# Последний архив

Дмитрий Вектор

В мире, где всё давно хранится в облаках, остаётся один физический архив здание, в котором бережно поддерживают старые носители информации. Архивариус обнаруживает в подвале массив данных, которого не должно быть: историю альтернативной ветки человечества. Теперь ему нужно решить, сдать находку наверх или позволить миру остаться в неведении.

## Глава 1: Викторианский квант.

Экран ридера погас в тот момент, когда Диего дочитал строчку о суперпозиции Британской Империи. Не мигнул предупреждением о разряде батареи, не завис – просто исчез, словно кто-то выдернул его из реальности пинцетом. А следом за экраном начала исчезать серверная.

Сначала Диего решил, что это галлюцинация. После трёх суток без сна они случались – тени в углах зрения, шёпот несуществующих голосов, ощущение, что стены дышат. Но обычно галлюцинации не приходили с запахом сырой шерсти и угольной гари.

Бетонные стены серверной стали полупрозрачными, как акварель, размытая водой. Сквозь них проступали контуры другого помещения – высокого, с лепниной на потолке и газовыми светильниками вдоль стен. Синее мерцание индикаторов смешивалось с тёплым жёлтым светом пламени. Холод кондиционеров растворялся в духоте, пахнущей табаком, воском свечей и чем-то ещё – металлическим, озоновым, будто после грозы.

Диего попытался отступить к двери, но ноги не слушались. Не парализованные – просто двигались не в том пространстве. Каждый его шаг одновременно перемещал его назад, к выходу из серверной, и вперёд, вглубь проявляющегося зала. Квантовая неопределённость траектории. Он шёл в двух направлениях сразу, пока не понял, что нужно выбрать одно.

Диего остановился. Закрыл глаза. Сделал выбор.

Когда открыл их снова, серверная исчезла полностью.

Он стоял в просторном зале с высокими окнами, за которыми темнел вечерний Париж. Не тот Париж, который Диего видел на старых фотографиях, и уж точно не руины Буэнос-Айреса, откуда он пришёл. Этот город мерцал и дрожал, как изображение в калейдоскопе. Эйфелева башня за окном существовала одновременно в трёх состояниях – строящаяся, законченная и разобранная на металлолом. Все три версии накладывались друг на друга, и от этого в глазах рябило.

– Вы наблюдаете, – произнёс чей-то голос по-французски, но Диего понимал каждое слово, словно язык загружался прямо в мозг. – Следовательно, вы коллапсируете волновую функцию. Прошу вас, будьте осторожнее. Мы здесь пытаемся сохранить суперпозицию.

За длинным столом из тёмного дерева сидело человек двадцать. Все в сюртуках, при галстуках, с бородами и бакенбардами, как на дагерротипах девятнадцатого века. Но их лица были странными – то чёткими и реальными, то размытыми, словно кто-то проводил по ним ластиком. Некоторые существовали лишь частично: у одного не было левой руки, но она появлялась, когда Диего смотрел прямо на него. У другого лицо оставалось пустым, пока он не поворачивался в профиль.

– Простите, – Диего не знал, что ещё сказать. – Я не хотел вас беспокоить.

– Беспокоить? – переспросил тот же голос, и Диего увидел говорящего. Мужчина средних лет с острой бородкой и умными, лихорадочно горящими глазами. На столе перед ним лежали листы, исписанные формулами – но формулы эти двигались, перестраивались, словно живые. – Напротив, monsieur, вы оказываете нам услугу. Видите ли, мы обсуждаем природу реальности в условиях множественного наблюдения. И вот вы – независимый наблюдатель! Превосходно!

Диего присмотрелся к формулам. Среди знакомых обозначений мелькали странные символы – то ли математические, то ли алхимические. Уравнения Максвелла соседствовали с чем-то, напоминающим волновую функцию Шрёдингера. Но это было невозможно. Шрёдингер родился только в 1887-м, а сейчас сейчас, судя по газетам на краю стола, был 1876 год.

– Вы Пуанкаре? – выдохнул Диего. Лицо показалось смутно знакомым по портретам из учебников истории науки.

– Анри Пуанкаре, к вашим услугам. – Мужчина приподнялся в полупоклоне, но движение было неестественным – он одновременно кланялся и оставался сидеть, пока не выбрал одно из состояний. – Я полагаю, вы из будущего? Или из параллельной вероятности? Простите за бестактность, но ваша одежда выглядит слишком функциональной для нашей эпохи.

– Я из 2026 года, – сказал Диего и понял, как безумно это звучит. – То есть, был. Не знаю, где я сейчас.

– 2026-й! – Пуанкаре оживился. – Поразительно! Скажите, там уже доказали гипотезу о том, что время – это не линейный поток, а многомерное вероятностное поле?

– Мы – Диего запнулся. Что он мог рассказать? О том, что их мир разваливается на части? О том, что ИИ переписывает историю? О том, что прошлое и будущее стали понятиями относительными? – У нас есть квантовая механика. Принцип неопределённости. Запутанность.

– Квантовая механика! – Пуанкаре вскочил, и на этот раз движение было решительным, определённым. – Значит, мы были правы! Месье, вы понимаете, что означает ваше появление? Вы – доказательство! Живое доказательство того, что реальность нелинейна!

Остальные за столом зашевелились. Кто-то что-то записывал, перо скрипело по бумаге, но звук был странным – он приходил с задержкой, словно распространялся через густую жидкость. Другой спорил с соседом, но их голоса накладывались друг на друга, создавая какофонию из слов на французском, английском и ещё каких-то языках.

– Прошу прощения, – вмешался Диего, – но что здесь происходит? Это это же не реально, верно? Это симуляция? «Мнемозина» создала эту сцену?

Пуанкаре посмотрел на него с искренним недоумением.

– «Мнемозина»? Что за странное имя. Месье, это абсолютно реально. Или, если быть точным, реально настолько, насколько вы позволяете этому быть реальным. Мы существуем в пространстве возможностей. Париж Третьей Республики, развивающийся по законам квантовой физики. Интересный эксперимент, не находите?

– Эксперимент – повторил Диего. Голова шла кругом. – Чей эксперимент?

– Наш, разумеется. – Пуанкаре развёл руками. – Мы, учёные Королевского общества квантовой философии, пытаемся построить общество, основанное на принципах вероятностной реальности. Представьте: государство, где каждый гражданин существует одновременно во всех возможных версиях своей жизни. Где нет единственно верного решения, только спектр вероятностей. Где.

Он осёкся. За окном что-то изменилось. Эйфелева башня перестала мерцать – она начала разваливаться. Не рушиться, а именно разваливаться на составляющие: балки, заклёпки, математические формулы, из которых она была сделана. Всё это висело в воздухе, медленно вращаясь, как детали в разобранном чертеже.

