# Невидимая рука

Дмитрий Вектор

На рынке идей, технологий и жизней действует невидимый регулятор, который якобы всё уравновешивает. Ведущий аналитик замечает, что нечто словно подталкивает людей к определённым решениям, создавая идеальный баланс. Но когда он начинает искать эту невидимую руку, обнаруживает не заговор элит, а кое-что более древнее и безличное.

## Глава 1: Тишина.

Элиза Ковальска проснулась от тишины. Не от звука будильника, не от грохота трамвая за окном, не от визга соседской сигнализации – от тишины, густой и липкой, как патока.

Первая мысль была идиотской: «Я оглохла». Вторая – более рациональной: «Отключили свет».

Рука потянулась к телефону на прикроватной тумбочке. Экран остался черным. Элиза нахмурилась, попыталась включить его снова. Ничего. Села на кровати, провела ладонью по лицу. За окном Варшава лежала темной, будто вымершей. Ни уличных фонарей, ни светящихся окон в домах напротив, ни рекламных вывесок на магазинах. Только серое октябрьское небо висело над городом, словно грязная тряпка.

Щелкнула выключателем торшера у кровати. Ничего. Встала, прошла в ванную – свет не включался. Попробовала воду – из крана полилась тонкая струйка, слабая, но текла. Значит, не все системы отказали. Пока.

Элиза посмотрела на запястье. Механические часы отца, единственное, что осталось от него после той пьяной аварии десять лет назад, показывали половину девятого. Странно. Она обычно просыпалась в семь, никогда не опаздывала на работу.

«Работа», – мелькнула мысль. Бухгалтерия на Маршалковской, начальник Рышард с его вечными придирками, коллега Агнешка с ее сплетнями. Все это казалось сейчас таким далеким, нереальным.

Оделась быстро – джинсы, свитер, куртку сверху. Октябрь в Варшаве не щадил. Вышла в подъезд. Лифт, естественно, не работал. Одиннадцать этажей вниз по лестнице. Ноги занывали уже на пятом этаже. Последние два года в офисе превратили ее в типичную городскую жительницу: мягкую, бледную, задыхающуюся от пары пролетов.

На восьмом этаже столкнулась с соседом снизу. Томаш Врубль, программист, лет тридцати пяти, всегда ходил в черных футболках с логотипами непонятных групп. Сейчас он стоял у своей двери с фонариком в руке, тщетно пытаясь вставить ключ в замок.

– Света нет, – сказал он, не поворачивая головы.

– Вижу. У всех?

– Похоже, да. – Он обернулся, и Элиза увидела его лицо. Бледное, с темными кругами под глазами. – Я всю ночь не спал. Работал над проектом, дедлайн горел. А в четыре утра – бац, и все вырубилось. Компьютер, монитор, свет. Я думал, автомат выбило. Пошел проверять – нет, все в порядке. Потом посмотрел в окно.

– И увидел, что весь город темный.

– Точно. – Томаш наконец открыл дверь, вошел в квартиру. Обернулся к Элизе. – Это не обычная авария. Такого не бывает. Резервные линии, генераторы, хотя бы больницы должны светиться. Но там – ничего. Темнота сплошная.

Элиза кивнула и пошла дальше вниз. На первом этаже у подъезда толпилась группа жильцов. Пани Барбара с третьего, которая всегда жаловалась на шумных детей сверху. Пан Кароль, пенсионер, ветеран, с палочкой и вечно недовольным лицом. Молодая пара из второго подъезда, она беременная, на последних сроках.

– слышали, это террористы! – говорила Барбара. – Читала в интернете, что готовят большую атаку на всю Европу.

– Какой интернет, женщина, – буркнул Кароль. – Телефоны не работают. Ничего не работает.

– Я вчера читала! До этого!

Элиза вышла на улицу. То, что она увидела, заставило ее замереть.

Улица Жолиборская, обычно гудящая машинами даже в раннее утро, стояла в абсолютной тишине. Автомобили были повсюду – на дороге, на тротуарах, у обочин. Но ни один не двигался. Водители стояли группками, курили, обсуждали ситуацию. Кто-то заглядывал под капот, беспомощно тыкая в провода.

– У вас тоже? – окликнула Элизу полная женщина с двумя сумками в руках. На сумках красовались логотипы «Biedronka». – Я думала, только у нас в доме.

– Везде, – ответила Элиза, оглядываясь. Светофоры не горели. У магазина «Żabka» на углу собралась толпа – автоматические двери не открывались, владелец пытался отпереть их вручную. – Может, солнечная вспышка? Я слышала, они могут вывести из строя электронику.

– Солнечная, – женщина махнула рукой. – По телевизору бы предупредили. Да и телевизор не работает, зараза.

