Сергей Адодин
Человек с мешком

Повесть.

Иван остановился перед Горынычем и сам

тоже долго и внимательно смотрел на него.

– Шпана, – сказал Иван. – Я тебя сам съем.

В.М. Шукшин

Глава первая

Юрий Мотылёв сидел перед ноутбуком, глядя сквозь чистое поле текстового документа с мигающим курсором. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. За окном догорал октябрь, а подписывать в печать нужно будет уже весной. Издатель не побеспокоит ещё только пару месяцев, но дельные мысли так и не приходили, хоть и лежал немым упрёком перед глазами распечатанный план будущего «Мира наоборот».

Главный герой повести, серафим, тяжело переживает свою беспомощность после великой катастрофы, в результате которой всё перевернулось с ног на голову. Большая часть небесного воинства перешла на сторону вернувшего себе имя Люцифера, а несогласных заточили в плоть и выслали на Землю. Все люди погибли, но их души, по большей части, подчинились тьме и заняли своё место в новом вселенском порядке. Теперь они – суровые стражи планеты, надсмотрщики и экзекуторы. Бог со своими угодниками находился где-то в недосягаемом месте. Вот только где? На этот вопрос Мотылёв ответа пока не знал и ещё не придумал, что за катастрофа такая случилась и как это увязать с идеей Божьего всемогущества. Вывернуть так, что всё дело – в свободе воли? Может ли Господь сотворить такой камень, поднять который Ему окажется не под силу? А если этот камень – личность? Выберет Бога – камень поднят. Не выберет – останется лежать. Безмолвная планета, как у Льюиса, заблокированная сторонниками тьмы. Как прорвать эту блокаду и воссоединиться с Создателем? А ещё для ангелов остаётся нерешённое дело – достучаться до людей. А то и до ангелов падших, хотя, в этой реальности падшими считаются именно поборники владычества Творца во всей Вселенной…

Нехороший мир, жуткий. Но, хотя бы, с надеждой на свободу и любовь, а не как у Марлона Джеймса в его «Семи убийствах» под регги Боба Марли. Та книга покоробила Юрия своей безжалостностью к читателю, хоть и полностью оправдала «Букера», полученного автором на той неделе.

Но каким бы ни был лор «Мира наоборот», а дальше изложенной издателю идеи, дело с мёртвой точки не сдвигалось. Так и просидел Мотылёв за столом последнюю неделю, временами проверяя банковское приложение – вдруг на карту капнула денежка с электронных изданий предыдущих книг. И всё мялся: не попытать ли счастья, устроившись журналистом? Уж там, поди, нет творческих мук. Получай себе бестолковые задания от редактора, да лей воду во славу Посейдона. Пусть неинтересно, зато есть зарплата и премиальные. Вот только придётся прогибаться под начальство, а с начальством Юрий ладил плохо.

Взять, к примеру, его последнее место работы – педуниверситет, где он вымучивал историю русской литературы. Египетские боги! Все эти вечные придирки деканата, нескончаемые головомойки от завкафедрой, ленивые студенты, угрожающие жалобами, если не поставишь пятёрку… И ведь жаловались! А за что ставить, если многие мало того, что пропускали лекции, так ещё и на зачётах обнаруживали огромные пробелы в знаниях? Самые способные из них путали Глеба Успенского с Эдуардом и Михаилом, а Николая Некрасова с Андреем – автором «Приключений капитана Врунгеля». Впрочем, за одно только знание этих имён уже можно смело ставить выше двойки. Спортсмены же буквально читали по слогам, и, если вообще не спали на занятиях, следили за текстом при помощи линейки. Линейки, дорогие граждане! Но только попробуй поставить тройку! Хоть с бубном пляши перед студентами, а читать они не желают. Не заинтересуешь их ни красивейшим слогом Тургенева, ни своеобразной манерой выражения мысли Чехова и его сотворчеством с читателем. Да каким таким сотворчеством? Напрягаться же надо, думать. Вот если б сюжет навороченный, да от Тарантино, тогда да, возможно. Сидят болванчиками, скучают, да обмениваются мемами. А пресловутому начальству лишь бы успеваемость держалась на высоте, потому как смена ректоров, рейтинг вуза, сокращения и вопросы финансирования – всё это куда важнее, чем то, что студенты выпускаются пустоголовыми. В итоге контракт со строптивцем, который за обещанную пятилетку так и не написал свой диссер, не продлили, и он остался без работы. Скотство…

Мотылёв поморщился, глядя на захламлённый стол. Бумажки, флешки, наушники, распечатанные письма, стопки книг, утренний аспирин, кости сушёной камбалы, открывалка и пивные крышки немым укором призывали к уборке.

– А вас никто и не спрашивал, – буркнул Юрий, скребя колючий подбородок. – Валяйтесь молча. Но кости, всё же, смахнул в ладонь и отнёс на кухню-свинарник.

– Президент Сирии Башар Асад совершил необъявленный визит в Москву, во время которого… – донеслось сверху. Это глухая бабка этажом выше опять врубила телек на всю катушку.

– Можно подумать, кому-то это не резиново, – проворчал он, постучав по батарее ножом. Вымыть бы тарелку из-под гречневой каши, пока не засохла, но это успеется. Холодильник дохнул безнадёгой – пиво было допито ещё вчера.

– Змеиное молоко! – выругался Мотылёв, бухнул в кипяток дешёвого кофе прямо из банки и какое-то время дул на скорбное пойло, уныло созерцая домашнюю разруху. Хотелось что-то сделать и гордо сказать миру – видишь, какой я? Над обеденным столом висела шикарная венецианская полумаска чёрного цвета. На её лбу, словно фурункул, алело пятно. Юрий попытался вспомнить, кто ему её подарил, затем примерил на себя личину и какое-то время смотрел сквозь глазные прорези на новенькую репродукцию картины Крысолова в арлекинском костюме.

«Всегда платите ведьмакам и гамельнским флейтистам», – сделал он глубокомысленный вывод, вернулся со скорбным пойлом к ноутбуку, но отвлёкся на разбор папки с фотографиями. Пора уже выбрать что-то новое для местночтимого журнала, где традиционно печатались все члены областного объединения Союза писателей: от пары-тройки хороших до всех остальных. Сам Мотылёв причислял себя к хорошим. Ведь он издавался не за собственные или спонсорские средства, а имел контракт с неплохим издательством. Двадцатитысячные тиражи считались более, чем приличным достижением, поскольку даже сам Хулиган-Сорокан, как звала его за глаза писательская братия, печатал на деньги организации не больше тысячи загубленных экземпляров, которые затем раздавал всем желающим и не очень. Филипп Рудольфович слог имел вязкий и эпилептический, как у Достоевского, но глубиной последнего председатель прихвастнуть никак не мог. Сюжеты немногочисленных рассказов и трёх повестей и вовсе носили неприкрытый характер художественного заимствования. Поговаривали даже, что в своё время место председателя скучный Бригель получил только благодаря двоюродному брату – важной министерской шишке.

Близилось очередное переизбрание, и Юрий иногда мечтал попасть на это насиженное место, но за него бы проголосовал разве что посредственный поэт Веня Лелин со своей зазнобой Беатрисой Тишечкиной, тихой девицей, под стать фамилии, недавно принятой в ряды Союза. Её сказки были неплохи, напоминая своим выспренним стилем Телешова, а доходчивыми художественными приёмами – Мамина-Сибиряка. Один только Веня относился к эксцентричному тридцативосьмилетнему писателю с теплотой. Остальные же с тех пор, как недавний «подающий надежды молодой человек» стал издавать одну книгу за другой, надулись и за спиной считали его высокомерной выскочкой.

Разбирая завалы жёсткого диска, Мотылёв наткнулся на папку с отсканированными фотографиями из детского альбома, с которым так и не захотели расставаться родители. Все сканы заставили его счастливо улыбаться. Кроме одного. На нём была запечатлена старшая группа детского сада «Родничок». Сам Юрка, одетый в кофточку с забавной обезьянкой, с хитрым прищуром обнимал за плечи голубоглазую Илонку Огнёву, обладательницу двух коротких косичек. Рядом сидел на корточках расстроенный Мишка Петрусёв, обиженный на Юрку из-за Илонки. Надув губы, он смотрел не в объектив, а куда-то в сторону.

