Павел Пялин ( PyAlliN)
Бабушка и говно

Глава

Бабушка и говно.

Микророман в одной сцене.

Тишина сегодня в доме была особого свойства – густая, тяжёлая, как бульон из старых обид. Она впитывала в себя звук шагов, шорох страниц, само дыхание. И вот эту тишину, этот устоявшийся миропорядок, внук разбил одним простым, отточенным как клинок, предложением.

– В этот раз я сделаю по-своему, бабушка.

Он сказал это не грубо. Скорее, констатируя факт. Как инженер, объявляющий о расчётах, не оставляющих места для споров. Но для неё это был не голос. Это был акт террора. Её вселенная, выстроенная на фундаменте беспрекословного «по-моему», дрогнула. Не «пожалуйста», не «можно я», не привычное для неё ворчание исподтишка. Прямота. Честность. Это было страшнее любого бунта. Это была декларация независимости.

Он не кричал. Не спорил. Просто констатировал. И в этой тихой прямоте была такая чудовищная сила, что старуха, восседающая в своём ворсистом троне-кресле, аж подалась вперёд. Воздух вокруг неё загустел, будто зарядился статикой вибрирующего, напряжённого нерва. Её мир, выстроенный на фундаменте беспрекословного «как я сказала», дал трещину. И трещина эта прошла прямо по её лицу, исказив знакомые черты в гротескную маску гнева.

Сначала наступила тишина, ещё более гулкая. Потом – взрыв.

– Что?! – вырвалось у неё сиплое, хриплое. – Да как ты смеешь?!

Но он уже не боялся. Страх сгорел в решимости. Это было видно по глазам. По спокойствию, с которым он в этот раз воспринял её первый выпад. И это было для неё невыносимее всего.

И никуда не годные бабушкины нервы вспыхнули. Не как спичка, а как огромная пороховая бочка. Не пламенем, а удушливым, едким дымом ярости. Её лицо – сеть морщин, похожее на карту забытых сражений, налилось тёмной кровью. Глаза, маленькие и острые, как щепки, вспыхнули нечеловеческим, древним огнём. Она не кричала. Она изрыгала. Слова, кипящие в горле дегтем и желчью.

– Вон! – прошипела она, и палец её, кривой от артрита, ткнул в сторону двери, как штык. – Чтоб глаз твоих наглючих тут не было! Вон! Вон!!! Иди… – она захлебнулась, ища самое сокрушительное, самое низменное слово, способное раздавить эту зарождающуюся волю. И, кажется, нашла. – Иди отсюда… – говно!

Слово повисло в воздухе. Материальное, вонючее, липкое. Не ругань даже, а некий ритуальный плевок. Попытка зацепить, низвести его, свести к чему-то презренному и незначимому. Оно не просто оскорбляло. Оно пыталось определить, классифицировать, низвести живого, мыслящего человека до статуса отброса, неодушевлённого продукта распада. Тактика стара как мир: если не можешь контролировать – унизь. Если не можешь понять и принять – уничтожь морально.*