Гастон Д'Эрелль
Домик у Туманного Глаза

Глава 1. Прибытие в Блэк-Пайнс

Дождь начался ещё за шестьдесят миль до Блэк-Пайнс. Серый, вялый, будто небо выжимало из себя последние слёзы перед долгой зимой. Я включил дворники, но они скребли по стеклу, как когти, не убирая воду, а размазывая её в мутную пелену. В машине пахло плесенью и старым табаком – остатки прошлой жизни, которую я пытался оставить в Портленде.

Машина – «Плимут Фьюри» 1969 года, чёрная, как гроб. Купил её на последние деньги после увольнения. Не потому что хотел, а потому что больше не мог смотреть на отполированные двери участка, за которыми шептались: «Морроу сошёл с ума. Сначала жена, потом рассудок».

Но я не сошёл с ума. Просто начал видеть то, что другие предпочитают не замечать.

Письмо пришло две недели назад. Простой конверт, без обратного адреса. Внутри – официальный запрос от шерифа округа Кроу-Хоул: трое молодых людей найдены мёртвыми в лесном домике. Признаки насильственной смерти – отсутствуют. Причины смерти – не установлены. Все трое – студенты университета Орегона. Приехали на выходные. Арендовали охотничий домик по объявлению в газете. Никаких врагов. Никаких долгов. И всё же – мертвы.

И три строчки внизу, написанные от руки:

«Они умерли от страха. Приезжайте, если ещё умеете смотреть в глаза ужасу».

Я не верю в совпадения. И уж точно не верю в случайные письма.

Когда указатель «BLACK PINES – 5 MILES» показался из тумана, я почувствовал, как что-то внутри сжалось. Не страх. Не тревога. Что-то глубже. Как будто город уже знал обо мне. И ждал.

Блэк-Пайнс оказался меньше, чем я думал. Две улицы, пересекающиеся под прямым углом, как крест. На главной – заправка, кафе «У Лидии», аптека с выцветшей вывеской и участок шерифа – одноэтажное здание из серого кирпича, похожее на бункер времён войны. Вокруг – сосны. Высокие, чёрные, плотно стоящие, будто стена. Лес не окружал город – он держал его.

Я припарковал «Фьюри» у обочины и вышел. Воздух был влажным, с запахом хвои и чего-то гниющего. Дождь прекратился, но туман висел низко, цепляясь за плечи.

В участке меня встретил сам шериф Рой Далтон. Мужчина лет пятидесяти, крепкий, с лицом, вытесанным ветром и недоверием. Его глаза – бледно-голубые, почти бесцветные – оценили меня с ног до головы.

– Вы Морроу? – спросил он, не подавая руки.

– Да.

– Слышал, вы в Портленде славу потеряли.

– Слышал, в Блэк-Пайнсе теряют больше, чем славу.

Он не улыбнулся. Просто махнул рукой: – За мной.

Он повёл меня не в кабинет, а на заднее сиденье патрульной машины.

– Домик в пяти милях отсюда. Лучше посмотрите сами, пока тело не увезли. Хотя… – он помолчал, – может, и не увезут.

– Почему?

– Потому что никто не хочет к ним прикасаться.

Дорога в лес была узкой, покрытой гравием. Ветви сосен нависали так низко, что царапали крышу машины. Тишина была неестественной. Ни птиц, ни насекомых. Только скрип колёс и глухое биение моего сердца.

Домик стоял на берегу небольшого озера. Точнее – пруда, покрытого зелёной плёнкой. Вода не двигалась. Даже ветер не трогал её.

– Это озеро Туманного Глаза, – сказал Далтон, не выходя из машины. – Местные его так зовут. Не спрашивайте почему.

Я вышел. Дом был старым, деревянным, с облупившейся краской и крыльцом, прогнившим по краям. Дверь приоткрыта.

– Я останусь здесь, – сказал шериф. – Вы туда один.

– Боитесь?

– Нет. Уважаю.

Я вошёл.

Внутри пахло пивом, потом и… ещё чем-то. Сладковатым, едким. Как будто в углу гнил цветок, но не земной.

Гостиная была заставлена дешёвой мебелью. На столе – три бутылки «Будвайзера», пачка сигарет «Мальборо», колода карт, разложенных в форме треугольника. Ни одной перевёрнутой.

На полу – три тела.