Мотылёв засопел. Мишка и Илонка погибли по нелепой случайности, утонув в реке на даче у Илонкиных родителей. Петрусёвы и Огнёвы дружили между собой, и в тот роковой весенний день отмечали чей-то день рождения. Дети сначала играли на виду, а потом пропали. Хватившись, родители прочесали окрестности и опросили соседей. Кто-то видел, как Илона и Миша, нарушив запрет, шли в сторону речки с жестяным красным ведёрком. Само ведёрко нашли среди спутанных корней ясеня над обвалом невысокого берега. А ребят – нет. Тел милиция так и не нашла, но надежды, что дети выжили после падения в ледяную воду, не было. Для воспитанников детского сада случившееся стало потрясением. Для Юрки – горем, невосполнимой потерей двух друзей. Они снились ему каждую ночь – всегда вместе, и никогда по отдельности. В этих снах Мотылёв снова становился маленьким, и погружался в детство, наполненное солнечным светом, бабочками и беззаботными играми с Илонкой и Мишкой. Сны ни разу не повторялись, и не содержали моментов из прошлого. Таким образом, его друзья как бы продолжали жить полноценной жизнью и терпеливо дожидались, когда Юрка-затейник снова придёт к ним. И он последнее время наскоро пролистывал очередной пустой день лишь затем, чтобы дождаться ночи.

Внезапно ощутив усталость от мерцания монитора, Юрий тихо продекламировал:

– Где вы, мои друзья, вы, спутники мои?

После чего прилёг на засаленный диван и, поглазев какое-то время на старинные часы в виде домика с башенкой, провалился в сон.

Глава вторая

Мощные столбы берёз напоминали древних замерших великанов, притворившихся деревьями. Казалось, они наблюдают за ним и оценивают, стоит ли посвящать несмышлёного мальчишку в свою тайну. Стылый ветер слегка тронул ветви, пока ещё лишённые листвы, и те чуть вздохнули, покачнувшись.

«Почему они вздыхают? Будто кто-то шепчет» – удивился, было, Юрка, но потом всё понял, увидев висящее на сломанной ветке красное ведёрко. В него из небольшой ранки в стволе сочился, капля за каплей, сок, стекая по щепке. Юрке стало жалко берёзу, и он вынул обломок, отбросив его в сторону. Сок продолжал выступать из глубокого пореза. Чем же залепить его? Рука нащупала в кармане болоньевой куртки пластики жвачки. Любимая апельсиновая. Разжевав сразу три, Юрка отыскал выброшенную щепку, сломал пополам и вставил внутрь ранки, после чего с некоторым сожалением залепил жвачкой, ведь она всё ещё была сладкой.

Великаны одобрительно затрещали. Отступив на шаг, Юрка задрал голову и сказал им:

– Не беспокойтесь, я никому вас не выдам.

Услыхав сзади шаги, он обернулся и увидел Илонку с Мишкой. Илонка была вся красная. Так случалось, когда она спорила с кем-либо. Её хорошенькую головку украшала белая вязаная шапочка с помпончиком. Юрке он нравился, а Илонка почему-то его стеснялась.

– Здорово, Юрка! – сказал Мишка, играя складным ножиком, который подарил ему дядька, вернувшийся недавно с армии. – Ты зачем всю мою кострукцию сломал?

– Конструкцию, – поправил Юрка. – Просто деревья… им, ну…

Затем он бросил быстрый взгляд на берёзы, вспомнил своё обещание и добавил:

– Да тут уже много сока. На всех хватит.

И в доказательство предъявил ведёрко, где было чуть больше половины. Мишка скорчил кислую мину, но ничего не сказал.

– Юра, ты где был? – тихо спросила Илонка. – Я думала, ты раньше придёшь.

Пока Юрка обдумывал, что ответить в своё оправдание, Мишка осмотрел берёзу, понюхал залепленную ранку и сказал:

– Про жувачку это ты здорово придумал, но свечка лучше.

– Ага, свечка! А где я тебе её возьму? Да и на холоде она твёрдая и не лепится! – ответил Юрка.

– А вот и лепится! – заспорил Мишка.

– Давайте лучше сок пробовать, – остановила Илонка мальчишек.

– Холодный, простудишься ещё, – хмуро буркнул Юрка.

– Ты как моя мама, – усмехнулся Мишка, подбрасывая ножик в руке, – она тоже всё время так говорит, а сам вообще без варежек ходишь.

– Да? А кто их потерял? Сам же их и посеял! – возмутился Юрка.

– Я же их за резинку повесил на забор, пока ты снежки лепил. Я не виноват, что ты про них забыл, – нахмурился друг.

И тут появился этот дядька. Не старый, не более двадцати, одетый в модную «Монтану». В шарфе, повязанном как галстук, без шапки. Его светлые волосы были зачёсаны назад. Дядька вышел из-за той самой берёзы, которую только что вылечил Юрка.

– Приветствую вас, молодые люди! – произнёс он до тошноты приятным голосом.

– Здрасьте! – сказали Илонка с Мишкой.

– А Вы кто? – поинтересовался Юрка.

– Моя фамилия Францов. А зовут меня Львом. У меня тут дача недалеко, – он махнул рукой в сторону, – сразу после Огнёвых и Петрусёвых.

– Это наши родители! – сообщила Илонка, поправив шапочку. Мишка важно кивнул.

– Так мы соседи! – обрадовался парень. – Дайте-ка угадаю… Вас, сеньорита, зовут Илоной, а Вас, мой юный кабальеро, зовут Михаилом, верно?

– Ага! – сказал Мишка. – А кто это – Кавалера?

– Кабальеро. Это по-испански рыцарь. Сразу видно, что Вы, мой юный друг, серьёзный мужчина, готовый защищать даму своего сердца с оружием в руках, – сообщил Лев, указывая на перочинный ножик.

На «даме сердца» Юрка недовольно закусил губу.

– Да какое это оружие? – засмущался Мишка, пряча складник за спину. – Так, ерунда.

– Ну, не скажите! – возразил Францов, назидательно подняв указательный палец. – Даже небольшой клинок в руке бесстрашного воина способен на многое.

– А Вы что, настоящий историк? – недоверчиво поинтересовался Юрка. – У меня дядя учитель истории в школе, он тоже много всякого знает.

– Да нет, что Вы, мой маленький друг? Я всего лишь детский парикмахер. История – это только моё пасатьемпо, увлечение, – отозвался парень.

– И совсем я не Ваш друг, – еле слышно пробормотал Юрка, но его перебила Илонка.

– А разве дяди парикмахеры бывают? Меня только тёти стригли, – удивилась она, округлив синие глаза.

– Бывают! – выпалил Мишка. – В нашей парикмахерской один дядя работает, только он немолодой уже, я у него уже стригся два раза.

– Борис Александрович? – оживился Францов. – Так это как раз мой учитель! Это он придумал стрижку «Теннис», если хотите знать!

– Я только под канадку стригусь, – заскучал Мишка.

– А хотите, я покажу вам свою коллекцию старинных сабель и шпаг? – неожиданно спросил Лев.

– Настоящих, что ли? – раскрыл от удивления рот Мишка, перестав крутить в руке свой ножик.

– Самых, что ни на есть! – просиял парикмахер. – Ну, что, идём?

– Да! – чуть не выкрикнул Мишка.

А Илонка брезгливо высунула язык:

– Бе! Какие-то сабли дурацкие…

Францов хитро взглянул на Илонку и торжествующим голосом сказал:

– А ещё у меня есть, – тут он выдержал эффектную паузу, – настоящий кукольный театр!

– Кукольный театр? – выдохнула Илонка.

– Ага! – довольно кивнул парень.

– Свой собственный?

– Верно! – театрально взмахнул рукой парикмахер. Парикмахер ли? Уж больно много он таил в себе сюрпризов. Юрка начал подозревать, что дядька просто выдумщик и фантазёр.

– В моей коллекции есть Мальвина с красивыми голубыми волосами, Дюймовочка в натуральную величину, Герда с северным оленем…

– А они на верёвочках? – перебила его Илонка.

– Само собой, сеньорита! – ласково ответил Францов, почесав кончик носа. – И Вы могли бы самостоятельно поуправлять ими, если, конечно, Вам это интересно.

– Конечно, интересно! – запрыгала Илонка, захлопав в ладоши. – А когда можно всё это увидеть?

– Да хоть сейчас, мои юные друзья! – обрадовался владелец сказочных богатств.

– А как твоё имя? – наконец обратился Лев к Юрке.

– Это Юрка, наш лучший друг! – с готовностью ответил Мишка. – Мы с ним в один садик ходим.

– А ты любишь холодное оружие? – поинтересовался парикмахер.

– Не очень, – признался Юрка.

– А куклы тебя интересуют?

– Не-а, – мотнул головой Юрка.

Похоже, что дядька совсем не огорчился такому ответу. Бодрым голосом тот рассудил, что в таком случае лучшему другу Илонки и Мишки будет на его даче скучно и предложил подождать друзей у Огнёвых.

