

– Хуже, – министр культуры заблаговременно прикрыл глаза ладонью, – много хуже…

На сей раз мальчики были в одинаковых голубых пиджачках с очень узкими рукавами и белыми кружевными манжетами, из узких рукавов торчащими. А Василиса даже в платье нарядилась. Розовое. И тоже с кружевом. Правда, оно несколько дисгармонировало с лысой головой и конскою подковой, которую девица на шею надела, – то ли очень модно, то ли сглаза опасаясь.

Это она правильно. Это разумно.

– Доброго дня. – Сегодня Иннокентий выглядел еще более бледным и невыспавшимся, чем в прошлый раз.

По-над пышным кружевом воротника торчала тонкая шейка; светлые волосы он разобрал на пробор, который зачем-то подрисовал фломастером.

Тоже от сглаза. Не иначе.

– Рад… оказаться в столь высоком обществе. – И нервничал он куда больше, на министров поглядывал с откровенной опаской. – Времени у нас мало, а потому перейду сразу к делу. – Все закивали, соглашаясь, что так оно лучше всего будет. – Конюхи – это небольшой райцентр, который в прежние времена был широко известен так называемыми Конюховскими ярмарками. Проводились они на излете лета, торговали там в основном местной продукцией, но в хронологию нам с вами попадать не обязательно. Как и в продукцию. Главное, сама идея!

И на экране возникла могучего вида румяная девица.

Во взгляде ее читалась мрачная готовность к подвигу. Лицо девицы было бело, на щеках горели два круглых алых пятна.

– Возрождение! Восхождение к корням!

– А к корням восходят? – робко поинтересовался министр просвещения.

– Эти – восходят, – заверил его Прохор. – Так возойдут, что всем мало не покажется.

– Василиса…

Василиса поднялась, вышла из-за стола и поклонилась до земли, явив при том не косу, но татушку на бритом затылке, что несколько испортило общее впечатление.

– Мы используем актуальную тенденцию с ростом интереса общества к историческим корням и всему, что связано с народом… – Камера отодвинулась, дав общий план, позволяя оценить и стати, и то, что в одной руке девица сжимает нечто длинное и желтое, а во второй – пачку соли. – По старинной традиции хлебом и солью встретят конюховцы гостей…

– А почему багет? – шепотом вопросил министр сельского хозяйства.

– Понятия не имею. Может, это старинный русский багет, – предположил министр образования, сцепив пальцы на груди. – В конце концов, мы так мало знаем о прошлом…

– …и вовлекут их…

– В состав преступной группы. Извините. Профдеформация, – повинился министр внутренних дел.

– В хоровод! В хоровод, как главный символ Конюховской ярмарки, что привольно раскинется на окрестных полях и лугах.

Она и руки развела.

А на слайде за спиной мощной девицы появились те самые Конюховские луга, которые еще не догадывались, что им предстоит. На лугах девушки, похожие друг на друга, что клоны, водили хоровод. В центре его в живописных позах застыли парни в красных то ли пиджаках, то ли все-таки камзолах. Поржавский боролся с желанием протереть глаза и разглядеть получше.

– Народные товары! Ремесла. Изделия лучших мастеров, – продолжала Василиса. – Эксклюзивная бижутерия… – И подкову подняла.

Стало быть, сглаз тут ни при чем. Украшение.

Не то чтобы удивляло… Если б в золоте и с каменьями, и собственная супруга Поржавского призадумалась бы. А внучки, пожалуй, как раз без золота предпочли бы. Ну хоть головы не бреют, уже хорошо.

– А главное – фестиваль народной песни! – завершила выступление Василиса.

– Мы подумали, – подал голос Емельян, – и пришли к выводу, что название стоит дать тоже в народном стиле. Скажем, Всероссийский фестиваль «Ай-люли-люли».