Они лежали не там, где обычно лежат мертвецы. Один – сидел в кресле у окна, лицо, обращённое к лесу. Второй – лежал на диване, руки сложены на груди, будто спит. Третий – стоял на коленях у камина, голова свисает вперёд, как будто молился.

Я подошёл ближе.

Никаких ран. Никаких синяков. Только лица – застывшие в выражении чистого, первобытного ужаса. Глаза открыты. Зрачки расширены до чёрных дыр. Губы дрожат даже сейчас, спустя два дня после смерти.

Я присел рядом с тем, что стоял у камина. На его шее – царапины. Но не от ногтей. От веток. Тонкие, глубокие, как от шипов.

– Они не боролись, – сказал я вслух. – Они даже не пытались убежать.

– Нет, – раздался голос за спиной.

Я резко обернулся. Далтон стоял в дверях.

– Они знали, что убежать нельзя.

– От чего?

Он не ответил. Просто посмотрел на меня – и в его глазах я увидел то, что редко видел у других: понимание. Он знал. Или, по крайней мере, догадывался.

– Их звали Джейсон, Марк и Томми, – сказал он. – Все трое – из одного братства. Поехали сюда, потому что…

– Потому что?

– Потому что в объявлении было написано: «Тихое место. Без людей. Идеально для тех, кто ищет ответы».

– Какие ответы?

– Не знаю. Но, видимо, они их нашли.

Вернувшись в город, я снял номер в мотеле на краю улицы. Назывался «Сосна и Звезда» – вывеска почти отвалилась. Номер 7. Кровать скрипела, в ванной капала вода, из радио доносился слабый треск. Но это было лучше, чем спать в участке.

Я разделся, достал из чемодана блокнот и ручку. Начал записывать:

Трое парней. Возраст – 19–21. Никаких признаков насилия. Позы – ritual? (намеренно?) Символы на стенах подвала (нужно вернуться). Лес – слишком тихий. Озеро – неподвижное. Шериф знает больше, чем говорит.

Я закрыл блокнот.

С тех пор как Анна умерла, я начал вести дневник. Сначала – чтобы не забыть детали. Потом – чтобы отличать реальность от сна. А теперь – чтобы убедить себя, что я ещё человек, а не тень, бредущая по краю бездны.

Анна…

Она исчезла два года назад. Просто вышла из дома и не вернулась. Нашли её машину у подножия горы Худ. В салоне – её пальто, раскрытая книга Роберта Говарда, и стакан с недопитым кофе. Никаких следов борьбы. Никаких записок. Только запах хвои.

Полиция закрыла дело через месяц. «Самоубийство», сказали. Но я знал: она не ушла сама. Её забрали.

И теперь, стоя у окна мотеля, глядя на сосны, я чувствовал то же самое. Здесь что-то живёт. И оно голодно.

Утром я вернулся в домик. Далтон не возражал – просто сказал: «Будьте до заката».

Подвал был сырым и тесным. Ступени скрипели под ногами. Внизу – запах земли и металла.

На стенах – резьба.

Не надписи. Не руны. Скорее – узоры. Ветви, сплетённые в спирали. Глаза, спрятанные в корнях. Звёзды, вросшие в древесину.

Я провёл пальцем по одной линии. Дерево было тёплым.

– Это не индейское, – прошептал я.

Индейцы не рисовали звёзд с восемью лучами. Такие звёзды – из старых книг. Из тех, что Анна читала перед исчезновением.

Я достал фотоаппарат – старый «Никон», купленный на барахолке. Снял несколько кадров. Вспышка отразилась в углу – и на мгновение мне показалось, что в тени мелькнуло что-то живое.

Я резко обернулся.

Пустота.

Но когда я поднял голову, на потолке – свежая царапина. Только что её не было.

Я вышел из подвала, захлопнув за собой дверь.

В гостиной – тишина. Но теперь она дышала.

Я подошёл к проигрывателю. На нём – пластинка. «The Doors – The End».

Я не помнил, чтобы она играла вчера.

Но игла стояла на последней бороздке. И пластинка всё ещё вращалась.

Я выключил её.

Тишина стала гуще.

Вернувшись в город, я зашёл в кафе «У Лидии». За стойкой – женщина лет сорока, с усталыми глазами и пучком седых волос, собранных в пучок.

– Кофе, – сказал я.