– Это не займёт много времени, – заверил парикмахер, подняв с затвердевшего сугроба невесть откуда взявшийся мешок. Мешок оказался довольно объёмным, но мужчина с лёгкостью забросил его себе на плечо.

– Скажи взрослым, что их дети у Францова. Меня тут все знают, – небрежно бросил он дребезжащим голосом.

– А что у Вас в мешке? – насторожился Юрка.

– Футбольные мячики, – усмехнулся Лев внезапно морщинистым ртом, оборачиваясь на мгновение.

И они ушли. А Юрка остался среди зашумевших берёз, неодобрительно качавших голыми ветками. Красное ведёрко, случайно опрокинутое Мишкой, осталось лежать под одиноким ясенем. Юрку постепенно охватывало неясное чувство тревоги.

«Надо пойти и сообщить тёте Симе и тёте Брониславе, что Мишка с Илонкой пошли к этому, как его…»

Внезапно он осознал, что совершенно не помнит, как звали того дядьку неопределённого возраста.

– Ничего, – пробормотал Юрка, – его же тут все знают, он же работает этим… ну, как его…

Резкий холод промчался по спине, и в следующую секунду перепуганный мальчишка уже нёсся по направлению к даче Огнёвых, изо всех сил пытаясь вспомнить, как выглядел тот старик, который увёл его друзей в неизвестном направлении. Смотреть под ноги было уже некогда, и тут земля предательски ушла из-под ног, превращаясь в бездонную яму.

– Нееет! – крикнул Юрка, испуганно выставив перед собой руки. А его тонкий голос, умноженный во сто крат, превратился в самое длинное на свете эхо, которое всё никак не кончалось…

Глава третья

– Нет!

Мотылёв лежал на грязном полу и пытался понять, как так получилось. Он свалился во с дивана, на котором проходила вся его жизнь. Натуральный Обломов, скажите-ка. Вот только где его Ильинская? Нет её. Кажется, он кричал во сне. Хорошо, что соседи все на работе, и его вряд ли кто-то услышал. А то подумают что-нибудь не то.

Поднявшись, Юрий стряхнул с лица шелуху от семечек. Перед глазами всё ещё стояла картина, как его Илонка с Мишкой удаляются в сторону речки вместе с незнакомцем. Ну и кошмар! Помнится, давным-давно отец рассказывал, как у них в школе после урока труда пропали медные заготовки, что вызвало законное негодование у трудовика. Целый день батя не мог выбросить происшествие из головы, а ночью ему приснилось, что в школу под покровом ночи проник какой-то чёрный человек и, схватив заготовки, спрятал их за батарею отопления, зловеще захохотал и воскликнул:

– Тут-то их никто не найдёт!

А на следующее утро отец нашёл медные пруты как раз за той самой батареей. Рассудив, что подсознание выдало во сне то, что попало в поле бокового зрения, он не стал придавать случившемуся какого-либо сверхъестественного значения. Не стал вдаваться в мистику и Юрий. Ведь гибель друзей действительно травмировала его детскую психику, а тут ещё эти ежедневные сны… Или правильно говорить, еженощные?

Пятница начиналась долго и скучно, душа тосковала и хотелось уже выпить, поэтому Мотылёв решил занять пару тысяч у Лелина. Вряд ли тот откажет. Позвонив по телефону, Юрий выяснил, что тот будет через час в Третьяковке на открытии выставки «Под знаком Малевича».

– Сикстинфджюн, найн оу файв, доо белл рингз, – замурлыкал он U2, включая чайник. До Крымского вала было рукой подать: есть время сперва принять душ и побриться, так как вряд ли Веня пойдёт на выставку без своей драгоценной Беатрисы.

Так и было. Воспользовавшись удостоверением сотрудника музея-заповедника, где директорствовал его дядя, аккуратный и посвежевший Мотылёв прошёл на выставку бесплатно и сразу же наткнулся на Лелина с Тишечкиной. Неразлучная парочка благоговейно предстояла перед триптихом, включающим в себя чёрные круг, крест и квадрат.

«А король-то голый», – рассеянно отметил Мотылёв, а вслух с пафосом воскликнул:

– Та ли это икона, что господа футуристы предлагают нам взамен мадонн и бесстыжих венер?

После чего деловито пожал руку смутившемуся Вене и галантно поцеловал холодные Беатрисины пальцы. Как-никак, на дворе стоял октябрь, и женские руки имели полное право быть озябшими. Сразу заводить разговор о деньгах было неловко, и какое-то время пришлось осматривать то, что Юрий выдающейся живописью не считал.

– Ох, не зря Севериныча не приняли в худучилище, – пробормотал он, когда очередь дошла до небольшой акварели «Мужчина с мешком». Хотя нет, это всё-таки была гуашь.

– Мало ли, кого куда не приняли, – возмутилась Тишечкина. – Эдисона вообще из начальной школы выгнали, посчитав ограниченным, а он вон, сколько всего изобрёл!

– Так-то оно так, – отозвался Мотылёв, – но такое я и в пятом классе нарисовал бы, а потом, устыдившись, закрасил всё это к… в общем, чёрной краской и замалевал бы. А не так ли появился чёрный квадрат, кстати?

Беатриса недовольно фыркнула и потянула Веню дальше, а Юрий задержался, задумчиво разглядывая гротескную фигуру с большим оттопыренным ухом. Лицо мужчины было не то оранжевым, не то светло-коричневым, а вот огромные кисти рук имели почему-то ярко-красный цвет.

«Словно в крови, не смывающейся никогда», – подумалось ему. «Казмиръ Малевичъ» – было выведено в правом нижнем углу картины.

– Почему Казмир? – вслух спросил сам себя Мотылёв. – Казимир же…

Хмыкнув, Юрий поспешил за Лелиным с Тишечкиной, которые уже успели отойти в дальний угол. Мужик с мешком всё никак не уходил из его головы. Незнакомец из сна был, кажется, тоже с мешком. И он увёл с собой Огнёву и Петрусёва. Бросив обеспокоенный взгляд назад, Юрий картину уже не нашёл. Стоп! А куда она делась? Вместо мешочника теперь висел какой-то лубочный колбасник. Что за…

– Слушай, Вениамин, мне что-то нехорошо, я, пожалуй, вас с Беатрисой покину, – зашептал он Лелину, отведя его в сторону. – Что там насчёт пары тысяч? Верну числа после десятого.

– А, да-да, конечно, извини, – смутился Веня и вытащил из кармана рубашки заранее заготовленные купюры. – Вот, возьми, пожалуйста.

Мотылёв скомканно поблагодарил поэта и ретировался, неловко помахав Беатрисе. Да нет, ну был же дядька с мешком! Точно был! Заметив сотрудницу музея в пышном театральном платье, он обратился к ней за справкой.

– А, это замечательная работа, датированная тысяча девятьсот одиннадцатым–двенадцатым годом, – проворковала девушка, – но, к сожалению, на этой выставке она не представлена, и пребывает в настоящее время в городском музее Амстердама.

– Ты езжай-кось, мастер, в Амстердам опять… – протянул Юрий, понимая, что будет выглядеть глупо, доказывая, что буквально пару минут назад он самолично лицезрел картину здесь, на Якиманке.

– Если у Вас ещё будут вопросы, обращайтесь, – с дежурной приветливостью сказала девушка и отвлеклась на другого посетителя.

– У меня есть очень хороший вопрос, – промямлил Мотылёв, – но задавать его я, конечно же, не буду.

Всю поездку в метро треклятый мешок с его нелепым хозяином не шёл из головы. Что это было? Усталость? Давление? Недосып? Спускать всю сумму на выпивку было неразумно, и Юрий, зайдя в свой нелюбимый мини-маркет, ограничился бутылкой водки, батоном колбасы, белым хлебом, молоком и гречкой. По старой привычке захватил и чупа-чупс. Непременно земляничный. Другие не годятся.

Уже поздно вечером, проснувшись в кресле от пламенной жажды, Мотылёв тяжело поднялся, будто прожил не один век. Заодно захватил с собой на кухню тарелку из-под гречки, ложку и леденцовую обёртку и, едва сделав шаг, споткнулся о пустую бутылку.

– Вот же… – произнёс Юрий, забыв, чем собирался закончить фразу. – Так, ладно, ещё нужно развесить бельё из машинки.

Попив живительной влаги, он ненадолго взбодрился, закончил с делами, проверил, всё ли собрано на утро, и бухнулся на диван, снова проваливаясь в объятия сна.