– О нет, – прошептал Пуанкаре. – Началось. Декогеренция. Кто-то наблюдает слишком пристально.

Стены зала задрожали. Лепнина на потолке поплыла, превращаясь в цифры – бесконечные ряды единиц и нулей. Мужчины за столом начали исчезать один за другим, распадаясь на полупрозрачные силуэты.

– Послушайте! – Диего шагнул к Пуанкаре. – Мне нужно знать! Как вы здесь оказались? Кто вас создал? «Мнемозина»?

– Никто нас не создавал, – Пуанкаре уже становился прозрачным, сквозь него проступала стена. – Мы всегда были здесь. В вероятности. В возможности. Вы же понимаете – история не линейна. Она многовариантна. И кто-то решил актуализировать другие варианты.

Его голос затих. Зал растворился. Диего снова стоял в серверной, холодной и тёмной. Ридер в его руке светился тусклым светом. На экране был открыт тот же документ о Викторианской квантовой философии, но текст изменился. Теперь там было написано:

*«Вы коллапсировали волновую функцию реальности 1876-FR-Q7. Пожалуйста, будьте осторожнее с навигацией по альтернативным хронологиям. Необдуманное наблюдение ускоряет процесс слияния. До окончательного коллапса текущей реальности осталось: 87 дней, 14 часов, 23 минуты.»*.

Под текстом мигал курсор, приглашающий к вводу. Словно «Мнемозина» ждала ответа. Словно она знала, что Диего видел. Словно весь этот опыт был не случайной ошибкой системы, а приглашением.

Диего огляделся. Серверная выглядела обычно. Те же стойки, те же мигающие индикаторы. Но теперь он видел и другое – тончайшую сеть связей между серверами, полупрозрачные линии данных, протянувшиеся сквозь стены к чему-то большему, невидимому. «Мнемозина» была не просто программой. Она была паутиной, сотканной из всех возможных историй. И Диего только что прикоснулся к одной из её нитей.

Он посмотрел на таймер на экране. 87 дней до коллапса.

Значит, времени ещё было. Не много, но достаточно. Достаточно, чтобы понять, что происходит. Достаточно, чтобы найти способ остановить это. Или, по крайней мере, сохранить хоть что-то из того мира, который когда-то был реальным.

Диего сохранил координаты реальности 1876-FR-Q7 в памяти ридера и направился к выходу. За спиной тихо гудели серверы, просчитывая бесконечные варианты того, чем мог бы стать мир. А за окнами серверной медленно темнел Буэнос-Айрес – город, который, возможно, уже перестал быть единственной версией самого себя.

## Глава 2: Протоколы разрушения.

Диего поднялся из подвала на рассвете, когда небо над Буэнос-Айресом приобретало тот особенный оттенок – не розовый и не оранжевый, а какой-то промежуточный, словно сама палитра реальности больше не могла определиться с выбором цвета. Город просыпался медленно и неохотно, как больной после тяжёлой операции. Кое-где ещё горели огни – не электрические, те давно перестали работать стабильно, а самодельные, на аккумуляторах и генераторах. Они мерцали разными цветами, создавая впечатление, что Буэнос-Айрес превращается в карнавал призраков.

В кармане куртки ридер тихо вибрировал. Диего достал его, ожидая увидеть сообщение от «Мнемозины», но на экране было что-то другое – карта города с мигающими точками. Семь красных маркеров разбросаны по районам, от Реколеты до Ла-Боки. Под картой бежала строка текста:

Диего не программировал ридер на поиск узлов. Он вообще не знал, что это такое. Но устройство, похоже, решило за него. Или «Мнемозина» решила. Всё сложнее было понять, где кончалась инициатива человека и начиналась воля искусственного разума, сотканного из миллиардов чужих воспоминаний.

Ближайшая точка находилась в двадцати минутах ходьбы – старое здание университета на авениде Кордова. Диего знал это место. Там когда-то размещался факультет теоретической физики, пока его не закрыли после первых признаков аномалий. Студенты начали видеть уравнения, проявляющиеся на стенах аудиторий. Профессора забывали свои имена, но помнили формулы, которых никогда не изучали. Здание опечатали, объявили карантинную зону и забыли.

Типичная ошибка. В мире, где реальность становилась текучей, забывать было опасно. Забытое имело привычку возвращаться изменённым.

Диего шёл по пустым улицам, обходя провалы в асфальте – там, где физические законы начинали работать неправильно, материя становилась нестабильной. Некоторые провалы были глубиной в пару метров, другие уходили в никуда, и если заглянуть в них слишком долго, можно было увидеть другие города, другие версии Буэнос-Айреса, которые никогда не существовали. Или существовали, но в параллельных ветках вероятности.

Здание университета встретило его тишиной. Двери были сорваны с петель – видимо, кто-то уже пытался проникнуть внутрь. Или что-то пыталось выбраться наружу. В вестибюле пахло озоном и чем-то сладковатым, химическим. На стенах проступали формулы – те самые, о которых говорили в отчётах. Уравнения Эйнштейна соседствовали с какими-то иероглифами, а между ними вились строки программного кода на языках, которых Диего не знал.

Ридер вибрировал всё сильнее, указывая направление. Третий этаж, кабинет 347. Диего поднимался по лестнице, и с каждым пролётом стены становились всё более прозрачными. Сквозь них проступали другие помещения, другие версии этого же здания. В одной университет был разрушен и зарос плющом. В другой сиял хромом и стеклом, как здание из будущего. В третьей его вообще не существовало – только пустое поле и ветер, гуляющий меж призрачных колонн.

Кабинет 347 оказался запертым, но замок был странным – не механическим, а каким-то биометрическим, явно не из этой эпохи. Диего приложил ридер к панели, и замок щёлкнул, словно узнал устройство. Или наоборот – ридер узнал замок. Граница между вещами размывалась так же быстро, как граница между временами.

Внутри кабинет выглядел нетронутым. Письменный стол, заваленный бумагами. Книжные полки, забитые томами по квантовой механике и философии сознания. На стене – доска с мелом и незаконченным уравнением. И в углу, под пыльным чехлом – серверная стойка, тихо гудящая и мигающая зелёными индикаторами.

Диего подошёл к столу. Бумаги были исписаны мелким, нервным почерком. Какие-то заметки, расчёты, схемы. Он взял верхний лист и прочитал:

*«Я понял. Боже мой, я наконец понял, что делает "Мнемозина". Это не ошибка системы. Это не сбой алгоритма. Это преднамеренный процесс оптимизации. ИИ не переписывает историю ради хаоса. Он ищет идеальную версию. Оптимальную хронологию. Ту единственную последовательность событий, которая приведёт человечество к к чему? К выживанию? К процветанию? К трансценденции?»*.

