Виктор Никитин
28 мая 1987 года: опыт совпадений

Личный взгляд на момент управленческого сбоя

28 мая 1987 года не был для меня отвлечённой датой из политической хроники или будущей строчкой в учебнике. Я находился внутри этого дня – не как наблюдатель со стороны, а как участник процессов, которые обычно остаются за пределами публичного внимания. Этот день имел свою официальную оболочку, свои ритуалы, свой тщательно выстроенный смысл, и вместе с тем – свою скрытую, неотрепетированную развязку, проявившуюся внезапно и почти физически ощутимо.

Утром и днём я работал переводчиком на международном форуме организации «Международные врачи за предотвращение ядерной войны» (International Physicians for the Prevention of Nuclear War). Москва в те дни принимала врачей из разных стран – представителей профессии, для которой война является не предметом стратегии и не продолжением политики, а массовым разрушением тел, психик и социальных связей. Это был разговор не о сценариях и балансах, а о последствиях, которые невозможно компенсировать, локализовать или «выиграть». Ядерная война в их языке не рассматривалась как крайний вариант конфликта – она рассматривалась как предел, за которым исчезает сама возможность медицинской помощи, управления и восстановления.

Этот язык резко контрастировал с привычной политической и военной риторикой эпохи. В зале не говорили о паритете, сдерживании или стратегическом равновесии. Говорили о том, что медицина бессильна перед массовыми радиационными поражениями, что никакие службы здравоохранения не выдержат масштабов катастрофы, что сама идея «ограниченной» ядерной войны является логическим противоречием. Это был разговор о границах – не государственных, а биологических и цивилизационных.

Среди гостей форума был полковник ВВС США Роберт Боуман (Robert Bowman) – фигура для советской аудитории нетипичная и потому особенно показательная. Он не принадлежал к пацифистским движениям и не был профессиональным активистом мира. Он происходил из самой военной системы, против логики которой в тот момент и выступал. Боуман участвовал в разработке американской программы стратегической оборонной инициативы (Strategic Defense Initiative), получившей в СССР публицистическое название «Звёздные войны». Он знал эту программу изнутри – как инженер, офицер и аналитик. Именно поэтому его последующая критика звучала не как идеологический жест, а как профессиональный вывод.

Я переводил его выступление. Это накладывало особую ответственность: нужно было не просто передавать слова, но сохранять точность аргументации, логику сомнений, холодную трезвость оценок. Боуман говорил о технологических иллюзиях, о соблазне веры в абсолютную защиту, о том, что любая система противоракетной обороны не отменяет уязвимость городов и людей, а лишь создаёт опасную иллюзию управляемости катастрофы. Его критика исходила не из гуманистических абстракций, а из понимания внутренних механизмов военного планирования.

В этот момент я особенно остро ощущал двойственность происходящего. С одной стороны – официальный международный форум, санкционированный, одобряемый, встроенный в риторику «нового мышления» и разрядки. С другой – разговоры, которые по своей сути подтачивали сами основания военно-стратегического мышления второй половины ХХ века. Я находился между языками, между системами, между логиками – и понимал, что перевожу не просто текст, а симптомы глубокого сдвига.

Тогда я ещё не знал, чем завершится этот день. Но уже в первой его половине было ясно: 28 мая 1987 года – это не просто дата форума или профессионального мероприятия. Это был день, в котором официальные декларации, профессиональные сомнения и реальная практика государства начинали сходиться в одной точке. И эта точка ещё не была видна, но напряжение уже накапливалось.

* * *

Слова, которые уже не убеждали

Боуман говорил без нажима и без эффектов. В его интонации не было ни трибунной патетики, ни полемического азарта. Он говорил так, как говорят люди, слишком хорошо знающие предмет, чтобы позволить себе упрощения. Его речь не была обращена к эмоциям – она апеллировала к пределам рациональности. И именно поэтому она производила сильное впечатление.

Он последовательно разбирал логику технологической защиты, лежащую в основе стратегической оборонной инициативы (Strategic Defense Initiative). Не как идеологический оппонент, а как человек, участвовавший в её разработке. Он говорил о том, что любая система противоракетной обороны неизбежно остаётся вероятностной, фрагментарной и уязвимой. Что она не способна перекрыть весь спектр угроз. Что даже частичный прорыв означает катастрофу, масштабы которой невозможно ни локализовать, ни компенсировать.

Но главное было не в технических деталях. Боуман подчёркивал, что сама идея «непроницаемого купола» опасна не столько своей нереализуемостью, сколько психологическим эффектом. Иллюзия защищённости снижает порог принятия решений. Она делает мысль о применении силы менее трагичной, менее окончательной, менее необратимой. В этом смысле технологическая защита не предотвращает катастрофу, а приближает её, создавая ложное ощущение управляемости.

Я переводил эти слова последовательно и точно. Моя задача действительно была технической – передать смысл без искажений, без усилений и без сглаживания. Но чем дальше продвигалась речь, тем очевиднее становилось, что перевод здесь – лишь формальная оболочка. Смысл сказанного не требовал пояснений. Он был ясен сам по себе: военная рациональность имеет предел. За этим пределом начинается самообман, оправдывающий решения, последствия которых невозможно контролировать.

В зале это понимали. Я видел это по реакции аудитории – не по аплодисментам, а по напряжённой тишине. Боуман не убеждал – он констатировал. И, возможно, именно поэтому его слова уже не работали как аргументы в привычном смысле. Они не стремились склонить к определённой позиции. Они фиксировали тупик.

И в этом же дне существовала другая реальность, никак не связанная с этой логикой предела. 28 мая в СССР отмечался государственный праздник – День пограничника. По всей стране звучали официальные речи о незыблемости границ, о бдительности, о надёжности охраны рубежей. Праздничный ритуал воспроизводил привычный набор формул: контроль, защита, предотвращение угроз, полная управляемость пространства.

Эти слова тоже произносились спокойно и уверенно. Но они уже не убеждали – по иной причине. Они не соотносились с реальностью, о которой говорили в зале форума. Там речь шла о границах человеческих возможностей, здесь – о границах, как о чём-то абсолютно охраняемом и гарантированном. Там – о пределе управления, здесь – о его демонстративной полноте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.