– Согласитесь, – Иннокентий почуял некоторые сомнения, а может, совокупное удивление кабинета министров, – звучит очень по-народному. А сейчас во всем мире говорят о необходимости сближения власти и народа… Косоворотки! Сарафаны…

– И люли, – сделал вывод Пахом. – Всероссийский фестиваль люлей. Это именно то, чего властям не хватало, да… с раздачей оных…

– Само собой! – Василиса подхватила идею. – Серебряный люлю! Золотой люль… люлю… люля…

– Кебаб?

– Неважно. Даже платиновый…

– За особые заслуги перед Отечеством… платиновые люли из рук государевых, – как-то очень отстраненно произнес министр образования, прижимая руку к груди.

Но тон его был меланхоличен, стало быть, и вправду хорошие таблетки выписали.

– Можно как-то иначе… – засомневалась Василиса.

– Не надо, – махнул рукой Поржавский, – в конечном итоге это просто фестиваль. В Конюхах. Чай, не столица мира…

– Но мы должны привлечь туристов, – подал голос Емельян.

– Не волнуйтесь, – Поржавскому ребят даже жаль было, старались же, – туристов вам подвезут. Начнем с пары батальонов, а дальше видно будет.

– А… – открыл было рот Иннокентий, но Василиса дернула его за рукав и что-то на ухо шепнула, отчего выражение лица у Иннокентия сделалось преобиженным.

Ну да, он ведь искренне радел за дело.

– Но рекламу дать надо, – поспешил успокоить паренька Поржавский. – И вообще, чтоб фестиваль – так фестиваль… Палатки торговые. Шашлык для народа. Скоморохов опять же…

– Мы бы предложили сделать ставку на известных артистов как продолжателей традиции народного пения, – ухватился за подсказку Иннокентий, – просто само по себе оно мало кому интересно, но если переосмыслить современное искусство… Правда, артистов не из первой когорты, там все давно расписано, а если и можно бы подвинуть, то на новый столичный фестиваль уже забронировали, перекупать дорого станет. Но вот тот же Шайба…

– А это кто? – поинтересовался министр внутренних дел, не сводя взгляда с экрана, где одна картинка сменялась другой, и на всех-то были румяные девицы, порой даже без багетов.

– Это очень модный рэпер. Он читает рэп…

– Логично.

– И весьма понятен молодежи как самой активной части населения. Если пригласить его и певицу Лелю…

– В целом состав можно согласовать, – поспешила заверить Василиса.

– Тогда потянутся и другие. И еще торговлю подтянуть, устроить конкурсы разные… Вот столб, например. Раньше на столб сапоги вешали. Или сарафан. Разное-всякое. И желающий мог вскарабкаться. Только сейчас за сарафаном не полезут. Можно пообещать сертификаты. Телефон там, планшет…

– Автомобиль, – встрепенулся придремавший было министр здравоохранения. – За автомобилем полезут…

– Еще переноска быков… Ну и в целом, там фермы рядом. Много. Можно конкурс устроить. Красоты. Среди скота… крупного рогатого.

– Ага, «Мисс Конюхи». Или «Мисс корова».

– Еще кулачные бои. Очень традиционная забава.

– Знаешь, – глаза министра внутренних дел подернулись дымкою воспоминаний, – а я бы съездил, пожалуй… В молодости мы на заречинцев знатно ходили. Стенка на стенку. Хорошее было время. Девки опять же. Девок организуйте!

– Не в этом смысле! – поспешил влезть глава министерства по связям с общественностью. – Речь идет о девушках в народных нарядах, чтобы соответствовали тематике праздника. Сарафаны там, венки, косы…

Министр внутренних дел глянул на лысую Василису и согласился:

– Да-да, косы тоже. Можно тоже конкурс устроить. На самую длинную и толстую косу! Типа «Девица-краса».

– И чучело сжечь! – подал голос министр образования, и щека его все-таки дернулась. – Как на Масленицу…

– Чье? – уточнил министр внутренних дел.

Задумались все.

– А на Масленицу чье жгут? – Министр сельского хозяйства даже привстал.

– Масленицы? – предположил Емельян.

– Зимы! – Прохор с укоризной поглядел на мальчишку.