Она налила без слов.

– Вы новый? – спросила, наконец.

– На время. Расследую дело.

Она замерла.

– Про троих парней?

– Да.

– Не копайте, – сказала она тихо. – Это не ваше дело.

– Почему?

– Потому что лес выбирает. А вы… вы уже выбраны.

– Кто вы?

– Просто Лидия. Но я помню, как умирали другие.

– Какие другие?

Она отвернулась.

– Идите. Пока можете.

Вечером я сидел в номере, листая записи. Внезапно – звонок.

Я подскочил. Телефон в мотелях – редкость.

– Алло?

Тишина.

Потом – шёпот: – Вы слишком близко…

– Кто это?

– Он уже смотрит на вас…

Звонок оборвался.

Я выбежал в коридор. Номера по обе стороны – пусты. На стойке – никого.

Вернувшись, увидел: на зеркале – надпись, написанная паром:

ОНИ ЖДУТ

Я резко обернулся.

За окном – силуэт.

Высокий. Тонкий. Без лица.

Он исчез, как только я моргнул.

Ночью мне приснился лес.

Я шёл по тропе, которую не видел раньше. Ветви хлестали по лицу, но не больно – почти ласково. Впереди – свет. Не огонь. Не луна. Что-то… живое.

И голос. Не Анны. Глубже. Старше.

Ты пришёл. Наконец-то. Мы ждали тебя с тех пор, как пала звезда.

– Кто вы? – спросил я во сне.

Мы – лес. А ты – наш глаз.

Я проснулся в холодном поту.

На подушке – листок сосны.

Свежий.

На следующее утро я отправился в участок. Далтон сидел за столом, пил кофе.

– Вы плохо выглядите, – сказал он.

– Я видел его.

– Кого?

– Того, кто стоит за этим.

Шериф медленно поставил чашку.

– Вы не поверите, но… я тоже видел. Впервые – в 1958 году. Мне было двенадцать. Отец взял меня на охоту. Мы заблудились. И тогда… лес заговорил.

– Что он сказал?

– Он сказал: «Выбери – служить или исчезнуть». Отец выбрал служить. Я – тоже.

– Вы убивали?

– Нет. Я позволял.

– Почему теперь вызвали меня?

Он посмотрел прямо в глаза.

– Потому что лес хочет нового жреца. А вы… вы уже наполовину один из нас.

Я вышел из участка. Небо было серым. Ветер не дул.

Но в кармане куртки – что-то шевельнулось.

Я достал.

Это была маленькая деревянная фигурка. Вырезанная в форме глаза.

Я не брал её.

Но теперь она – моя.

Глава 2. Домик у озера Туманного Глаза

Я не спал всю ночь. Ни от кофе, ни от страха, ни даже от того проклятого деревянного глаза, который лежал на прикроватной тумбочке, будто присматривая за мной. Я просто лежал, глядя в потолок, слушая, как тишина в комнате становится плотной, как смола. Так бывает, когда ты уже не различаешь, где звуки внешнего мира, а где – стук твоего собственного пульса.

К утру я принял решение: вернуться в домик. Не как следователь. Как человек, который потерял слишком много, чтобы бояться ещё чего-то.

Рассвет в Блэк-Пайнсе – не событие, а медленное увядание ночи. Туман не рассеивается, он оседает, превращаясь в росу на ветвях, в капли на стёклах, в холод на коже. Я вышел из мотеля в шесть утра. Небо – серое, без единого просвета. На улице – ни души. Даже Лидия не открывала кафе.

«Плимут» завёлся с третьей попытки. Двигатель кашлянул, будто протестуя, но всё же подчинился. Я выехал на дорогу, ведущую к лесу. Сегодня я не стал ждать шерифа. Я ехал один – как и положено тому, кто идёт туда, где другие не смеют ступить.

Домик выглядел иначе при дневном свете. Не менее жутко – просто иначе. Если ночью он казался гробом, то сейчас – ловушкой. Его стены, вымокшие под дождём, будто впитывали свет, делаясь темнее окружающего леса. Озеро по-прежнему не шевелилось. Ни ряби, ни отражения. Только гладкая, маслянистая поверхность, в которую невозможно заглянуть, не почувствовав головокружения.

Я вышел из машины, захлопнул дверь. Звук прозвучал слишком громко. Слишком… человечески. Лес его не принял. Проглотил. И вновь – тишина.