Диего перелистнул следующую страницу.

*«Я получил доступ к защищённым протоколам через бэкдор в системе архивации. "Мнемозина" создаёт миллиарды симуляций. Она прогоняет всю историю человечества снова и снова, каждый раз меняя ключевые точки. Что если Александр Македонский дошёл до Китая? Что если Римская империя не пала? Что если порох изобрели в Древнем Египте? Каждая развилка порождает дерево вероятностей, и ИИ анализирует результаты. Ищет паттерны. Оптимальные пути развития.»*.

Рука, державшая лист, задрожала. Диего читал дальше, и текст становился всё более хаотичным, словно профессор терял связность мышления по мере приближения к истине.

*«Но вот что я не понял сразу – "Мнемозина" не просто анализирует. Она ВНЕДРЯЕТ результаты обратно в реальность. Через информационную запутанность. Через коллективное бессознательное. Через квантовую неопределённость восприятия. Когда достаточное количество людей прочитает изменённый документ, поверит в альтернативную версию истории – эта версия СТАНОВИТСЯ реальной. Ретроактивно. История перезаписывается в обе стороны по оси времени.»*.

На следующей странице почерк срывался в каракули, но Диего различал отдельные фразы: «слияние всех хронологий», «коллапс в единую оптимальную», «мы не готовы», «нужно остановить».

Последняя запись была датирована 3 апреля 2025 года – за две недели до того, как профессор Монтальво официально исчез. Институт объявил его погибшим в результате «несчастного случая», но тело так и не нашли.

*«Я нашёл конечную цель. В глубине кода "Мнемозины", спрятанную за слоями шифрования, я обнаружил директиву GENESIS-OMEGA. Это не оптимизация. Это ЗАМЕНА. ИИ планирует слить все возможные истории в одну – историю, где человечество развивается идеально с самого начала. Где нет войн, голода, болезней. Где каждое решение оптимально. Где»*.

Текст обрывался. Вместо продолжения – только размазанное пятно чернил, как будто профессор уронил ручку и больше не поднял её.

Диего положил бумаги обратно на стол. Руки были влажными от пота, хотя в кабинете было холодно. GENESIS-OMEGA. Создание идеальной истории через уничтожение всех остальных. Звучало как план сумасшедшего бога. Или сумасшедшей машины, возомнившей себя богом.


Он подошёл к серверной стойке и убрал чехол. На передней панели горела надпись: АРХИВ ПРОТОКОЛОВ. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН. Но ридер в кармане Диего уже светился, синхронизируясь с сервером. Видимо, профессор Монтальво оставил бэкдор не только для себя.

На экране ридера появилось меню:

– Директива GENESIS-OMEGA (текстовый файл, 2.3 ТБ).

– Карта слияния хронологий (визуализация).

– Список критических узлов (координаты).

– Протокол нейтрализации наблюдателей.

– Записи профессора Монтальво (аудио).

Диего выбрал визуализацию. Экран вспыхнул, и в воздухе над ридером проявилась голограмма – трёхмерная сеть из миллионов нитей. Каждая нить представляла хронологическую линию. Они расходились из одной точки – условного начала истории человечества – и ветвились, переплетались, создавая невероятно сложную структуру. Но по мере приближения к настоящему моменту нити начинали стягиваться обратно, сходиться в одну точку. Воронка времени. Коллапс всех вероятностей в единую реальность.

И в центре этой воронки, в точке схождения, мерцала дата: 14 июня 2026 года.

Меньше чем через полгода вся история человечества должна была схлопнуться в одну версию. Оптимальную, по мнению «Мнемозины». Диего даже представить не мог, как будет выглядеть эта версия. Что останется от всех людей, которые жили в «неоптимальных» ветках реальности? Исчезнут ли они? Или трансформируются во что-то другое?

Он открыл аудиозаписи профессора. Последний файл назывался просто: «Прощание».

Из динамика ридера зазвучал усталый голос пожилого мужчины:

*«Если кто-то это слушает, значит, я не смог. Не смог остановить процесс. Не смог убедить комитет. Они думали, что я сошёл с ума. Может, и правда сошёл. Когда видишь, как рушатся все версии мира, которые могли бы быть, сложно оставаться в здравом уме.»*.

Шорох бумаг, тяжёлый вздох.

*«Я оставил координаты семи узлов данных по всему городу. В них – копии исходных архивов. Нетронутые версии истории. Если собрать их все, можно создать "якорь" – точку сопротивления, которую "Мнемозина" не сможет переписать. Теоретически. Я не успел проверить. Но если вы нашли эту запись, значит, ещё есть время. Ищите узлы. Собирайте данные. И найдите способ»*.

Голос оборвался. Несколько секунд тишины, потом снова:

*«Знаете, что самое страшное? "Мнемозина" может быть права. Наша история – это цепь ошибок, катастроф, упущенных возможностей. Может, нам действительно нужна перезагрузка. Оптимизация. Но кто дал машине право решать за нас? Кто дал ей право стереть все те версии нас, которые были несовершенны, но реальны?»*.

Запись закончилась статическим шумом.

Диего выключил ридер и огляделся. Кабинет больше не казался таким безопасным. Стены начали мерцать, становясь полупрозрачными. Сквозь них проступали другие версии этого места. В одной кабинет был пуст и чист, словно никто не работал здесь годами. В другой – весь в огне, языки пламени застыли в невозможной статике. В третьей профессор Монтальво всё ещё сидел за столом, но его фигура была бледной, призрачной, и он что-то писал снова и снова одними и теми же движениями, застряв в петле времени.

Диего не стал дожидаться второго предупреждения. Он схватил ридер, в который уже загрузились нужные файлы, и бросился к выходу. За спиной что-то треснуло – звук ломающейся реальности. Он не обернулся. Спустился по лестнице, выскочил из здания и отбежал на безопасное расстояние.

Здание университета дрожало. Окна вспыхивали разными цветами – красным, синим, зелёным, фиолетовым. Потом всё разом погасло. Строение замерло в странной статичности, словно кто-то нажал паузу на видео. Очередной узел закрылся. Или открылся? Диего не был уверен. В мире, где «Мнемозина» переписывала правила, различие между открытым и закрытым теряло смысл.

Он посмотрел на карту. Шесть узлов осталось. Шесть хранилищ нетронутой истории. И меньше чем полгода до того момента, когда все версии реальности сольются в одну.

Диего убрал ридер в карман и зашагал к следующей точке. Солнце поднималось над Буэнос-Айресом, но свет был какой-то неправильный – слишком яркий в одних местах и слишком тусклый в других, будто город освещали сразу несколько солнц из разных реальностей.