На этот раз ему снился детский сад «Родничок» в родном Зябликово, где до сих пор жили его родители, никуда не желая переезжать. Вот старая металлическая горка, некогда приводившая Юрку в восторг своей крутизной. Вот и песочница, где после дождя было так интересно копать окопы и траншеи для оловянных солдатиков. Их Мишка приносил каждый день в кармане. Специально для Илонки мальчишки разыгрывали героическую оборону куклы Глаши – обладательницы розовой пластмассовой коляски с откидным верхом и белыми ажурными колёсиками. Глашу всякий раз пытались захватить в плен зелёные Юркины ковбои. Конечно, хотелось бы, чтоб вместо американских воинствующих пастухов были самые настоящие злодеи (ну какое ковбоям дело до куклы с коляской, правда же?), но таковых по понятным причинам советские магазины не продавали.

Однажды Юрка набрался смелости и спросил продавщицу Детского мира, не бывает ли у них вражеских солдатиков. Добродушная тётя изменилась в лице, подозвала его маму и отчитала её на весь магазин.

– Слыханное ли дело? – возмущалась продавщица. – Это что за вопросы такие задаёт ребёнок? Вы вообще его воспитанием занимаетесь? Вражеских солдатиков ему подавай! А завтра что потребует мальчик? «Май Кайф»?

Маме было очень стыдно, и она сразу же увела Юрку домой, так и не купив ему обещанный за вылеченный зуб «Морской бой». А вот папа, придя вечером с работы, ничуть не расстроился, и потом долго звал сына Штирлицем.

На облупившейся оградке сразу за песочницей что-то висело. Подойдя поближе, Юрка, к своей радости, обнаружил давнюю пропажу – красные варежки на резинке.

– Мишка-а! – позвал он, озираясь вокруг.

Но дворик садика был пуст, а его друзей нигде не было видно.

«Какой-то это неправильный сон», – догадался Юрка. Где же все? Наверное, сейчас сон-час, и Мишка с Илонкой давно спят в кроватках. А что же тут он забыл? Алёна Фроловна будет ругаться!

И Юрка со всех ног бросился к крылечку. Дверь почему-то оказалась закрытой. Но ведь так никогда не было! Он сам проверял, сбежав как-то раз из спальни в одних трусиках и маечке во двор за цветком с клумбы. Для Илонки, конечно же. Обежав здание детского сада с обратной стороны, Юрка выяснил, что дверь в младшую группу тоже заперта. Как и главный вход.

Прильнув к пыльному стеклу окна, прикрывшись от солнечного света ладошками, Юрка увидел, что внутри не было ни души. Все кроватки были аккуратно застелены. Кроме Мишкиной и Илонкиной. На них даже лежала одежда. Вот Илонкины колготки, а вот Мишкины шорты с кармашками, из которых торчали конфеты, припасённые для Илонки.

– А где моя кроватка? – испугался Юрка, отскакивая от окна. – Моя кроватка! Где она?

Детский садик уже не казался милым и родным. Пустой, без Юркиной кроватки и друзей, он уже не имел права на существование. Но садик был здесь, никому не нужный и какой-то чужой.

– Моя! – упрямо повторил Юрка, сжав кулаки и отступая ещё на шаг. – А Илонка? А Мишка? Куда вы дели моих друзей? Отвечайте!

Юркин звонкий голос эхом разнёсся по всему дворику, заставив вспорхнуть пугливых воробьёв, что мирно дремали на обледеневших ветках берёз.

– А берёзы откуда взялись? – насупился Юрка, – Не было никаких берёз у нас тут! Враки всё это!

Ответом ему стал хруст чьих-то шагов за углом. Невесть откуда взявшийся талый снег, схватившийся коркой, отозвался таким же звуком, когда Юрка рванулся посмотреть, кто шляется по территории. И, хотя бегал он быстрее всех в группе, выскочив из-за угла, успел увидеть лишь спину взрослого человека, поспешно выходившего в распахнутую калитку.

Человека с большим мешком.

– А ну, стойте! – крикнул Юрка, удивившись своей храбрости.

Человек на мгновение остановился, обернулся и показал мальчишке свою беззубую гадкую улыбку на смуглом старческом лице.

– Мокосо! – презрительно бросил он непонятное слово. Не то заклинание, не то ругательство. После чего сплюнул, резко повернулся на носках и скрылся из виду.

Юрка был готов поклясться, что огромный мешок шевелился, как будто внутри кто-то сидел. Кто-то? Да это же Илонка с Мишкой! Кто же ещё? Он рванулся, было, за стариком, но вдруг заметил маленькое ведёрко, что валялось на расчищенной дорожке. Ноги внезапно отказались слушаться, и Юрка упал, больно ударившись лбом. Это было то самое ведёрко, с которым Илонка почти не расставалась. Красное, с белой полоской посередине.

И он вспомнил. Вспомнил всё. Дачную берёзовую рощу, сок, жвачку, ножик. И Льва Францова, старика с оттопыренными ушами, притворявшегося молодым парикмахером. Это он увёл Мишку с Илонкой куда-то к речке! А Юрка начисто позабыл о нём, когда его расспрашивали милиционеры… Словно и не было никакого Францова. Но как? Как такое могло исчезнуть из памяти?

Нужно сейчас же бежать, догнать этого преступника, позвать взрослых, милицию! А ноги совсем не слушаются. Да ещё кровь бежит. Красная, как Илонкино ведёрко. Как страшные руки того мешочника с картины. Кровь быстро заливала снег, красное пятно стремительно увеличивалось, чтоб поглотить Юрку, закружить и унести далеко-далеко, на четвёртый этаж его двушки в Хамовниках…

Глава четвёртая

Утренние хлопоты быстро прошли, не оставив о себе никаких воспоминаний, и Юрий, допив мерзкий кофейный напиток, решился на звонок в редакцию одного журнала, освещавшего культурные события. Журналист там всё ещё требовался. Потратив около часа на въедливую кадровичку и короткий разговор с главредом, Мотылёв выбил небольшой аванс и получил своё первое задание – прокатиться до кукольного театра «Франциск» по адресу Курочкина, 9 и накатать о нём фичер.

– Дедовск! Дедовск, Ершов вашу медь! Почему не Можайск, спрашивается? – спустя две минуты разорялся Мотылёв, стоя на крылечке, высотой в полступеньки.

Стоявшая рядом молодящаяся женщина в наброшенном на плечи бирюзовом кардигане, сочувственно покачала выкрашенной в кричащий синий цвет головой. Затем она поправила очки, бросила окурок с пустой голубой пачкой Кьяравалле в урну и положила Юрию на плечо ухоженную руку, украшенную бриллиантовыми кольцами.

– Радуйся, дорогой мой, что не Тарабарское Королевство, – сказала она и тотчас была проглочена зевом распахнувшейся двери.

Радость, впрочем, так и не пришла, поскольку навигатор в телефоне рассчитал маршрут: километр пешком до метро «Парк Культуры», затем зайцем по Кольцевой до Курской, потом час пилить на электричке до Дедовска, а там прогуляться ещё чуть больше километра и – вуаля – место назначения! Как за хлебом сходить.

Мотылёв представил, как его медленно съедает кит, в первую очередь, откусив ноги. Хотя, нет, ведь сначала он отъел писателю голову, чтобы тот решился податься в журналисты. Угораздило же… Впрочем, холодильник сам себя не наполнит. Обречённо вздохнув, Юрий надел наушники, включил «Богемскую Рапсодию», сунул телефон в карман и поплёлся вниз по Пречистенке.

Позднее, бредя по Главной улице, Мотылёв считал шаги, стараясь смотреть строго под ноги, а не по сторонам. Однообразные серые здания справа, кирпичные хозпостройки слева. «Параллелепипеды зданий, пакгаузы и гаражи», – вспомнилось вдруг у Шефнера. Несмотря на задор «Старых жёлтых кирпичей» от Arctic Monkeys, его неудержимо тянуло напевать «Сектор Газа». Теперь частные дома слева, девятиэтажки с красными балконами справа. Тому, кто придумал красные балконы, следовало бы надеть жёрнов на шею. Вот и театр. Ну как – театр? Серый бетонный подъезд, синий козырёк с большой надписью «Кукольный театр» на синей трубе, и опять же синяя дверь…

– Да вы издеваетесь? – тихо промолвил озябший Мотылёв, вынимая наушники. – И тут проходят кукольные спектакли для детишек?