На этот раз я не стал идти внутрь сразу. Я обошёл дом по кругу.

Сзади – поленница дров, аккуратно сложенная. На верхнем полене – свежий след топора. Кто-то рубил дрова недавно. Но зачем? Парни приехали всего на два дня. Они не собирались топить камин.

Я присел на корточки. Рядом с поленницей – следы обуви. Не три пары. Одна. Мужская. Размер десять. Но не шерифа. Его ботинки я запомнил – потрёпанные, с широкой подошвой. Эти – аккуратные, почти новые.

И ещё кое-что.

В грязи – отпечаток, похожий на лапу. Но не собаки. Слишком длинные пальцы. Слишком глубокие вдавленные когти.

Я провёл пальцем по краю следа. Земля была холодной. И влажной, хотя дождя не было с утра.

Внутри пахло по-прежнему – пивом, страхом и той сладковатой гнилью, от которой сводит челюсти. Тела убрали. На полу остались лишь белые контуры, нарисованные мелом. Но позы… позы всё ещё висели в воздухе, как призраки.

Я подошёл к креслу у окна – место первого парня. Джейсона. Я нашёл его имя в кармане куртки, которую оставил в машине шериф. Бумажник. Фотография девушки. Билет в кино на субботу. Никаких планов на понедельник.

– Что вы искали здесь? – прошептал я.

Никто не ответил. Но вдруг – скрип. Из подвала.

Я замер.

Подвал. Я не запирал дверь. Но и не оставлял её открытой. Я точно помнил: вчера я захлопнул её, когда вышел. С силой.

Теперь она приоткрыта на два дюйма.

Я достал из-за пояса револьвер – старый «Смит энд Вессон» калибра .38, последний артефакт моей службы. Патроны – все на месте. Но я знал: против того, что может быть внизу, пули бесполезны.

Я толкнул дверь.

Скрип стал громче.

Лестница вела вниз, в полумрак. Я включил фонарь. Луч дрожал в моей руке – не от страха, а от чего-то другого. От узнавания.

В подвале всё было так же: стены, покрытые резьбой, запах земли и металла, пол, усыпанный опилками. Но теперь – по центру – круг. Нарисованный мелом? Нет. Выжженный. Чёрный, с краями, похожими на обугленную кору.

В центре круга – три предмета.

Пачка сигарет «Мальборо». Зажигалка с гравировкой «J». И… письмо.

Я подошёл ближе, не переступая границу круга. Инстинкт. Не мой – чужой. Тот, что проснулся в глубине.

Письмо лежало лицевой стороной вверх. На конверте – моё имя. Чётко. Аккуратно. Как будто писал тот, кто знал, что я приду.

Я не тронул его. Не сейчас.

Вместо этого я осмотрел стены. Вчера я обратил внимание только на узоры. Сегодня – на детали.

В одном углу – дата: 1893. В другом – имя: Х. Блэквуд. И ниже – фраза на латыни: «Oculus nebulosus videt».

«Туманное Око видит».

Я знал латынь. Не отлично, но достаточно – Анна преподавала древние языки в колледже. Иногда она читала мне стихи Вергилия перед сном. Говорила, что в них спрятаны ключи ко всем тайнам мира.

– Ключи, – прошептал я. – Или замки?

Я вышел из подвала, держа письмо в руке. Не вскрывая. Просто чувствуя его вес. Его смысл.

В гостиной что-то изменилось.

Проигрыватель. Вчера я выключил его. Сегодня он снова работал. Та же пластинка. «The End». Но теперь игла стояла в самом начале. И голос Джима Моррисона звучал, как пророчество:

«This is the end…»

Я подошёл, выдернул шнур из розетки.

Музыка оборвалась.

Тишина ударила, как пощёчина.

И тут – голос.

– Ты не должен был приходить сюда.

Я резко обернулся.

В дверях стояла девушка. Лет двадцати пяти. В джинсах, старой куртке, с рюкзаком за плечами. Волосы – тёмные, мокрые от тумана. Глаза – большие, испуганные.

– Кто вы? – спросил я, не опуская револьвер.

– Эмили, – сказала она. – Я… я сестра Джейсона.

Я опустил оружие. Не полностью. Только чуть.

– Как вы нашли это место?