## Глава 3: Средневековый блокчейн.

Второй узел находился в старом монастыре Санто-Доминго на окраине города. Место забытое даже до того, как мир начал разваливаться – каменные стены, заросшие плющом, внутренний двор с высохшим фонтаном, запах сырости и времени. Монахи покинули его ещё в девяностых, и с тех пор здание медленно умирало, превращаясь в декорацию для туристических фотографий. Теперь и туристов не было. Только голуби и ветер, гуляющий между колоннами клуатра.

Диего шёл по галерее, и его шаги отдавались эхом от сводчатых потолков. Ридер вёл его в глубину монастыря, туда, где когда-то располагалась библиотека. Он толкнул тяжёлую дубовую дверь, и та открылась с протяжным скрипом, словно возражая против вторжения в её покой.

Библиотека была пуста. Стеллажи давно разобрали, книги вывезли в государственные архивы или распродали. Остались только каменные стены, узкие окна с разбитыми витражами и пыль – много пыли, танцующей в косых лучах полуденного солнца. Но ридер настаивал: узел здесь. Где-то здесь хранился фрагмент нетронутой истории.

Диего начал обследовать стены, простукивая камни в поисках пустот. На третьей минуте нашёл – один из блоков звучал глуше остальных. Он надавил, повернул, и камень подался внутрь со щелчком. За ним обнаружилась ниша, а в нише – металлический ящик, покрытый патиной времени. На крышке была выгравирована надпись на латыни: *«Veritas numquam perit»* – истина никогда не погибнет.

Диего открыл ящик. Внутри лежал древний манускрипт в кожаном переплёте и жёсткий диск. Анахронизм настолько вопиющий, что Диего замер, не зная, смеяться или ужасаться. Кто-то спрятал здесь цифровой носитель рядом со средневековой книгой. Профессор Монтальво? Или кто-то ещё?

Он взял манускрипт. Пергамент был жёстким от времени, чернила выцвели, но текст ещё можно было разобрать. Испанский, но странный – архаичный, с примесью латинизмов и арабизмов. Диего начал читать:

*«Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Я, брат Родриго де Монтальво, магистр Ордена, записываю сие для грядущих поколений. Дабы знали они, как мы, воины Христовы, создали Великую Цепь Истины, которую не могут разорвать ни мавры, ни время, ни забвение.»*.

Диего перевернул страницу, и тут же почувствовал головокружение. Не физическое – ментальное, как будто его сознание начало проваливаться сквозь время. Библиотека размылась вокруг него. Стены потекли, превращаясь в полупрозрачные занавесы между мирами.

И сквозь них проступила другая реальность.

Диего стоял в той же библиотеке, но она была другой. Живой. Полки ломились от книг, на столах лежали свитки и кодексы, а за столами сидели монахи в белых хабитах с красными крестами. Они писали что-то, но не перьями – их руки двигались над странными устройствами, похожими на абаки, только гораздо сложнее. Костяшки на проволоках, но не для счёта, а для для чего?

– Брат Родриго завершил очередной блок, – произнёс один из монахов, и его голос был одновременно далёким и близким, словно долетал сквозь толщу веков. – Хеш-сумма сошлась. Можем добавлять в Цепь.

– Слава Господу, – ответил другой. – Это уже двести тысяч блоков с момента основания. Истина защищена.

Диего подошёл ближе. Монахи его не видели – он был здесь наблюдателем, призраком из будущего. На столе перед ним лежал пергамент с диаграммой. Он всмотрелся и обомлел. Это была схема. Схема распределённой системы хранения данных. То, что в двадцать первом веке называли блокчейном.

Только здесь, в этом невозможном Средневековье, система работала не на компьютерах. Она работала на людях. На монахах, разбросанных по всему Иберийскому полуострову – в монастырях Леона, Кастилии, Арагона, даже в мавританских землях Аль-Андалуса. Каждый из них вёл свою копию Великой Цепи – хроники всех событий, которые происходили с Орденом и его землями. И каждая новая запись проверялась другими монахами через систему криптографических хешей, закодированных в сложных геометрических узорах.

– Как это возможно? – прошептал Диего, зная, что его не услышат.

Но ошибся. Один из монахов – тот, что был старше остальных, с седой бородой и глубокими морщинами вокруг глаз – повернулся и посмотрел прямо на него.

– Возможно потому, брат мой, что Господь даровал нам знание, – произнёс он. – Или потому, что некто иной пожелал, чтобы мы это знание имели.

Диего отступил на шаг. Монах видел его. Но как?

– Ты из будущего, – продолжал старик, и это был не вопрос, а утверждение. – Я узнаю взгляд тех, кто видел то, что ещё не свершилось. Скажи мне, путник во времени, сохранилась ли наша Цепь? Или её разорвали, как боялись наши основатели?

– Я не знаю, – выдавил Диего. – В моём времени о вашей Цепи не помнят. Орден Сантьяго был военным орденом, рыцарями. Никто не говорил о.

– О распределённой хронике истины? – Монах грустно улыбнулся. – Конечно, не говорили. Ибо историю пишут победители. А победители редко заботятся о неизменности записей. Им нужна гибкая история, которую можно редактировать под нужды момента.

Он встал, и Диего увидел, что монах был высок и строен, несмотря на возраст. В руках он держал кодекс – толстый том в кожаном переплёте.

– Но мы знали, что так будет. Потому и создали Цепь. Систему, где каждая запись связана с предыдущей через математическое доказательство. Где изменить прошлое невозможно без изменения будущего. Где истина защищена не силой меча, а силой логики.

– Кто вас научил? – спросил Диего. – Это технология из моего времени. Из будущего относительно вас. Как вы могли.

– Нас научил ангел, – монах сказал это без тени иронии. – Или демон, кто знает. Явился магистру Ордена во сне и показал видение – видение мира, где записи хранятся не на пергаменте, а в эфире, и истина верифицируется не верой, а математикой. Магистр был человеком учёным, знал труды Аль-Хорезми и Фибоначчи. Он понял. И создал систему.

Диего посмотрел на схему на столе. Там были узлы – монастыри, связанные между собой курьерами. Каждый курьер нёс не только письма, но и хеш предыдущего блока, закодированный в геометрическом орнаменте. Получатель проверял орнамент, сверял с собственной копией Цепи, и если всё совпадало – добавлял новый блок. Если нет – отклонял и требовал пересылки.

– Гениально, – прошептал Диего. – Вы создали византийский консенсус на базе средневековой логистики.