– Чучело тоже можно организовать. – Василиса что-то черкала в своем блокнотике. – Если чучело Зимы является материальным воплощением негатива, с холодом связанного, то по аналогии и наше чучело будет представлять какое-то явление или человека, которого люди недолюбливают… можно местного.

– Боюсь, губернатор не слишком обрадуется, если его чучело сожгут на празднике, – Саволенко откинулся в кресле, – хотя… Да, народ бы оценил.

Обсуждение как-то вот и пошло.

Поржавский тайком даже пот со лба смахнул. Все же веял в зале незримый остальным призрак печального сусла. Так что «всероссийские люли» уже и злом-то не казались.

А и вправду.

Такое вот… чтоб с хороводами и для души… Правда, что-то подсказывало, что пара требуемых батальонов, которым надлежало незаметно превратиться в туристов, несколько сбивала общий романтизм настроя. И Поржавский, хлопнув в ладоши, прервал обсуждение всенародных конкурсов.

– Значит, так, – сказал он, – приступайте. Запрос на проведение фестиваля уже должен был появиться. С местными мы утрясем… в рамках поддержания культурного уровня регионов. Есть у нас такая программа?

– Будет, – бодро ответил министр культуры.

– Отлично. Пусть выделяют место. Только чтоб быстро. А чтобы быстро, скажите, что сроки горят. Не уложатся – бюджет будет признан неизрасходованным. – А ни один чиновник в здравом уме и твердой памяти подобного не допустит. – И чтоб к завтрему у нас люлело со всех экранов с призывами…

– К завтрему? – Василиса хлопнула нарощенными ресницами.

– Будет, – Емельян был настроен куда как решительней, – сейчас сбацаем ролик, быстренько нарезку… на телевидение тоже, а по сети завирусим. Пустим слух, скажем, что сам государь в народ пошел… Ну его ж давно не видели, вот… Накинем интриги… типа, почему так срочно… что указание свыше народ развлекать… можно добавить пару теорий глобального заговора. Что, типа, замещая праздники иноземными, тайное мировое правительство пытается лишить нас исторической памяти и отнять дедовы…

Его пальчики застучали по клавиатуре, записывая идеи.

– Может, – наклонился к уху Пахом, – его того… изолируем? Какой-то больно умный…

– Не стоит. – Поржавский покачал головой. – Кто в такую ерунду поверит-то…

– …и потому долг общества всячески способствовать возвращению к истокам.

Поржавский прикрыл глаза.

– Извините, – робкий голос вывел из полудремы. – Возможно, это не совсем то, чего вы хотели… – Иннокентий выглядел смущенным, – но могу предложить услуги для создания легенды.

– Какой? – Поржавский не сразу сообразил, о чем речь.

Бросил взгляд, убеждаясь, что совещание идет весьма бодро, и блокнот Василисы пополняется идеями, которые министры высказывали с немалой радостью, и снова посмотрел на Иннокентия.

– Вы говорили про туристов… Как понимаю, необходимо сделать так, чтобы прибывшие туристы не выделялись среди обычного населения? Но, как правило, если речь идет о сработавшейся группе… специалистов, особенно узкого профиля… то их единство не скрыть. А туристы – люди разобщенные, и несоответствие будет бросаться в глаза.

– И что предлагаешь?

А мальчишка дело говорит, пожалуй.

– Так… сменить легенду. Прибывать малыми группами, но объединенными… скажем, объединения по интересам. – Вопрос: императорскую гвардию можно считать объединением по интересам? – Есть разные творческие. Близкой тематики… И даже можно заявить выступления… Один момент. – Он что-то ткнул в телефончике. – Хор мальчиков-семинаристов… – Саволенко, прислушивавшийся к разговору, крякнул, верно, прикинув, сколь гвардейцы обрадуются. – Или вот «Богатыри-затейники». Силачи, они вроде как с гирями фокусы показывают. А еще подходящее «Веселые колокольчики». Это звонари. Они в колокола бить умеют…

– Близко, – оценил Саволенко. – Наши только в бубны, но по дороге переучатся. А кто не захочет в колокольчики, тот в дояры пойдет.