– Я читала его дневник. Он писал, что они едут к «озеру с глазами». Я не поняла тогда… но потом… – она запнулась, – я увидела, как тела увезли. И решила приехать сама.

– Это опасно.

– Мне всё равно. Я должна знать, что с ним случилось.

Она сделала шаг вперёд. Я заметил: её ботинки – те же, что и у того, кто рубил дрова. Значит, она уже была здесь. Возможно, ещё до меня.

– Вы были здесь вчера? – спросил я.

Она кивнула.

– Я приехала ночью. Спряталась в сарае. Боялась… что убийца вернётся.

– А вы не думали, что убийца – не человек?

Она посмотрела на меня. Не с насмешкой. С пониманием.

– Я думала… что это лес.

На мгновение между нами установилась странная связь. Не доверие. Но признание: мы оба знаем, что за этим стоит нечто большее, чем тройное убийство.

– Покажите дневник, – сказал я.

Она порылась в рюкзаке, достала тетрадь в клетку. Страницы были помяты, испачканы землёй.

Я начал читать.

28 октября. Решили ехать. Марк нашёл объявление. «Тихое место. Без людей. Идеально для тех, кто ищет ответы». Мы смеялись. Но внутри… чувствовал, что это важно. Как будто кто-то звал.

29 октября. Доехали. Дом странный. В подвале – рисунки. Томми говорит, это индейские. Но мне кажется… они слишком живые.

30 октября. Ночью услышал шёпот. Не из леса. Из озера. Оно сказало: «Вы избраны». Я не рассказал ребятам. Боюсь, они подумают, что я сошёл с ума.

31 октября. Они тоже слышат. Мы не можем уехать. Машина не заводится. Телефон молчит. А лес… лес смотрит.

Последняя запись – не закончена. Слово «смотрит» обрывалось на «смот…».

– Он писал это в Хэллоуин, – сказала Эмили. – В ночь, когда они умерли.

– А вы верите в призраков? – спытал я.

– Нет. Но я верю в то, что некоторые места… живут.

Мы вышли из дома. Солнце так и не появилось, но туман стал реже. Эмили села на ступеньки крыльца, обхватила себя за плечи.

– Почему вы здесь? – спросила она. – Вы не местный.

– Меня наняли. Чтобы расследовать.

– И что вы думаете?

Я посмотрел на озеро.

– Я думаю, что они не умерли от удушья, не от яда и не от удара. Они умерли, потому что увидели то, что нельзя увидеть и остаться человеком.

– Как ваша жена?

Я резко обернулся.

– Откуда вы знаете?

Она опустила глаза.

– В городе говорят. Говорят, вы потеряли её. Говорят, она тоже исчезла в лесу.

– Она не исчезла. Её забрали.

– Может, и этих забрали?

– Нет. Их выбрали.

Мы вернулись в Блэк-Пайнс вместе. Эмили отказалась ехать на попутке – сказала, что остановится в мотеле. Я не стал спорить. Её присутствие будоражило что-то во мне – не желание, не сочувствие. Воспоминание. Анна тоже приходила ко мне с вопросами. И тоже не боялась идти туда, куда я боялся заглянуть.

В участке Далтон ждал.

– Вы привели её сюда? – спросил он, увидев Эмили.

– Она имеет право знать.

– Право – не всегда мудрость.

Он отвёл меня в сторону.

– Она не должна быть здесь. Особенно сейчас.

– Почему?

– Потому что лес уже выбрал трёх. А если он решит, что нужно четверо… – он не договорил.

Вечером я вернулся в свой номер. На столе – свежая газета. «Орегон Трибьюн». Но сегодняшняя дата – 1958 год.

Я перевернул страницу.

На первой полосе – статья:

«Трое молодых людей найдены мертвы в лесу под Блэк-Пайнс. Причина смерти – не установлена».

Под заголовком – фотография. Трое парней. Их лица… такие же, как у Джейсона, Марка и Томми.

Я бросил газету. Сердце колотилось.

Я подошёл к зеркалу. В отражении – я. Но за моим плечом – тень. Высокая. Без лица.

– Хватит, – сказал я. – Покажись.

Тень не двинулась. Но в зеркале, на стекле, начала проступать надпись. Слово за словом, как будто писалось невидимым пальцем:

ТЫ УЖЕ ЗДЕСЬ

Я обернулся.