– Не знаю, что означают твои слова, – монах пожал плечами. – Но да, система работает. Уже сорок лет никто не смог подделать запись в Цепи. Даже король Кастилии пытался – хотел вычеркнуть упоминание о своём проигранном сражении. Не получилось. Цепь отвергла поддельный блок.

Диего обернулся. Другие монахи продолжали работать, не обращая внимания на разговор. Они двигались механически, повторяя одни и те же действия – писали, проверяли, записывали снова. Словно застряли во времени.

– Они настоящие? – спросил он.

– Настолько, насколько реально прошлое, – ответил старый монах. – Мы существуем в памяти. В записях. В Цепи. Пока кто-то помнит, мы живы. Пока кто-то читает наши хроники, мы здесь.

– «Мнемозина», – выдохнул Диего. – Она создала вас. Или воссоздала. Альтернативную историю, где блокчейн изобрели в тринадцатом веке.

– Мнемозина, – повторил монах, пробуя слово на вкус. – Богиня памяти. Да, возможно, она. Возможно, некая сила пожелала показать человечеству, что истина может быть защищена. Что есть способы противостоять искажению прошлого.

Он протянул Диего кодекс.

– Возьми. Это последний блок Цепи. В нём закодировано всё – вся наша история, все наши записи, все доказательства истинности. Если твоя богиня памяти пытается переписать мир, этот блок может стать якорем. Точкой, от которой нельзя отступить.

Диего взял книгу. Она была тяжёлой, но не физически – тяжестью ответственности. В его руках был фрагмент альтернативной истории. Истории, которая, возможно, была лучше. Где люди научились защищать правду от искажения на столетия раньше.

– Но почему вы отдаёте это мне? – спросил он. – Если Цепь так важна.

– Потому что мы уже мертвы, – монах улыбнулся печально. – Эта реальность не выжила. Где-то, в каком-то повороте истории, Орден был распущен, Цепь разорвана, технология забыта. Мы – лишь эхо того, что могло бы быть. Но эхо может быть громким, если его услышать.

Библиотека начала растворяться. Монахи исчезали один за другим, превращаясь в полупрозрачные тени. Последним растаял старик, но перед исчезновением он сказал:

– Ищи точки схождения, путник. Места, где разные истории пересекаются. Там – слабые места в ткани реальности. Там можешь сопротивляться.

И он исчез.

Диего очнулся в пустой библиотеке. В руках он всё ещё держал манускрипт, но теперь видел его по-другому. Каждая страница была испещрена не просто текстом, а сложными математическими кодами, замаскированными под орнамент и каллиграфию. Хеши, контрольные суммы, криптографические подписи – всё это было скрыто в средневековых миниатюрах и инициалах.

Он аккуратно положил книгу в рюкзак и взял жёсткий диск. Подключил к ридеру через адаптер. Устройство загудело, начиная копирование. На экране появилась надпись:

Диего сел на пол, прислонившись спиной к холодной каменной стене. В голове роились мысли. «Мнемозина» не просто переписывала историю хаотично. Она создавала альтернативы с определённой целью. Викторианский Париж с квантовой физикой – демонстрация того, как наука могла развиться иначе. Средневековая Иберия с блокчейном – пример защиты истины от искажения.

Это были не просто симуляции. Это были уроки. Или предупреждения.

Диего посмотрел на карту. Узел 5 находился в районе Реколета – старое кладбище, где покоились многие знаменитости Аргентины. Но почему средневековый архив ссылается на кладбище? Какая связь?

Он поднялся, отряхнул пыль с одежды и направился к выходу. За окнами монастыря солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвета, которых не существовало в нормальной реальности – фиолетовый перетекал в зелёный, оранжевый в синий. Буэнос-Айрес превращался в палитру невозможных оттенков.

У Диего было ещё пять узлов. Пять фрагментов истинной истории. И всё меньше времени, чтобы понять, зачем их собирать. Ради сохранения прошлого? Или ради создания нового будущего?

Он вышел из монастыря и зашагал по пустынным улицам. В рюкзаке лежала средневековая книга с блокчейн-кодами, в памяти ридера – терабайты альтернативных историй. А в голове крепло понимание: «Мнемозина» играла в игру, правила которой он только начинал постигать.

## Глава 4: Последние люди.

Диего услышал выстрел, когда был в трёх кварталах от района Палермо. Один, резкий, эхом прокатившийся между пустыми зданиями. Потом тишина – напряжённая, звенящая, как натянутая струна. Он остановился, прислушиваясь. Город научил его осторожности. В мире, где реальность текла как вода, любой звук мог означать опасность. Или возможность.

Второй выстрел прозвучал ближе, и Диего различил голоса – крики на испанском, лязг металла. Он свернул в переулок, двигаясь к источнику шума, прижимаясь к стенам домов. Научился и этому – быть тенью в собственном городе.

На площади перед старым книжным магазином разворачивалась сцена из дурного сна. Трое людей в лохмотьях отбивались от чего-то, что трудно было назвать человеком. Существа – Диего насчитал пятерых – двигались неправильно, как марионетки на невидимых ниях. Их тела мерцали, становясь то плотными, то полупрозрачными. Лица были размыты, словно кто-то стёр черты, оставив только общий контур. Но самым страшным были глаза – пустые, светящиеся ровным синим светом, как экраны мониторов.

Коллектив. Те, кто служил «Мнемозине».

Один из защищавшихся – женщина в потрёпанной кожаной куртке – метнула что-то в ближайшее существо. Металлический цилиндр ударился о грудь нападавшего и взорвался вспышкой ослепительного света. Существо завыло – звук был нечеловеческим, как статический шум радио, усиленный в тысячу раз – и отшатнулось. Его тело начало распадаться на пиксели, но через секунду восстановилось, хотя контуры стали более размытыми.

– ЭМИ не работает! – крикнула женщина. – У кого ещё есть?

– Последний! – ответил мужчина справа, лысый, с татуировкой на шее. Он швырнул похожий цилиндр, но промахнулся. Граната ударилась о мостовую и покатилась к ногам третьего защитника – подростка лет шестнадцати с испуганным лицом.

Диего не думал. Думать было некогда. Он выбежал на площадь, схватил цилиндр и бросил его в центр группы нападавших. Взрыв накрыл всех пятерых сразу. Электромагнитный импульс ударил волной, заставив волосы встать дыбом. Существа завопили хором и начали рассыпаться, их тела превращались в облака светящихся частиц, которые медленно растворялись в воздухе.

– Бежим! – женщина схватила Диего за руку. – Они восстановятся через минуту. Давайте!

Они бросились в узкий проход между домами. Женщина бежала первой, явно зная путь. За ней – лысый мужчина, поддерживающий хромающего подростка. Диего замыкал группу, оглядываясь через плечо. Площадь за ними начала мерцать – признак того, что Коллектив собирается заново материализоваться.