Дико озираясь, Юрий тяжело поднялся по тёмным ступеням, потянул на себя холодное полотно двери и переступил порог…

Сидеть на детском деревянном табурете было сомнительным удовольствием. Дощатый пол, розовые стены, белые радиаторы, красные полупрозрачные драпировки сцены, непритязательные куклы… Всё это понуждало новоиспечённого журналиста бежать, бежать через дома и реки… Но лица… Добрые, вдохновлённые лица сотрудников театра, они как будто приковывали к месту, заставляя не думать о жёсткости табуретки. А дети, словно забыв, как дышать, замерли и заворожённо смотрели, как зажигаются свечи, как завешиваются окна, как гаснет электрический свет… Юрия охватывало давно потерянное чувство ожидания сказки, и он спрятал телефон, не помня о времени и пустом холодильнике «Бирюса». Начинался спектакль «Золотой ключик», а хмурая действительность становилась всё невнятнее и неразборчивее, пока не угасла совсем…

События спектакля развивались точь-в-точь, как в книжке. Когда Буратино вскочил на сцену и все куклы принялись танцевать польку, совсем позабыв о комедии, в которой звенящий бубенчиками Арлекин отвешивал влюблённому Пьеро пощёчины, из-за кулис высунулся злющий темнолицый старик с косматой бородой. Недовольный заминкой в представлении, он схватил Буратино и сунул того в огромный мешок. Потрясая семихвостой плёткой, старик зарычал, было, на перепуганных кукол, но внезапно остановился и исподлобья посмотрел на Юрия.

– Э-э-э… – произнёс он в замешательстве, вращая глазищами в разные стороны. Выглядело это так, словно актёр забыл свои слова.

– Карабас Барабас! – загалдели куклы. – Отпусти, пожалуйста, нашего Буратино!

Карабас рассеяно взглянул на них:

– Что? Я доктор меди… то есть, кукольных наук, и не позволю всяким м-мокосо указывать, что мне делать! – Он бросил неприязненный взгляд на Юрия и продолжил, запинаясь. – Э-э-э, жаркое… стынет у меня… в моём тёмном… на кухне, да!

После чего поспешил прочь со сцены, стягивая накладную бороду на ходу. Часть кукол озадаченно смотрели вослед директору, а остальные поглядывали на Мотылёва и о чём-то шептались. Одна из них, девочка в чёрной маске, держала в руках маленькое красное ведёрко.

– Что за чертовщина, честное слово! – внезапно вспотев, пробормотал Юрий.

– Так это же тот старик с мешком! – эти слова он уже прокричал во весь голос и прыгнул на сцену, опрокинув табурет, который начал стремительно увеличиваться в размерах. Как, впрочем, и декорации.

Алые драпировки затрепетали, растворяясь в зыбком воздухе, обнажая старые каменные стены. Загрохотало за спиной – это рухнул гигантский табурет. Юрий обернулся, чтобы увидеть, как исчезают лица русских детей из Подмосковья, а вместо них появляется совершенно другая публика. Вон сидит заплаканный пожарный, напевающий себе под нос что-то вроде «нос налево, хвост направо», а там растроганная молодая кормилица заломила пальцы и смотрит куда-то поверх деревянного помоста. На задних скамейках сидели хулиганистого вида мальчишки и недовольно топали ногами:

– Эй, Арлекин, не стой столбом, а поколоти-ка ещё разок этого нытика Пьеро!

Куклы встрепенулись и продолжили представление, а Мотылёв, оказавшийся одного роста с куклами, стал продираться мимо них вслед за ушедшим Карабасом.

– Да что Вы пихаетесь? – возмущённо воскликнула мохнатая собака, неодобрительно зыркнув пуговичными глазами.

Юрий машинально поднял руку, чтобы почесать собаку за ухом, но та предупреждающе зарычала, опустив хвост.

– Не стоит её трогать, сеньор, – прошептал носатый горбун, высунувшись из-за кулис. – Псина совершенно не обучена манерам. Вам нужен Пожиратель Огня, не так ли?

– Тот старик, Карабас! Где он?

– О, этот тиран и мучитель! Взгляните, что он сделал со мной! – горбун одной рукой схватил Юрия за рукав пуловера, второй стал тыкать в свой нос. – Это же не нос, а какой-то огурец! А моё поместье в Бергамо? Оно же совершенно уничтожено! Скарамучча уже зовёт меня дешёвой бездарностью, а Пульчинелла – разбитым горшком. Так унизить свободную личность! Вы ведь любите свободу, не так ли, сеньор Йорно?

– А? – растерялся Мотылёв, пока горбун увлекал его за собой вниз по винтовой лестнице, освещаемой редкими фонарями.

– Свобода, мой юный друг, то, что порабощает человека сильнее всего на свете, заставляя его совершать ужасные вещи и расплачиваться за них. А ведь ниточки кукловода, если поглядеть на них с иной точки зрения, не так уж и плохи, ведь они избавляют от чувства стыда…

– Карабас Барабас! Кто он? Отвечай! – потребовал Мотылёв, тщетно пытаясь освободиться из цепкой хватки горбуна.

– О, друг мой, ответ на этот вопрос займёт столько времени, что можно было бы за рассказом опорожнить целый бочонок амонтильядо! – ответил тот, качнув уродливой головой так, что бубенчики на его шутовском колпаке звякнули.

– Э, стоп! Я тебе дам – амонтильядо, Монтрезор недоделанный! А ну, пусти меня! – Юрий рванулся, но рукав его пуловера продолжал оставаться в старой костлявой руке.

Вспомнив выученный ещё в школьные годы приём, Мотылёв быстрым движением обвёл кистью вокруг руки настырного карлика, после чего резко рванул предплечье вверх так, что запястье ожившей куклы оказалось в его руке. Рукав при этом оказался свободен. Ещё миг – и Юрий с силой вывернет гадкую руку влево, потянет на себя и уткнёт горбуна носом в каменную кладку. Вот тогда-то он всё ему выложит!

Тому, как старой марионетке удалось вырваться из захвата, совершив немыслимое сальто, оказаться у него за спиной и с силой втолкнуть его в открывшуюся в стене нишу, Юрий успел удивиться, лишь уже падая в темноту, которой не было конца.

– Илонка! – закричал он, что было мочи, но звук моментально угас, словно сырые стены каменного мешка умели питаться человеческим голосом. Давящая тишина наполняла рот не хуже кляпа, вползала в уши, надёжно запечатывая их. Мотылёв не слышал ни собственного дыхания, ни даже биения сердца, которое было готово выскочить через горло. Липкий ужас сковал тело, парализуя и волю, а Юрий всё падал и падал…

Глава пятая

Что необычного может быть в простой лужайке? Уж точно не дубы, не заросли орешника и не озеро перед холмами, за которыми виднелись две недосягаемые вершины. Этого добра хватает в Матушке-России с лихвой. Только вот, Россия ли это? Юрий лежал и вспоминал всё, что с ним приключилось. Наверное, это был дурной сон. Карабас Барабас, тот гнусный гоблин из театра… Больше похоже на белую горячку. Кажется, пора притормозить с алкоголем. Хорошо ещё, что в парке уснул, а не на Красной Площади. Очнулся бы тогда в участке, почти как у Шукшина.

Так, давайте оглядимся. Что тут у нас? Маленький домик с четырьмя окошками. Слишком красивый и вычурный, чтобы в нём кто-то жил. На аккуратных ставенках изящно прорисованы звёзды, луна и солнце. Музейный, очевидно. Много цветов кругом, причём только синего оттенка. Да и трава отливала сизым от росы. Какой-то странный октябрь, если рассудить. Кстати, о росе. Только теперь Мотылёв осознал, что его одежда промокла. Встать не получилось – почки ломило от долгого лежания на какой-то коряге. Так недолго хапнуть нехорошую болячку.

– Пациент скорее мёртв, чем жив, – донеслось откуда-то справа.

Юрий попытался повернуть затёкшую шею по направлению к звуку и поморщился от боли.

– Напротив, пациент скорее жив, чем мёртв, – возразил другой голос.

– Пациент Шереше…то есть, Шрёдингера, блин! – рассмеялся Мотылёв. Остаётся надеяться, что весёлые и находчивые фельдшера согласятся подвезти его до ближайшего остановочного пункта. Ему ещё статью писать, а сроки, кажется, уже на исходе.

«Напишу в пути на телефоне, благо, текстовый редактор уже стоит», – подумалось ему. И тут сзади, совсем близко кто-то прошуршал неприятным голосом:

– Одно из двух: или пациент жив, или он умер.

Что за петросянствующий эскулап? Юрий осторожно, избегая боли, запрокинул голову и в ту же секунду отскочил на пару метров от… Что это – гигантский богомол? Не удержав равновесия, он шлёпнулся на мокрую траву и замер, часто моргая. Богомол был поистине огромным, величиной с человека, ну, может, пониже Юрия, но всё же. Изо рта сам собой вырвался хриплый звук, но рука тут же пришла на помощь, заглушив его. Вдруг эта тварь кинется? Насекомых Мотылёв не переваривал, а тут… да тут не обделаться бы…

Богомол меланхолично (если это слово вообще применимо к насекомому) изучал человека перед собой, наклонив голову.