За спиной – пусто.

Но на полу – влажный след. Как от босой ноги. Идущей из ванной.

Я вошёл в ванную.

Зеркало над раковиной было покрыто конденсатом. На нём – новый рисунок. Не надпись. Символ. Тот же, что и в подвале. Глаз в корнях.

И под ним – дата: 1 ноября 1973.

Сегодня.

Ночью я не спал. Сидел у окна, держа в руках письмо. Наконец, вскрыл его.

Внутри – один лист. Без подписи. Без имени. Только текст:

Ты пришёл за истиной. Но истина – не ответ. Истина – выбор. Лес жил до тебя. Будет жить после. Но сейчас он просит: стань глазом. Или стань пищей. В полночь на берегу Туманного Глаза я покажу тебе оба пути. Не бойся. Ты уже не человек.

Я сложил письмо. Посмотрел на часы. 11:47.

Тринадцать минут до полуночи.

Я встал, надел куртку, взял револьвер и вышел.

Озеро встретило меня тишиной. Ни ветра. Ни криков птиц. Даже лягушки молчали.

Я подошёл к самой кромке воды.

– Я здесь, – сказал я.

Вода не ответила. Но через мгновение – в центре озера – всплеск. Не от рыбы. От чего-то большего.

Поверхность заколебалась. Не волнами. Узорами. Сначала – спираль. Потом – глаз. Тот самый, что я видел в подвале, в зеркале, в письме.

И голос. Не из воды. Из головы.

Смотри.

Передо мной – видение.

Анна. Она идёт по лесу. Не боится. Улыбается. За ней – тени. Они не хватают её. Они сопровождают. Как свита.

Она подходит к озеру. Снимает пальто. Заходит в воду. И… исчезает. Не тонет. Просто растворяется. Как туман.

– Почему ты показал мне это? – спросил я.

Потому что она не умерла. Она стала частью. И ты можешь быть рядом с ней. Навсегда.

– Это ложь.

Это выбор.

Из воды поднялась фигура. Не Анна. То, что её заменило. Высокое, с ветвями вместо волос, глазами – как у озера. Оно протянуло руку.

– Возьми, – прошептало оно голосом моей жены. – И забудь боль.

Я поднял револьвер.

– Нет.

Фигура исчезла. Озеро стало гладким.

Но на берегу, у моих ног, лежало кольцо. Золотое. С гравировкой: «Всегда твоя, А.»

Я поднял его. Оно было тёплым.

Когда я вернулся в мотель, в номере меня ждала Эмили.

– Вы куда пропали? – спросила она. – Я стучала. Боялась…

– Прогуливался, – сказал я, пряча кольцо в карман.

Она посмотрела на меня. В её глазах – не страх. Понимание.

– Вы тоже видите их, правда?

– Да.

– Тогда вы знаете: мы не можем просто уехать.

– Нет. Мы должны закончить то, что они начали.

Она кивнула.

– Я останусь с вами.

Я хотел сказать «нет». Хотел отправить её обратно в город, в безопасность. Но знал: она уже не в безопасности. Ни она. Ни я.

Лес выбрал нас обоих.

Глава 3. Молчание местных

Утро началось с того, что Эмили исчезла.

Я проснулся в семь, а её уже не было в кресле у окна, где она сидела до рассвета. На подушке – записка, написанная карандашом:

Пошла искать правду. Не волнуйтесь – я знаю, что делаю. Встретимся в библиотеке в полдень.

Я смял записку и бросил в мусорное ведро. Не потому что злился. А потому что понимал: она права. Мы оба знаем, что бежать бесполезно. Лес не отпускает тех, кого он отметил.

Я умылся, выпил чёрный кофе из термоса и вышел на улицу. Блэк-Пайнс был по-прежнему тих. Но теперь тишина казалась притворной – как будто город затаил дыхание, наблюдая, как мы танцуем на краю пропасти.

Первым делом я отправился в участок. Шериф Далтон сидел за столом, читая бумажку. На лице – ни удивления, ни гнева, когда я вошёл.

– Она ушла, – сказал я.

– Значит, выбрала путь, – ответил он, не поднимая глаз.

– Какой путь?

– Тот, что ведёт к Блэквудам.

– Кто они?

– Те, кто жил здесь до нас. До белых. До дорог. До закона.

– И что они сделали?