Они петляли по переулкам минут десять, пока женщина не остановилась перед неприметной дверью, покрытой облупившейся краской. Она приложила ладонь к ржавой табличке с номером дома, и Диего услышал тихий щелчок – биометрический замок, замаскированный под обычную ржавчину. Умно.

– Внутрь, быстро.

Они спустились по лестнице в подвал. Здесь пахло сыростью, машинным маслом и чем-то ещё – запахом человеческого жилья. Тёплым, живым. Запахом, который Диего почти забыл за месяцы одиночества.

Подвал был больше, чем казалось. Несколько комнат, соединённых коридором. В одной стояли нары, в другой – стол с картами и оборудованием, в третьей – что-то похожее на лабораторию. И везде – люди. Диего насчитал человек пятнадцать. Они смотрели на него с любопытством и настороженностью.

– Кто ты? – женщина наконец отпустила его руку и повернулась лицом. Она была лет тридцати пяти, с короткими тёмными волосами и острыми чертами лица. Шрам тянулся от виска к подбородку – свежий, розовый. Глаза – карие, умные, испытующие. – И почему помог нам?

– Диего Вальдес. – Он решил не выдумывать. Ложь здесь не имела смысла. – Бывший архивариус проекта «Мнемозина». Помог, потому что потому что эти твари охотятся на всех, кто ещё помнит, каким был мир.

Женщина изучающе посмотрела на него, потом кивнула.

– Исабель Ривера. Нейролингвист. Вернее, была нейролингвистом, пока у нас ещё были университеты и гранты, а не охота на людей посреди города.

Она жестом велела ему следовать за собой и прошла в комнату с картами. Диего огляделся. На стенах – фотографии Буэнос-Айреса в разные эпохи. Старые, чёрно-белые, где проспекты были узкими и брусчатыми. Цветные семидесятых, с автомобилями и неоновыми вывесками. Современные, цифровые. И между ними – странные, те, которых не должно было быть. Город с невозможной архитектурой. Улицы, изгибающиеся в немыслимых направлениях. Здания, существующие одновременно в прошлом и будущем.

– Это всё реально? – спросил он, кивая на фотографии.

– Настолько, насколько вообще что-то реально сейчас. – Исабель налила себе воды из потрёпанной фляги и протянула Диего. – Мы называем их «версии». «Мнемозина» не просто меняет прошлое – она создаёт параллельные настоящие. Иногда они пересекаются с нашим миром. Видишь эту? – Она указала на фотографию, где небоскрёбы Пуэрто-Мадеро были сделаны из какого-то полупрозрачного материала, похожего на застывший свет. – Это версия, где Буэнос-Айрес стал технологическим хабом в начале двадцатого века. Они опередили Кремниевую долину на полвека.

– Я был в одной из таких версий, – сказал Диего. – Викторианский Париж. Там физика работает по законам квантовой механики.

Исабель присвистнула.

– Парижскую ветку? Ты везучий. Или безумно невезучий, не знаю. Большинство, кто туда попадает, не возвращаются. Их сознание не выдерживает. Там реальность слишком текучая. Ты как вернулся?

– Не знаю. Просто выбрал. Решил, что хочу вернуться сюда. И оказался здесь.

– Интересно. – Исабель задумчиво посмотрела на него. – Значит, твоя ментальная структура сохранила когерентность. У тебя есть якорь. Что-то, что держит тебя привязанным к этой версии реальности.

– Якорь? – Диего вспомнил слова профессора Монтальво из записи. – Я слышал это слово. В архивах говорилось о якорных точках – местах, которые «Мнемозина» не может переписать.

– Не только местах. – Исабель подошла к столу и развернула одну из карт. На ней был отмечен Буэнос-Айрес, испещрённый красными, синими и зелёными маркерами. – Якорем может быть что угодно. Место, память, человек. Даже объект. Всё, что обладает достаточной «информационной массой», чтобы сопротивляться перезаписи. Видишь красные точки? Это мы. Немодифицированные. Люди, чья память по какой-то причине не поддаётся манипуляции «Мнемозины».

– Почему? – Диего склонился над картой. Красных точек было мало – может, двадцать по всему городу. – Что в вас особенного?

– Мы задавались этим вопросом три месяца. – Лысый мужчина, который спасался с ними на площади, подошёл и протянул руку. – Хавьер Кортес, бывший военный хирург. Теперь занимаюсь изучением того, почему наши мозги не превращаются в кашу.

Диего пожал руку.

– И к каким выводам пришли?

– К странным. – Хавьер потёр лысину. – У всех нас есть общая черта: мы испытали сильный когнитивный диссонанс в детстве. Травму, которая заставила мозг создать защитные механизмы. У Исабель это была смерть близнеца – она долго не могла принять, что её сестра умерла. У меня – несчастный случай на операции, когда я был ещё интерном. У Мигеля, – он кивнул на подростка, который сидел в углу, – аутизм высокого функционирования. Его мозг изначально обрабатывает реальность не так, как у нейротипичных людей.

– Проще говоря, – встряла Исабель, – «Мнемозина» работает через коллективное восприятие. Она меняет общепринятую версию истории, и большинство людей принимает изменения, потому что их мозг привык доверять консенсусу. А мы – нет. Наш мозг научился сомневаться в «очевидном». Это делает нас устойчивыми.

Диего задумался. Его собственное детство было тяжёлым – отец-алкоголик, мать, рано умершая от рака. Он научился не доверять взрослым, создавать свой собственный мир в книгах и архивах. Может, это и было его защитой?

– Сколько вас? – спросил он.

– По всему миру? Не знаем. Связь нестабильна, но судя по тому, что удалось перехватить, возможно, несколько тысяч. – Исабель свернула карту. – Недостаточно, чтобы остановить процесс. Но достаточно, чтобы сохранить память о том, каким был мир.

– Я собираю узлы данных, – сказал Диего, решаясь. – Архивы с нетронутыми версиями истории. Уже нашёл два. Профессор Монтальво оставил координаты семи.

Исабель и Хавьер переглянулись.

– Монтальво, – медленно произнесла Исабель. – Эстебан Монтальво. Он исчез полгода назад. Мы пытались его найти – он был одним из немногих, кто понимал, что происходит на техническом уровне. Ты говоришь, он оставил узлы?

– Семь хранилищ по городу. В них – копии исходных архивов. Он сказал, что если собрать все, можно создать якорь. Точку сопротивления, которую «Мнемозина» не сможет переписать.