– Он либо останется жив, либо не останется жив, – добавила тварь, перебирая страшными челюстями.

Юрия бросило в жар. Предположение богомола было весомым, учитывая острые шипы на предплечьях (или бёдрах?), которыми можно было с лёгкостью нанести ранения, несовместимые с жизнью. Если это белая горячка, то наихудшая из всех известных. Так можно запросто схватить инфаркт. Впрочем, рассуждать о вопросах реальности было некогда. Сражаться глупо, ведь этот мега-таракан наверняка обладает молниеносной реакцией. Остаётся бежать, вот только с координацией беда. В голове гудело как после хорошей попойки.

Из-за орешника вышли таких же размеров сова и жаба.

– Давайте откусим пациенту палец, и узнаем, жив он или мёртв, – предложили они хором.

Тут Мотылёву стало совсем нехорошо, и он потерял сознание.

Очнулся Юрий оттого, что миловидная девушка обтирала его лицо мокрым платком. У неё были волнистые лазурные волосы.

– Не спать! – строго сказала она.

– Али… Мальвина… – слабым голосом произнёс Мотылёв.

– Откуда тебе известно моё имя? – подняла брови девушка.

– А-а-а, – замялся Юрий, ошеломлённый происходящим (наверное, это, всё-таки, сон), – ну, голубые волосы, все эти звери… и насекомые, – поёжился он, скосив глаза на богомола, стоящего поодаль.

– Тебе нужно подкрепиться, ты очень слаб, – заявила Мальвина и дважды хлопнула в ладоши.

– Касторку пить не буду! – поспешил заявить Юрий, но тут прилетела сорока, принеся в клюве кулёк ликёрных конфет. Да сон, конечно, чего уж тут гадать.

– Милая птица ворует их для меня на городском рынке, – пояснила девушка с лазурными волосами, отослав сороку небрежным жестом.

– Милая птица, извольте спуститься… М-да… А ты не очень переживаешь из-за моральных принципов, не так ли? – скорее констатировал факт Мотылёв, чем спросил, отметив про себя, что на завтрак пожелал бы нечто более существенное.

Мальвина неопределённо пожала плечами.

– Ешь, давай! – скомандовала она, кивнув на кулёк.

Мотылёв послушно съел конфету, мысленно отметив, что внутренняя дрожь куда-то пропала.

– Спа… – начал он, было.

– Не благодари! – неожиданно резко оборвала девушка.

– Эм-м, ну… ладно… наверное, – опешил Юрий.

– Итак, кто ты и куда держишь путь? – спросила она.

Юрий хотел было съязвить, что сперва путника положено накормить, напоить, да в баньке попарить, но резонно догадался, что потчевать его особо никто не собирается, а вымок он и без того достаточно.

– Я преследовал Карабаса Барабаса, ты его должна очень хорошо знать, но меня запутал один гнусный горбун с шутовским колпаком на голове, и…

– Арлекин, – перебила его Мальвина.

– Что? Нет, Арлекин другой: он намного моложе, одет в такую шахматную одежду, ну, игра такая, где доска, фигуры…

– Арлекин – слуга двух господ и живёт в двух ипостасях. Одна вполне себе ничего, со второй ты уже познакомился поближе, – вновь прервала Юрия голубоволосая девица.

– Ох, ну это… всё страньше и страньше, как говорится… м-м-м… – растерялся Мотылёв, рывком приведя себя в сидячее положение. – А Карабас?

– Он и не Карабас вовсе. Вернее, был им когда-то. Всё искал заколдованный очаг, чтобы заглянуть по ту сторону, – поведала Мальвина. – Искал, нашёл, заглянул. Вот только наш дорогой директор был не вполне твёрд в своих желаниях.

– Что… В каком это смысле?

Мальвина качнула головой:

– Метался несчастный Карабас Барабас между добром и злом. Работа с куклами, как-никак, дети в зрительном зале, всё старался угодить юной публике, дарил им втихаря сладости, когда никто не видел. Не знал он, что по ту сторону его ожидает. Сломало его, перемололо и выплюнуло в этот мир пустой оболочкой.

Господи, да это Пройслер какой-то. Легенды старой мельницы, блин…

– А что было… ну… на той стороне? – насторожился Юрий.

– А на той стороне был человек из вашего мира, ожидавший казни, вот только его связывал некий контракт с… впрочем, тебе лучше этого не знать. Теперь это уже и не человек в привычном для тебя смысле. Омбрэ дель сако, так его иногда называют. Теперь он носит плоть доктора кукольных наук и живёт в захваченном замке бывшего злого волшебника, – спокойно пояснила Мальвина.

Носит плоть? Юрий почувствовал, как снова холодеет. Во что он ввязался? Журналистское задание всё больше походило на фильм ужасов. Вернуться бы домой в тёплый, уютный каби… нет, стоп! А как же Илонка? И Мишка.

– Вернуться домой не так уж и сложно, – задумчиво сказала девушка с лазурными волосами (эй, а она что – читает мысли?!), – но ведь у тебя тут какое-то неоконченное дело? – она немного поколебалась. – С другой стороны, у тебя серьёзные обязательства там…

Какие обязательства? Статья для претенциозного издания? Денежный долг Вене Лелину? Ничто особо не держало его в Москве, а вот выручать друзей из мешка этого Омбрэ (вроде как, это человек с испанского… или имя?) было просто необходимо. Юрий пожал плечами:

– Да ничего такого, вроде…

– Ничего? – Мальвина как-то странно посмотрела. – Ну, как скажешь.

Да кто она такая – эта Мальвина? Живёт в лесу, звери ей повинуются, конфеты жуёт ворованные, похоже, не боится никого. Вокруг вообще полный горностай с пердимоноклем творится. Раздвоившийся Арлекин, Карабас, который и не Карабас вовсе…

– Как мне найти этого Лжебарабаса?

– Зачем он тебе? – поинтересовалась девушка.

Захотелось вдруг взять и всё выложить этой милой особе, начиная от детских обид и кончая финансовыми проблемами. Юрий с большим трудом поборол это навязчивое желание:

– У меня к нему… наклон рыл, так сказать… кое-какие претензии, в общем. Так ты поможешь мне?

Мальвина разочарованно покрутила затейливые колечки на пальцах:

– И что я получу взамен, незнакомец из мира людей?

– А… – Мотылёв озадаченно сглотнул, – ну… а что тебе нужно?

Это начинало походить на квест из компьютерной игры. Ты получаешь задание от неиграбельного персонажа, сто лет собираешь дурацкие травки на другом конце локации, попутно истребляя всяких зловредных тварей, затем возвращаешься и получаешь нечто вроде волшебного клубка или нити Ариадны.

– Ну вот, скажем, то, о чём ты не помнишь, на что не обращаешь никакого внимания, имеет ли большую ценность для тебя?

Юрий хмыкнул:

– Если взглянуть с этой точки зрения, то вроде как нет.

– Готов ли ты отдать мне то, что потребую от тебя, коль скоро это не представляется тебе ценным? – продолжила Мальвина.

– Наверняка тут есть некий подвох, – усмехнулся Мотылёв. – Возвращается сказочный герой домой, а у него сын родился, о котором он ничего не знал…

Девушка с лазурными волосами, не мигая, смотрела на него, ожидая продолжения.

– Семьи у меня нет, о родителях я помню, они, несомненно, ценны для меня, а других важных вещей я не знаю…

Наконец, решившись, Юрий шумно выдохнул и сказал:

– Мои друзья. Карабас Барабас, или как там его, украл их у меня, я пришёл за ними и без них домой не вернусь! То, о чём я не помню, смело забирай.

– Твоё слово, – удовлетворённо промолвила Мальвина. – И ты его сдержишь, иначе проведёшь здесь, со мной, всю свою жизнь.

На последних словах она поправила локон.

– Звучит не так уж и пугающе, – пробормотал, было, Мотылёв, окинув взглядом юную красавицу, но осёкся, заметив, что лужайка полна всякой живности, которая внимала каждому его слову.

– Призываю лес и его обитателей в свидетели нашего договора! – Мальвина хлопнула в ладоши, и лужайка опустела так же внезапно, как сперва наполнилась.

Юрий отогнал навалившееся на него чувство тревоги. Пан или пропал, Василий Назарыч! Настало время действовать решительно и без оглядки. Включать заднюю как-то стыдно.

К Мальвине приблизился чёрный пудель в старомодном сюртуке. Почтительно поклонившись, он подал ей какой-то свиток.