## Глава 5. О мыслях девичьих, разговорах и перспективах прикладного коноплеводства

> «Внутри меня собралось столько нежности и тепла, что так и тянет поделиться с людьми. Конечно, на всех не хватит, но кто-то один огребет по полной».

> Из дневника одной весьма восторженной леди

Бирюзовые стебли конопли тянулись к небесам, и Василиса, запрокинув голову, смотрела на них с престранной задумчивостью. Пожалуй, с большею она смотрела только на бумаги, что сжимала в руках. Так и стояли.

То на коноплю. То на бумаги.

Позевывала Анна Дивнова. Маруся снова чувствовала себя несчастной, словно с эльфийским нарядом, который пришлось оставить дома, ушла и радость. А беспокойство вернулось. И не только к ней. Таська тоже выглядела не столько сонной, сколько нервозной. Она пританцовывала, то и дело оборачиваясь, будто ожидая чего-то этакого.

А коровы, добравшиеся до поля, – кажется, с прошлого раза оно подросло и слегка раскинулось, – беспокойства не испытывали, бродили меж высоких стеблей, иногда срывая веточку-другую.

– Красиво, однако, – сказала Василиса. – Значит… на косметику?

– Да. – Аннушка стряхнула сонливость. – Я думала, Бер шутит. Тут, если все сжать и на масло…

Конопля возмущенно зашумела.

– Но все не получится?

– Да, – согласилась Маруся, пытаясь понять, откуда взялось это чувство тревоги. Иррациональное такое, но усиливающееся с каждым мгновеньем. Будто… будто приближалось нечто донельзя недоброе. – Она будет против.

– Понимаю. Она чудесная.

– Хочешь – покорми. Силой.

Анна сделала осторожный шажок к полю и, вытянув руку, выкатила на ладонь зеленый шар силы. Конопля разглядывала его, но брать не спешила.

– Извини, – сказала Анна. – Я ведь думала, ты просто растение, а не вот…

Листики качнулись, и стебель наклонился.

– Ты… – Василиса подавила зевок, – разбирайся тут дальше.

– Я?!

– Марусь, ну ты же поле вырастила.

– Не я. Это случайно получилось!

– Хорошо получилось. – Мама Василиса улыбнулась. – Очень даже хорошо, просто замечательно. Но раз начала дела, тебе и доводить до итога. Какого-нибудь. Я пойду сыры проверю. И Петрович говорил, что крыша в третьем коровнике прохудилась. Еще с силосом надо думать, да и так, по мелочи. А ты вот тут дальше. Договоры, обязательства… Не мне тебя учить.

– А…

– Маруся, – мама Василиса коснулась руки, ободряя и успокаивая, – это твое дело. Не отдавай его. Незачем. Да и вы девочки молодые, скорее друг друга поймете. А мне и вправду надо с Петровичем перемолвится. И с остальными. Как-то…

– Неспокойно? – выдала Таська.

– Именно. Близится что-то…

– Тебя тянет?

– Не сказать, что сильно, но оно вообще молчать должно бы. А тут… Так что да, могу уйти. Хотя… не знаю. Просто чувство такое, что скоро все решится. А потому надо разобраться с вашими гостями.

– Они хорошие, – подала голос Таська, и Анна кивнула, добавив:

– Бестолковые только. Но это пройдет, как папа говорит. Мне бы тут еще ролик снять… – Конопля наклонилась, и листики ее накрыли шар силы. А потом скользнули по руке, оплетая, потянули к полю. – А она меня… ой, щекотно! Слушай, а если мы договоримся? Я тебе силы, а ты мне… – Анна сделала шаг, другой…

– Она ее точно не сожрет? – глядя вслед, поинтересовалась Таська.

– Да не должна, думаю. Вроде бы такая… забавная. Степка еще бегает?

– Бегает.

– И дурак.

– А ты?

– Я дура?!

– Не в том смысле. – Таська погладила дотянувшийся до нее лист. – Вчера Иван начудил?

– Это точно…

– Злишься?