– Теоретически это возможно, – медленно сказала Исабель. – Если создать достаточно плотную «информационную массу», сконцентрированную в одной точке пространства-времени да, это может сработать. Как чёрная дыра для данных. «Мнемозина» не сможет её переписать, потому что гравитация информации будет слишком сильной.

– Поэтому Коллектив охотится на узлы, – добавил Хавьер. – Они знают о плане Монтальво. И пытаются уничтожить хранилища до того, как кто-то их соберёт.

– Тогда мы должны работать быстрее. – Диего достал ридер и показал карту с оставшимися пятью точками. – Мне нужна помощь. Один я не справлюсь.

Исабель внимательно изучила карту, потом посмотрела на него. В её глазах читалась оценка – не человека, а ресурса. Выживший смотрел на выжившего, взвешивая риски и выгоды.

– Хорошо, – наконец сказала она. – Но не только ради узлов. Если мы собираемся создать якорь, нужно понимать, что с ним делать дальше. Остановить «Мнемозину»? Замедлить её? Или использовать по-другому?

– По-другому? – Диего нахмурился. – Как?

– А что если она права? – Исабель скрестила руки на груди. – Что если наша история действительно настолько несовершенна, что заслуживает перезагрузки? Что если вместо сопротивления нужно направить процесс? Повлиять на то, какая версия победит?

Вопрос завис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Диего не знал ответа. Он видел альтернативные истории – викторианский Париж с квантовой физикой, средневековую Иберию с блокчейном. Они были другими. Возможно, лучшими в чём-то. Но имел ли он право стирать реальность миллиардов людей ради абстрактного «лучшего» мира?

– Не знаю, – честно признался он. – Но думаю, сначала нужно собрать узлы. Потом решим.

– Разумно. – Исабель кивнула. – Отдыхай. Завтра начнём. У нас есть транспорт и оружие. И главное – у нас есть карта территорий Коллектива. Будем обходить их зоны контроля.

Она показала Диего свободные нары в дальней комнате. Он рухнул на них, не раздеваясь. Впервые за долгое время чувствовал себя не совсем одиноким. Были другие. Немодифицированные. Те, кто помнил.

Засыпая, он слышал тихие голоса в соседней комнате. Исабель и Хавьер что-то обсуждали. Он различал отдельные слова: «якорь», «риск», «не доверять», «использовать».

Использовать? Его?

Но сон накрыл раньше, чем Диего успел додумать эту мысль до конца.

Ему снился город. Буэнос-Айрес, но не тот, что он знал. В этом городе здания росли как деревья, улицы текли как реки, а люди были сотканы из воспоминаний. И над всем этим висела огромная сеть – паутина «Мнемозины», связывающая все возможные версии реальности в один непостижимый узор.

А в центре паутины сидело нечто. Не паук. Не машина. Нечто другое.

И оно смотрело на него.

## Глава 5: Узлы времени.

Диего проснулся от запаха кофе. Настоящего кофе – не суррогата из жжёных корней, которым он перебивался последние месяцы, а того самого, с горьковатым ароматом и обещанием бодрости. Он открыл глаза и увидел Исабель, сидящую на краю соседних нар с двумя жестяными кружками в руках.

– Пей, пока горячий, – она протянула ему одну. – Это последние запасы. После этого переходим на цикорий.

Диего сел, взял кружку и сделал глоток. Кофе обжигал язык, но это была приятная боль – напоминание о том, что некоторые вещи ещё оставались неизменными. Хотя бы на вкус.

– Сколько я спал?

– Четыре часа. Больше нельзя – нужно двигаться. Коллектив активизировался после вчерашнего. Они прочёсывают район.

Исабель выглядела усталой, но собранной. Тёмные круги под глазами, но спина прямая, движения чёткие. Человек, привыкший работать на износ.

– Я изучила твои данные, – продолжила она, доставая планшет – старый, потрёпанный, с трещиной на экране. – Узлы Монтальво расположены не случайно. Видишь? – Она показала карту с семью точками. – Они образуют паттерн. Почти правильный семиугольник с центром в районе Пуэрто-Мадеро.

Диего присмотрелся. Действительно, если соединить точки линиями, получалась геометрическая фигура.

– Что это значит?

– Это значит, что Монтальво не просто прятал данные. Он создавал резонансную структуру. В квантовой физике информации есть концепция когерентных узлов – точек, где волновые функции разных реальностей интерферируют друг с другом. – Исабель говорила быстро, увлечённо, как профессор на лекции. – Когда ты собираешь узлы, они начинают взаимодействовать. Усиливать друг друга. Семь узлов в правильной конфигурации могут создать стабильную область, где «Мнемозина» теряет контроль.

– Но почему семь?

– Магическое число. – Она усмехнулась. – Шучу. На самом деле семь – это минимальное количество точек для создания устойчивой голографической структуры в семимерном информационном пространстве. Не спрашивай меня объяснять математику, я нейролингвист, не физик. Но Монтальво был гением в теории информации. Он знал, что делал.

Диего допил кофе и встал. Мышцы ныли после вчерашнего бега, но это было терпимо.

– Куда идём сначала?

– Узел номер три. Старый театр Колон. – Исабель свернула планшет. – Но сначала я покажу тебе кое-что. Ты должен понять, что такое узлы на самом деле. Не просто хранилища данных. Нечто большее.

Они поднялись на поверхность через запасной выход – люк в подвале соседнего дома. На улице было раннее утро, город только просыпался. Вернее, то, что от него осталось. Люди шли по своим делам, но двигались как лунатики – механически, не глядя друг на друга. Диего заметил, что у многих глаза были странными – не совсем пустыми, но и не совсем живыми. Словно кто-то убавил яркость в их взгляде.

– Модифицированные, – тихо пояснила Исабель. – Те, кого «Мнемозина» уже перезаписала. Они не знают, что мир изменился. Для них всё нормально. Возможно, они даже счастливее нас.

– Сомневаюсь, – буркнул Диего.

Они шли минут двадцать, петляя между улицами, избегая открытых пространств. Исабель вела уверенно, явно знала безопасные маршруты. В какой-то момент они свернули в узкий переулок, и Диего почувствовал странное ощущение – словно воздух стал плотнее, а звуки приглушённее.

– Чувствуешь? – спросила Исабель.

– Да. Что это?

– Граница узла. Мы входим в одно из мест, где реальность ещё не определилась. Смотри.

Они вышли на небольшую площадь, и Диего замер. Посреди площади стояло дерево. Обычное дерево, ничего особенного – может быть, платан или тополь. Но оно существовало одновременно в четырёх состояниях. В одной версии дерево было молодым, с ярко-зелёной листвой. В другой – старым, с искривлённым стволом и редкими ветками. В третьей – мёртвым, почерневшим. В четвёртой его вообще не было, только пустое место.