– Они посадили лес.

Я уставился на него.

– Вы говорите, будто лес – растение.

– А разве нет? Только не такое, как другие. Оно растёт не вверх. Оно растёт внутрь. В разум. В память. В сны.

– Вы верите в это?

– Я не верю. Я служу.

Он поднял глаза. В них – усталость веков.

– Вы думаете, я хочу быть шерифом этого проклятого городка? Я мечтал быть учителем. Но отец сказал: «Кто-то должен охранять границу». И я охраняю. Уже тридцать лет.

– Какую границу?

– Между тем, что внутри леса… и тем, что снаружи. Только теперь… граница рушится. И вы – последний шанс её восстановить.

– Или стать новой границей?

Он кивнул.

– Вы понимаете. Это хорошо.

Я пошёл в кафе. Лидия уже открыла. За стойкой – двое мужчин в рабочих комбинезонах. Они умолкли, как только я вошёл.

– Кофе, – сказал я.

Лидия налила, но не поставила чашку на стойку. Держала в руках, глядя прямо в глаза.

– Она пошла к старой школе, – сказала тихо. – Там библиотека. Но будьте осторожны. Книги там… не просто книги.

– Что вы имеете в виду?

– Некоторые из них… читают вас.

Один из мужчин фыркнул. Второй опустил голову. Оба поскорее расплатились и вышли, не глядя на меня.

Я сел за стол у окна. Кофе был горьким, с привкусом гари.

– Почему вы помогаете мне? – спросил я.

– Потому что вы не первый, кто приходит сюда с вопросами. Но вы – первый, кто слушает.

– Что случилось с другими?

– Они остались. В лесу. В озере. В стенах.

– А ваша очередь?

Она усмехнулась.

– Моя очередь была в 1947 году. Я выжила… ценой молчания. Но вы… вы не молчите. Вы – трещина в стене. Через вас что-то может войти. Или выйти.

– Вы боитесь меня?

– Нет. Я боюсь того, что вы пробудите.

В полдень я подошёл к зданию старой школы. Оно стояло на окраине города, за железнодорожными путями, которые давно не использовались. Кирпичи покрыты мхом. Окна – заколочены, кроме одного на втором этаже. Там – слабый свет.

Я поднялся по ступеням. Дверь оказалась не заперта.

Внутри – пыль, запах бумаги и затхлости. Лестница скрипела под ногами. На втором этаже – дверь с табличкой: БИБЛИОТЕКА.

Я вошёл.

Эмили стояла у дальней стены, листая огромный том в кожаном переплёте. Комната была странной: не похожей на школьную библиотеку. Скорее – на храм. Полки стояли не рядами, а кругами. В центре – стол, покрытый картами. На стенах – портреты. Люди в старомодной одежде. Все – с одинаковыми глазами. Холодными. Пустыми.

– Ты нашла что-нибудь? – спросил я.

– Больше, чем хотелось бы, – сказала она, не отрываясь от книги.

Я подошёл. На странице – рисунок. Тот же символ: глаз в корнях. Рядом – описание на латыни и английском:

«Oculus Nebulosus – древний очаг, где небесное семя упало в землю человеческого страха. Те, кто слышат зов, приходят добровольно. Их души становятся корнями нового дерева. Их плоть – почвой. Их память – туманом».

– Это безумие, – сказал я.

– Нет. Это ритуал, – ответила Эмили. – Каждые сорок лет лес требует троих. Не для смерти. Для преображения.

– Почему трое?

– Потому что трое – устойчивая форма. Треугольник. Глаз. Семя.

Она показала на карту на столе. Это была не географическая карта. Это была схема леса. С центром – озером Туманного Глаза. От него – лучи, идущие к трём точкам. Одна – домик. Вторая – старая церковь. Третья… мотель, где я остановился.

– Мы уже внутри, – прошептала она.

Мы провели в библиотеке два часа. Эмили читала вслух из старых журналов, дневников, газет.

– В 1932 году – трое членов секты «Сыновья Туманного Глаза» погибли в том же домике. – В 1893 – трое геологов, искавших золото. Исчезли без следа. – В 1853 – трое первопроходцев. Их тела нашли у озера. Все – с открытыми глазами.

– Это не убийства, – сказал я. – Это… посвящения.

– И теперь настала наша очередь.

– Нет. Наша – остановить это.