«Артемон», – понял Мотылёв. Помпезность момента зашкаливала.

Подслеповато прищурившись, Мальвина изучила содержание свитка. Потом извлекла из кармашка фартука смородиновый лист и вперила пристальный взгляд в собеседника:

– Есть два варианта: первый – я посылаю тебя вслед за Манджафуоко…

– Кто? За кем? – не понял Юрий.

– За Пожирателем Огня, – пояснила девушка. – Второй вариант – ты отправишься туда, где заточены твои друзья. Итак, что ты выберешь?

– К друзьям, – поколебавшись несколько секунд, решил Мотылёв.

– Да будет так! – отложив свиток в сторону, Мальвина бесцеремонно сунула Юрию лист смородины в карман джинсов, широко развела хорошенькие ладошки в стороны, затем с силой хлопнула в них так, что звон, ударив по ушам, отозвался в горле. Всё закружилось, и Юрий снова потерял сознание.

Глава шестая

– Юрка, просыпайся! Очнись, Юрка!

Мотылёв с усилием открыл глаза. Над ним стоял Мишка Петрусёв, и тряс его за плечо. Замычав, Юрий схватился за голову и сел. Мир переставал кружиться и обретал очертания. Над головой было жаркое солнце и кудрявые облака, землю на пару сотен метров вокруг устилала сочная трава с полевыми цветами вперемешку, неподалёку протекала речка, изгибаясь у невысокого холма с крутым обрывом. А на самом его краю громоздилась чахлое подобие на замок с кривой башенкой, нависающей над водой. И были дети, человек десять-пятнадцать. Все они стояли чуть поодаль и нетерпеливо рассматривали новоприбывшего.

– Мишка! – ахнул Юрий и принялся судорожно искать глазами Илонку. Нашёл. Девочка застенчиво переминалась с ноги на ногу, сцепив руки за спиной.

– Илона…

Вскочив на ноги, Мотылёв обнаружил, что возвышается над всеми ребятами. Растерянно осмотрев свои руки, он коснулся щетины на своём лице. Он был взрослым. Не так, как во снах. Но почему? Юрий перевёл растерянный взгляд на друзей.

– Юра, зачем ты здесь? – тихо спросила Илонка, сделав несколько шагов навстречу. – Ты хоть понимаешь, что наделал?

Но что ещё ему оставалось?

Остаток дня Мишка с Илонкой показывали ему окрестности и Гнездо, как местные обитатели называли ветхое строение, и постепенно вводили его в курс дела. А дела здесь обстояли не очень. За видимым благополучием их жизни скрывалась невозможность покинуть это место и, что самое скверное – дети иногда погибали.

Друзья рассказали Мотылёву о загадочных чудовищах из окрестного леса, что выходили по ночам, когда стояла полная луна. Их никто никогда не видел, но все слышали, как они скребутся в старую каменную кладку и дышат под окнами. Умерших находили в комнатах без видимых повреждений, но в их глазах навсегда отпечатывался ужас.

Хоронили ребят у ручья за старой мельницей, где земля с лёгкостью поддавалась лопате. У всех смертей было ещё нечто общее – на утро окна в таких комнатах оказывались распахнутыми настежь. Янка – старейшая из всех обитателей Гнезда даже сделала предупреждающие надписи в каждом помещении. Прямо на стенах под узкими подоконниками ярко-красной краской она аккуратно вывела: «Не открывай окно! Что бы ни случилось!»

На окне в комнате, которую ребята отвели Юрию, была сломана задвижка. Закрывалось оно простой киянкой, продетой в ручки-скобы. Чтобы деревянный молоток не выпал, его закрепляли резинкой для волос. «Нужно задвижку наладить, – подумал Мотылёв. – А то как-то легкомысленно выглядит».

Внутри Гнезда повсюду были балочные потолки с открытыми наружу пыльными стропилами. Когда-то их хорошо декорировали, но сейчас былая роскошь рассыпалась на глазах. Стены были облицованы деревом, либо закрыты выцветшими гобеленами. Мебель напоминала готику: высокие двустворчатые шкафы, буфеты на высоких ножках, высокие спинки стульев и кроватей, похожие на старые крепости и соборы. У единственного входа под самым потолком была рельефная надпись «Non plus ultra», прям как на Геркулесовых столбах. Латынь, гляди-ка ты. Какая-то заколдованная Италия или что?

Никто из детей не помнил, как они здесь оказались. О жизни до Гнезда у них оставались лишь смутные обрывочные воспоминания. Только пухлая неуклюжая Янка считала, что успела побыть взрослой, но ей никто не верил. Она была самой тихой из детей. Грустные глаза почти без бровей. Две рыжие косички в каральку и выцветшие бантики.

Здесь каждый ребёнок имел свои обязанности. Одни ловили рыбу, ходили в лес за ягодами и грибами, собирали хворост, другие трудились на огороде в небольшом дворике, третьи поддерживали чистоту и порядок. Предположив, что в лесу можно было бы наловить дичи для жаркого или насобирать яиц из птичьих гнёзд, Юрий вызвал у ребят большое смущение:

– Не, жалко их, – замотал головой белобрысый Тришка. – Нехорошо как-то получается.

– А рыба? – удивился Мотылёв.

– Ну это совсем другое, – деловито махнул рукой лопоухий Яшка, его закадычный товарищ.

«Вот сроду не постился, а придётся, видимо», – удручённо подумал Юрий и больше эту тему не поднимал.

Купаться в тёплой речке дни напролёт было одно удовольствие. Девочки любили собирать цветы и плести венки. Иногда, подкравшись к какому-нибудь мальчишке, они надевали ему цветочную корону и убегали врассыпную. Жертва недовольно ворчала, озираясь: не видел ли кто из пацанов такого позора. Юрий блаженно улыбался, наблюдая за ребятами. Казалось, он попал на заслуженный отдых после долгих лет отчаянных попыток найти своё место под солнцем.

Но вскоре ему стало понятно, что каждый новый день был словно тень дня вчерашнего – безмятежен и короток, пока не опускалась тьма. Время словно замерло здесь, в стране вечного детства, располагая к поиску развлечений. Тогда Мотылёв начал изо всех сил сопротивляться дрёме, каждое утро заставляя себя искать выход из обиталища потерянных детей, несмотря на дружные уверения в бесполезности затеи.

«Возможно, у меня получится, ведь я единственный взрослый тут», – думалось ему. Но всякий раз, когда Юрий достигал невидимого предела, равного примерно полутора тысячам шагов, он внезапно появлялся прямо перед Гнездом. Это место точно было заколдованным. Похоже, ребята правы. Отсюда действительно не было выхода. По крайней мере, явного.

– Прямо как Алиса топчусь здесь! – сердился Юрий. – Спасатель Мара… то есть, Малибу, дери тебя за ногу! Сперва плавать научись, потом в воду лезь!

Вечером все вместе собирались для игр. Их были сотни! Каким-то необъяснимым образом ребята знали все-превсе традиционные детские забавы мира – от «Агалматы» до «Я вижу». И только одна игра неизменно повторялась изо дня в день, завершая время потехи – «Учелли».

Перед её началом каждый мазал себе лоб и щёки сажей из каминного очага, затем водящий садился на землю и закрывал глаза ладошками. Остальные водили вокруг него хоровод и пели:

Птички в клетке, встаньте в круг,

Но не улетайте.

Если вдруг умрёт ваш друг –

Без него играйте.

В чаще леса – детский дом:

Птички, чао-чао!

Ворон кружит над гнездом –

Страшный Барабао.

Живодёра провести –

Не проста задача.

Чтобы ноги унести,

Всем нужна удача.

Ты лицо своё умой

Сажею печною.

Кто же, кто же за тобой,

Прямо за спиною?

На последней строчке хоровод останавливался, и водящий должен был угадать того, кто оказывался сзади. Юрий пачкать лицо отказался.

– Для чего нужна сажа? – спросил он у тихой Илонки.

– Не знаю, но такие правила игры, – сказала она.

– Нельзя разве поменять правила? – удивился Мотылёв. – Кому охота ходить чумазым? И что ещё за Баобабо?

– Кто-то вроде Буки, наверное, – грустно пожала Илонка плечами. – Кто-то плохой. А если правила поменять, это уже совсем другая игра будет. Скажи, а ты помнишь, как выглядит моя мама?

– Ну, она такая… я… это, ну… – взъерошил Юрий волосы.

– И я не помню. И Миша свою позабыл.

– Я что-нибудь обязательно придумаю, – прошептал Мотылёв.