– Не знаю. Наверное, надо… или не надо? Не получается. Ему сейчас и так плохо. Да и наряды эти, помолвки. Как-то не всерьез. Наверное… наряды надели, и теперь я что, невеста?

– Полагаю, если сама того захочешь.

– А ты?

– А мне пока никто в невесты не предлагал.

– Но хочешь?

Таська ответила не сразу. Она смотрела на расстилавшееся от горизонта до горизонта голубое поле. И где-то в нем скрывались что коровы – молоко их и вправду приобрело голубую окраску, что Анна Дивнова. Правда, заволноваться Маруся не успела, потому как из конопляных глубин донесся голос.

Приятный. И пела Анна красиво.

И… ревность? Опять? Или старые страхи, что она, Маруся, так не умеет? И не только петь. Анна вон в университете училась. И учится. А Маруся? И не надо говорить, что это не имеет значения. Пока любовь, если она есть, может, и не имеет. Но дальше-то?..

– Судя по выражению лица, ты себе опять что-то придумала.

Вот Таська спокойна, Яшку за ухом чешет, а тот блаженно жмурится и коноплю жует.

– Ты не боишься?.. – спросила Маруся.

– Чего?

– Того… Что она вот такая… такая…

– Красивая?

– И красивая. И умная. И блог ведет.

– И ты заведи.

– А если не получится? Точно не получится! О чем мне рассказывать? О коровах?

– Хоть бы и о коровах. – Таська приобняла Яшку, который прислушивался к разговору, не забывая жевать. – А что? Коровы у нас красивые. Куда там городским!

– В городе коров нет!

– Тем более интересно будет.

– Тась, мне тебя огреть хочется. Чем-нибудь.

– Взаимно.

– А меня-то за что?

Яшка мукнул и высвободился из Таськиных объятий, чтобы ухватить тонкий колосок конопли. Рядом вынырнула Клубничка, которая тоже жевала, со значением на Яшку поглядывая.

– Тебя – за вечное уныние! Вроде ж отпустило уже. Вчера.

– Просто в голову лезет… Пока мы тут, ладно… тут для них все необычно, экзотика. А потом-то? Со временем любое необычное становится обыкновенным. Привыкнут они к коровам. И к конопле. И к остальному. И к нам привыкнут. И поймут, что мы… ну… Вот ни у тебя, ни у меня образования высшего нет!

– Раньше тебя это не сильно печалило.

– Раньше из меня не пытались эльфийскую принцессу сотворить.

– Аргумент, – согласилась Таська. – Ну а что тебе мешает пойти учиться? Скажем, со следующего года. Или позже? Хотя я не уверена, что эльфийские принцессы учатся в универах, но у нас всегда есть у кого уточнить.

– Я уже…

– Старая?

– Таська, прекрати!

– Не-а… – Таська сорвала травинку. – Дурная, это да. А еще слишком ответственная и унылая. Посмотри на это иначе. Голова на месте. Руки-ноги тоже. Если… если и вправду сможем как-то с долгами рассчитаться, почему бы и не поучиться? И блогером… Хочешь – пробуй. Пытайся. Кто тебе запретит, кроме тебя самой? – Пение стихло. – Твоя беда в том, Марусь, что ты слишком серьезно ко всему относишься. – Таська обняла ее.

– Наверное…

– Ты просто привыкла тащить все на себе, как мама Вася… Хочешь еще медовухи?

– А разве осталась?

– Ну если места знать…

Таська определенно знала.

– Девочки! – Анна выползла из конопляного поля, и глаза ее горели. – Эта ваша конопля такое чудо! Мы с ней договорились!