Она посмотрела на меня.

– Ты всё ещё думаешь, что можешь победить лес?

– Нет. Но я могу сжечь его дотла.

– А Анна? Ты сожжёшь и её?

Я замолчал.

Когда мы вышли из школы, солнце уже клонилось к закату. Небо окрасилось в багровый оттенок, как будто небо истекало кровью. На улице – ни души. Даже Лидия закрыла кафе.

– Пойдём ко мне, – сказал я. – Ночью здесь небезопасно.

– Ты боишься за меня?

– Я боюсь, что ты уйдёшь туда, куда я не смогу последовать.

Она улыбнулась – горько, но искренне.

– Ты уже последовал. Просто ещё не понял.

В мотеле я заварил кофе на примусе. Эмили сидела на кровати, сжимая в руках старую фотографию.

– Это Джейсон, – сказала она. – Мы с ним были близки. Не как брат и сестра. Как… души. Он всегда чувствовал, что за пределами этого мира есть что-то большее. Говорил, что слышит музыку, которой нет.

– Я тоже слышу, – сказал я.

– Что?

– Тишину. Но это не тишина. Это дыхание.

Она подняла на меня глаза.

– Ты думаешь, он страдал?

– Нет. Думаю, он был свободен. В последний момент.

Мы замолчали. За окном – ветер. Впервые за всё время – настоящий ветер. Он шелестел ветвями, как будто лес говорил на языке, который я почти понимал.

– Ты знал Анну? – спросила Эмили.

– Это было… до всего. Она была профессором. Умной. Строгой. Но в её глазах – всегда был свет. Даже когда она читала Лавкрафта. Особенно тогда.

– Почему она пришла сюда?

– Она искала оригинал манускрипта «Некрономикона» – не ту фальшивку, что издают под именем Альхазреда, а настоящий текст, который, по слухам, хранится у потомков Блэквудов.

– И нашла?

– Думаю, да. Но вместо книги… она нашла голос.

Ночью я не спал. Эмили уснула на кровати, свернувшись калачиком. Я сидел у окна, держа в руках кольцо Анны.

Вдруг – стук.

Тихий. Но настойчивый.

Я вышел в коридор.

У двери напротив – мальчик. Лет десяти. В пижаме. Босой.

– Вам что-то нужно? – спросил я.

Он молча протянул мне конверт.

– От кого?

Он не ответил. Просто повернулся и ушёл. Его шаги не скрипели на полу. Как будто он не касался земли.

Я открыл конверт. Внутри – листок, на котором было написано:

Ты можешь увидеть её. Но только если отдашь своё имя. Подумай: что дороже – память или правда?

Я смял письмо. Вернулся в комнату.

Эмили спала. Но на её лбу – свежая царапина. Тонкая, как от ветки.

Я подошёл ближе. На царапине – капля смолы. Тёмной. Липкой. Пахнущей озоном.

Я осторожно снял её пальцем.

Смола была тёплой.

Утром Эмили проснулась с лихорадкой.

– Мне приснилось, – сказала она, дрожа, – что я стою у озера. А из воды выходит Анна. Она говорит: «Скажи ему – не ищи меня. Я уже не та, кем была». И потом… она плачет. Но слёзы – из коры.

– Ты не должна ходить во сне туда, – сказал я.

– Я не ходила. Она пришла ко мне.

Я помог ей встать. Её рука была горячей. На запястье – ещё один символ. Вырезанный не ножом. Самой кожей.

– Лес помечает нас, – прошептала она.

Мы отправились к шерифу. Далтон ждал. За его столом – старик. Высохший, с лицом, как кора. Глаза – мутные, но пронзительные.

– Это мистер Хейзен, – сказал Далтон. – Владелец домика.

– Я не виноват, – сказал Хейзен, не глядя на нас. – Я только сдал его. Как просили.

– Кто просил? – спросил я.

– Не знаю. Пришёл человек. Оставил деньги. Сказал: «Трое приедут. Пусть будут». Я не спрашивал.

– А когда это было?

– В Хэллоуин. Ровно в полночь.

– Кто-то стучал в вашу дверь в полночь? – усмехнулся я.

– Нет. Он уже был внутри. Ждал.

Я посмотрел на Далтона.

– Вы знали?

– Я знал, что это случится. Не когда. Не как. Но знал.