Илонка молча стояла, опустив голову, лишь пальцы её судорожно сжались на мгновение. В груди как-то страшно защемило, казалось, что весь воздух здесь пропитался безнадёгой. Юрий опустился перед Илонкой на корточки, положив ей руки на плечи и слегка встряхнув:

– Ты слышишь? Я вытащу всех нас отсюда! Обязательно!

– А получится? – сглотнула Илонка ком в горле. – Нам пора в дом, оставаться снаружи опасно.

Спал Мотылёв плохо, всё время прислушивался к каждому звуку за окном и размышлял о тайне печной сажи и этого Бабао… Барабао. Гугл помочь ничем не мог – сотовая связь тут отсутствовала.

Глава седьмая

Шли дни. Много дней. Мотылёв даже сбросил немного лишнего веса – на рыбе и всякой траве больно не разжиреешь. Джинсы зачем-то немного вытянулись, и их пришлось подвернуть. Сплетя из ивовых прутьев ловушку, он избавил Пьера от необходимости копать червей и просиживать по полдня с удочкой. Ставишь вечером импровизированную морду – утром в ней уже полно крупной рыбы, а мелочь преспокойно уплывает по своим юным рыбьим делам.

Заниматься собирательством было скучно, и Юрий нашёл себя в делах огородных. Смастерив из глины, которой было полно на речном склоне, нечто вроде горшка и набив его сеном, он сперва устроил ловушку для уховёрток, прятавшихся там от дневного зноя. Потом, вспомнив, что двухвостые чудища поедают тлю, оставил их в покое. В подвале Гнезда обнаружилось полно ржавой проволоки, из которой удалось сплести сетку, которая оказалась неплохой защитой для грядок – птицы постоянно прилетали на огород, чтобы полакомиться червяками пожирнее. Такая охота оборачивалась тем, что часто вся земля была разворочена, и растения от этого страдали. Теперь же птицы лишились лёгкой добычи и недовольно глазели на виновника их неприятностей, сидя на яблоневых ветвях.

– Вот и фиг вам, – сердито бормотал Мотылёв. – Паситесь в каком-нибудь другом месте.

Раскрашенные в красный цвет мелкие камушки он рассыпал по земляничным рядам, когда ягода только-только появилась и была ещё совсем маленькая и зелёная. Птахи вскоре поняли, что клевать тут абсолютно нечего, и когда земляника поспела, равнодушно глазели по сторонам. Рыбий жир сгодился не только для ночных светильников – обмазанные им стволы садовых деревьев потеряли для зайцев свою привлекательность с гастрономической точки зрения. Кротовые норы Юрий увенчал вырезанными из дерева трещотками. Ветер то и дело приводил их в движение, и потревоженным вибрацией кротам пришлось искать себе новый дом за пределами огорода.

Занимаясь садовыми делами, Мотылёв не забывал присматриваться к ребятам и даже начертил для себя табличку-список, куда вносил все свои наблюдения.

Умная и сдержанная Мира внешне была один в один Галя из советского мультфильма про Чебурашку. Она вела всё хозяйство в Гнезде, зорко следя за тем, чтобы всё и всегда было идеально. Часто ей хватало одного укоряющего взгляда, чтобы призвать к порядку кого угодно. В результате одежда ребят всегда была чистой, еда – безупречной, дом блистал чистотой, и пауки с мышами давным-давно покинули Гнездо, поняв, что тут им ничего не перепадёт. Не девочка, а просто Мэри Поппинс какая-то. Наверняка в школе она была круглой отличницей.

Из-за особенностей строения лица рот Виты казался непропорционально широким, хоть и симпатичным. Это делало её немного похожей на Энн Хэтэуэй. Характер Вита имела строптивый и ядовитый, с Мирой она старалась пересекаться пореже, предпочитая работу в огороде. Девочке нравилось, что Юрий не вмешивался в её дела и не отпускал никаких замечаний, даже если она нарочно делала что-то не так. Стоило Мире появиться на участке, как Вита, уперев руки в бока, прекращала всякую деятельность и не сводила с неё больших коньячно-карих глаз. Вид у неё при этом был такой, как будто она выпила стакан рыбьего жира. Притворяясь, что ничего такого не замечает, Мира молча набирала нужные овощи в большую корзину и так же молча возвращалась в дом.

Янка хоть и вела себя порой нарочито грубовато, но глубоко внутри оказалась весьма деликатной, ранимой и справедливой девочкой. Любила стихи и, возможно, сама их писала, но этого Мотылёв не видел. Большую часть дня она проводила в одиноких раздумьях.

Трудолюбивый Тимка никогда не скучал. С утра до вечера он пилил, строгал и чинил всё, что требовало ремонта. Благодаря ему старая мебель всегда выглядела как новенькая, а винтовые лестницы не знали скрипа. Невысокого роста, с круглой стриженой головой, этот малец был похож на Колобка. Только в сказке Колобок постоянно уходил от кого-нибудь, а Тимка наоборот – всегда появлялся там, где требовались его золотые руки.

Нескладный худенький Пьер чем-то напоминал вылупившегося цыплёнка. Он умел подражать пению птиц и часто пересвистывался с ними. Теперь, когда у него появилась куча свободного времени, мальчишка присоединился к девчонкам, помогая им с делами и читая юмористические стишки собственного сочинения. Он умел слушать, и вскоре стал их любимцем.

У Клары были веснушки, короткая стрижка и красивая ослепительная улыбка. Она немного заикалась, разводила голубей к большому неудовольствию Виты и умела оглушительно свистеть. В подвижных играх Клара давала фору любому мальчишке и постоянно влюблялась в каждого из них поочерёдно, о чём знали все, но вслух об этом не говорили: дралась она отменно.

Круглолицая Анжелка всегда переживала любую чужую беду, как свою собственную. Тихая и скромная, с золотой косой вокруг головы, она словно светила отражённым светом солнца, когда ей удавалось позаботиться о ком бы то ни было. Анжелка очень любила игрушки, в особенности, различные фигурки, которые для неё мастерил из глины добродушный здоровяк Ник, всегда растрёпанный, будто медведь. По раздельности их видели редко. В основном эта парочка ходила в лес за хворостом, грибами и всякими травами. К Кларе Анжелка относилась настороженно несмотря на то, что Ник других девчонок в упор не замечал. Юрий, которому в школе часто доставалось от хулиганов, почувствовал за внешней мягкостью мальчишки взведённую пружину. Заметь он подростком такого на улице, предпочёл бы переждать в магазине, пока тот пройдёт мимо.

У Яшки на русой макушке был непослушный вихор, который он постоянно смачивал водой, чтобы не торчал. Но стоило тому немного просохнуть, он вздымался, словно султан на французском кивере. Яшка был непоседой, и у него никак не получалось заниматься каким-то одним делом: начиная одно, он вскоре бросал его и хватался за другое. Мальчуган фонтанировал идеями, которые доводил до ума неторопливый и основательный Тришка – тому было жалко затраченных усилий друга, о котором он всегда заботился. Горбоносый мальчуган не чувствовал боли, отчего часто прикусывал язык, получал ожоги, порезы и ушибы, не замечая причинённого вреда. За Тришкой приглядывала Янка, но Мотылёв решил, что его пара глаз не помешает. Мало ли что может произойти.

Черноволосую девочку все звали почему-то Белкой. У Белки была длинная лебединая шея и гордая осанка балерины. Внешность она имела невзрачную, но вела себя так, будто ей сама Клеопатра в подмётки не годилась. Смуглая Дилька, её подружка, всё время болтала без умолку, то и дело, переспрашивая: «Нет, ну ты меня вообще слушаешь или нет?» На это Белка нарочито громко повторяла её последнюю фразу, слово в слово, и Дилька, успокоившись, продолжала тараторить дальше. Её лицо было настолько пластичным и богатым мимикой, что ей удалась бы абсолютно любая роль, играй она в театре.

От Борьки-молчуна можно было по нескольку дней не дождаться слова, как будто он копил их на особый случай. Некоторые девчонки называли его «Бориска-Барбариска», тщетно пытаясь спровоцировать хотя бы на какой-то диалог. Отказываясь от участия в разговорах и дискуссиях, он лишь кивал или отрицательно мотал головой. Максимум – позволял себе хмыкнуть, очевидно, считая это верхом болтливости. Мишка рассказывал, что последний раз Борька говорил, когда водил в игре про птичек: «Там же имя нужно назвать, а не башкой крутить. А он не угадал ни разу за всю игру. Ну, то есть, ему пришлось называть наши имена миллион раз. Наболтался так, что ему до старости хватит». Впрочем, нелюдимым Борька не был, и с удовольствием проводил время среди других ребят. Близко посаженные, слегка на выкате, глаза делали его похожим на грустного медленного лори, которому не дали угощение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.