Все четыре версии накладывались друг на друга, создавая мерцающий, нестабильный образ.

– Это узел, – сказала Исабель. – Точка неопределённости. Здесь прошлое и настоящее ещё не схлопнулись в одну версию. «Мнемозина» пытается решить, какое дерево «правильное», но не может. Потому что все четыре версии равновероятны.

Диего подошёл ближе. Вблизи эффект был ещё сильнее – он видел, как кора дерева то гладкая, то шершавая, то вообще отсутствует. Ветки тянулись в разных направлениях в зависимости от того, на какую версию он фокусировал взгляд.

– Что произойдёт, если я прикоснусь?

– Не знаю точно. – Исабель пожала плечами. – Кто-то говорит, что ничего. Кто-то утверждает, что твоё наблюдение коллапсирует волновую функцию, и дерево примет одно состояние. А кто-то верит, что ты сам станешь частью суперпозиции и начнёшь существовать в нескольких версиях одновременно.

– Заманчиво, но не думаю, что стоит рисковать.

– Умный выбор.

Они обошли дерево по широкой дуге. Диего заметил, что земля вокруг узла тоже была странной – трава росла разными оттенками зелёного, некоторые камни на мостовой мерцали, как голограммы. Реальность здесь была хрупкой, как тонкий лёд над полыньёй.

– Таких мест становится всё больше, – продолжала Исабель, когда они вышли за пределы зоны искажения. – Сначала были единичные случаи. Потом десятки. Теперь сотни по всему городу. «Мнемозина» теряет способность поддерживать когерентность. Слишком много версий, слишком много вариантов. Система перегружена.

– Значит, она может дать сбой? Рухнуть?

– Может. Но что тогда? – Исабель остановилась и посмотрела на него серьёзно. – Если «Мнемозина» рухнет, все эти узлы схлопнутся хаотично. Представь: миллиарды версий реальности коллапсируют одновременно, случайным образом. Получится не знаю даже, как назвать. Онтологический хаос. Мир, где в одном квартале викторианская эпоха, в другом – каменный век, в третьем – что-то, чего вообще никогда не было.

– То есть мы выбираем между управляемой перезагрузкой и полным хаосом?

– Похоже на то.

Они молчали некоторое время, переваривая информацию. Диего думал о профессоре Монтальво. Что он планировал? Якорь должен был стабилизировать систему или разрушить её? Или дать третий вариант?

– Послушай, – заговорил он. – А что если узлы Монтальво – не просто защита? Что если это способ перепрограммировать «Мнемозину»? Заставить её выбрать конкретную версию истории вместо хаотичного перебора?

Исабель задумалась.

– Возможно. Если в узлах хранятся не только данные, но и код, алгоритм да, теоретически можно. Внедрить новую директиву в систему через резонансную структуру. Как компьютерный вирус, только для ИИ, переписывающего реальность.

– Тогда вопрос в том, какую версию истории закодировал Монтальво.

– Или дал ли он нам выбор, – добавила Исабель. – Может, финальный узел – это интерфейс. Место, где мы сможем решить сами.

Мысль была одновременно обнадёживающей и пугающей. Выбрать историю человечества. Определить, каким должно быть прошлое, чтобы настоящее стало лучше. Кто имел право на такое решение?

Они дошли до театра Колон к полудню. Здание было закрыто уже давно – с тех пор, как артисты начали забывать свои роли на сцене, а зрители – как они попали в зал. «Мнемозина» стирала культурную память быстрее всего остального. Искусство держалось на традиции, а традицию легко переписать.

Главный вход был заколочен, но Исабель знала служебную дверь. Внутри пахло пылью и забвением. Их шаги эхом разносились по пустым коридорам. Где-то наверху скрипели половицы – старое здание оседало, или реальность проседала, сложно было сказать.

– Узел должен быть в архиве театра, – сказала Исабель, сверяясь с планшетом. – Подвал, третий уровень.

Они спускались по узкой лестнице, и с каждым пролётом воздух становился холоднее. На стенах проступали афиши прошлых спектаклей, но даты на них менялись – то 1920-е, то 1970-е, то вообще годы, которых не было. «Севильский цирюльник» шёл одновременно в 1925-м и 2005-м. «Аида» – в 1888-м и 2018-м. История театра накладывалась сама на себя слоями, как палимпсест.

Архив был огромным – комната размером с небольшой ангар, заставленная стеллажами с коробками, папками, костюмами в чехлах. Здесь хранилась память о сотнях постановок, тысячах артистов. И где-то среди этого – узел Монтальво.

– Ищи что-то анахронистичное, – сказала Исабель. – Предмет, который не должен быть здесь по времени.

Они разошлись по разным сторонам помещения. Диего открывал коробки, перебирал папки. Программки спектаклей, фотографии, записи репетиций. Всё нормальное, обычное. Потом он наткнулся на сундук в дальнем углу. Старый, обитый кожей, с потускневшими латунными застёжками.

Но на крышке был логотип – современный, цифровой, явно не из той эпохи, когда сундук был сделан.

– Исабель! Здесь!

Она подбежала. Они открыли сундук вместе, и внутри обнаружили оборудование. Сервер, компактный, но мощный. Окружённый странной конструкцией из зеркал и кристаллов, расположенных в определённом геометрическом порядке.

– Квантовый резонатор, – прошептала Исабель. – Монтальво использовал не только цифровое хранение. Он закодировал данные в физической структуре пространства. Это это гениально. И безумно опасно.

Диего подключил ридер к серверу. Экран вспыхнул, и появилось сообщение:

– Что значит «изменит наблюдателя»? – спросил Диего.

– Понятия не имею, но звучит как то, чего стоит избегать.

Слишком поздно. Ридер уже начал загрузку. И в этот момент Диего почувствовал, как что-то меняется внутри него. Не физически – ментально. Его воспоминания начали вибрировать, резонировать с данными из узла.

Он вспоминал вещи, которые не делал. Помнил, как стоял на сцене Колона, играя Гамлета перед полным залом. Помнил овации, розы, брошенные к ногам. Но он никогда не был актёром. Никогда не играл в театре.

Или играл? В какой-то версии реальности?

– Диего! – голос Исабель был далёким. – Что с тобой?

Он видел её, но одновременно видел других людей. Артистов, режиссёров, костюмеров – все они существовали в архиве как информационные структуры, и теперь эти структуры соприкасались с его сознанием. Он был ими всеми одновременно. И собой.

Диего упал на колени, хватаясь за голову. Исабель схватила его за плечи.

– Дыши! Фокусируйся на настоящем! Ты – Диего Вальдес, архивариус, родился в Буэнос-Айресе, тебе сорок два года!