– Слушай, – шепнула Таська на ухо. – Может, Ванька ошибается? Ну… что она просто…

– Я буду делиться с ней силой, а она будет создавать отдельные побеги для переработки! Сверхконцентрированные масла. – И веточку протянула темно-темно-синюю, почти черную. – Их, правда, нужно будет вручную собирать. Но масла… – Дивнова чуть сдавила, и на изломе веточки просочились синие капли. – Ой! Надо в пробирку… А что вручную, это даже хорошо, ручной труд ценится. – Анна бросилась к своему чемодану, с которым на поле и пришла. Надо сказать, розовый чемодан на колесиках как-то слабо увязывался с его содержимым: коробки, какие-то артефакты, склянки. И колбочки, в одну из которых Дивнова бережно упрятала веточку. – А еще можно будет организовать ретрит! Дня на два или три. Представляете? Полная перезагрузка на конопляном поле… – Она счастливо зажмурилась. – Да подписчицы у меня в очередь выстроятся! Не бесплатно, само собой. Но надо показать… Слушайте, а вы не против, если я вас сниму? Вдвоем…

– Не против! – крикнула Таська раньше, чем Маруся рот открыла. – Можешь прямо сейчас! Что? Ты ж сама хотела в блогеры… Ань, тут Маруся решила тоже в блогеры податься. О сельской жизни снимать. Про коров там…

– Класс!

Восторг Дивновой явно был не совсем естественного происхождения. То ли от медовухи еще не отпустило, то ли все-таки конопля виновата.

Маруся подозрительно поглядела на поле, но конопля старательно делала вид, что она тут совершенно ни при чем.

– Слушайте, а это будет в тренде! Главное… Я тебе потом помогу, если хочешь. И на канале прорекламирую твой…

– Я не…

– Она просто стесняется!

В руках Дивновой появилась длинная палка и телефон.

– Работаем!

– Я не причесана! – Маруся попыталась спрятаться, но Дивнова каким-то удивительным образом уже оказалась рядом.

– Улыбайся! – скомандовала, приобняв Марусю. – Привет, дорогие подписчики! Вы, наверное, думаете, что я страдаю от разбитого сердца и предательства? И даже, может, надеетесь, что все-то наладится и я прощу? Но нет! Никого прощать я не собираюсь, а вместо этого начинаю новый проект! Я уехала! В деревню! – Вот как в одном человеке столько радости вмещается с восторгом вкупе?! И главное, чем восторгается-то? – Это совершенно удивительная деревня! Потому что здесь у меня… Кстати, знакомьтесь! Это Маруся… Маруся, помаши подписчикам ручкой! – Маруся помахала, ощущая, что не так уж и горит желанием канал завести. Она уже завела пару сотен коров, куда ей канал? – И Анастасия! А еще у нас…

– М-му… – На плечо Марусе легла коровья голова.

– Коровки! – воскликнула Дивнова, Марусю отпустив, чтобы развернуться. – И не просто коровки! Эти удивительные красавицы – самые настоящие эльфийские коровы. А за ними… да-да, вы не ошиблись! Это она! Кто бы мог знать, что в наших широтах можно отыскать такое чудо!

Маруся сделала робкий шажок в сторону.

Не тут-то было.

– Маруся, расскажи, как вы решились посадить эльфийскую коноплю?!

И телефоном в самое лицо, которое точно перекосило, хотя Маруся честно пыталась удержать дружелюбное выражение.

– Просто получилось… Поле случайно распахали. По ошибке. И нужно было чем-то засеять. А на чердаке мешочек нашелся с семенами. И вот… – Она развела руками.

– И вот, мои красавицы, – подхватила Дивнова, снова крутанувшись, – у нас с вами открываются удивительнейшие возможности! Да-да, я уже начала работу! И в скором времени представлю вашему вниманию лимитированный выпуск своей косметики с добавлением масла эльфийской конопли! Думаю, все знают, что это…

Маруся не знала, но слушать не рискнула. Мало ли, вдруг опять о чем спросят.

А она лучше в стороночку. Аккуратненько. Шажок за шажком.

– …совершенно уникальный шанс! Не переработанное масло третьего отжима, а настоящий сырец со сверхконцентрированным составом. Боже, да тут сам воздух насыщен! – И выдохнуть. – Конечно, пока я провожу анализ сырья, но уже вижу, что свойства… – Нет, ну как можно вещать про анализ сырья с таким вдохновенным лицом? – А еще у меня есть идея организовать небольшой ретрит…