По улице шел пожилой мужчина с транзисторным радиоприемником в руках – антиквариат из восьмидесятых, таких Элиза видела только в музее техники. Она подошла к нему:

– Работает?

– Механика работает, – мужчина покрутил ручку настройки. В динамике шипело и трещало. – Но станций нет. Ни одной. Ни польских, ни зарубежных. Только помехи.

– Может, батарейки сели?

– Я коллекционер старой техники. У меня запас батареек на год вперед. – Он прищурился, глядя на приемник. – Тут дело в другом. Радиоволны есть, прием идет, а передавать некому. Все станции молчат.

Элиза почувствовала, как холодок пробежал по спине. Все станции. По всей стране? По всей Европе?

Вернулась в подъезд. Томаш сидел на ступеньках, что-то чертил в блокноте.

– Ты что делаешь?

– Фиксирую. – Он не поднял головы. – Время, последовательность событий. Если это действительно что-то глобальное, важно записывать.

– Ты думаешь, это надолго?

Томаш наконец посмотрел на нее. В его глазах было что-то, что заставило Элизу насторожиться. Страх? Нет. Хуже. Понимание.

– Элиза, я работаю в сфере IT уже пятнадцать лет. Занимаюсь системами безопасности, резервным питанием, защитой от сбоев. И я тебе скажу одно: так не бывает. – Он закрыл блокнот. – Электроника не может отказать вся и сразу. Даже ядерный взрыв создает локальный импульс. Даже мощная солнечная вспышка бьет по определенным системам, но не по всем. А тут.

– Что тут?

– Тут перестало работать само электричество. Не провода, не микросхемы. Сам принцип. – Он встал, прошелся по холлу. – Я пробовал зарядить телефон от power bank'а. У меня их три штуки, все заряженные. Ноль реакции. Попробовал батарейки в фонарике – работают, но слабо, как будто емкость упала в десять раз. Попробовал ручной генератор – крутишь, а тока почти нет.

– Это это невозможно.

– Именно. – Томаш посмотрел в окно. – Но это происходит. И знаешь, что я думаю? Это только начало.

Элиза хотела возразить, но в этот момент снаружи раздались крики. Они выбежали на улицу. У магазина началась паника. Люди ломились в полуоткрытую дверь, хватали продукты, выносили целыми коробками. Владелец кричал, размахивал руками, пытался остановить толпу. Бесполезно.

– Они поняли, – тихо сказал Томаш. – Без электричества холодильники не работают. Продукты испортятся. Надо брать, пока можно.

– Это же грабеж.

– Это выживание. – Он посмотрел на нее. – Иди домой, Элиза. Запри дверь. Набери воды, пока она есть. И не открывай никому. Будет хуже. Намного хуже.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю. Я чувствую. – Томаш развернулся к подъезду. – И если я прав насчет того, что происходит Боже, если я прав, нам всем конец.

Элиза поднялась к себе в квартиру. Руки дрожали, когда она поворачивала ключ в замке. Села на диван, обхватила голову руками. За окном Варшава медленно погружалась в хаос. Сирены молчали. Полиция не приезжала. Никто не приезжал.

Она встала, прошла на кухню. Включила газовую плиту – конфорка послушно вспыхнула синим пламенем. Значит, газ еще работает. Набрала все кастрюли, бутылки, банки водой из-под крана. Налила полную ванну. Пока система работает на остаточном давлении.

Потом достала старый блокнот с полки, тот, что купила год назад и так и не начала вести дневник. Нашла ручку. Села за стол. Написала:

«10 октября. День первый. Перестала работать вся электроника. Причины неизвестны. Сосед Томаш говорит, что это только начало. Не понимаю, что он имеет в виду. Страшно».

За окном начинало темнеть. Первая ночь без электричества. Элиза зажгла свечу, которую нашла в ящике комода, и стала ждать. Чего – она не знала.

## Глава 2: Механика мертвеет.

Третий день начался с рёва моторов.

Элиза проснулась от непривычного звука за окном – кто-то отчаянно пытался завести машину. Стартер крутился, надрывался, но двигатель не схватывался. Потом второй автомобиль присоединился к какофонии. Третий. Четвертый. Симфония умирающей техники.

Она подошла к окну, раздвинула занавески. Улица Жолиборская превратилась в театр абсурда. Десятки людей стояли у своих машин с открытыми капотами, тыкали в провода, проверяли что-то, спорили. Кто-то плакал. Пожилой мужчина в деловом костюме бил кулаком по крыше своего «Мерседеса», методично, раз за разом, пока на костяшках не выступила кровь.

Элиза быстро оделась, спустилась вниз. У подъезда уже собралась толпа. Томаш стоял в центре, объяснял что-то Каролю и Барбаре.

– не понимаете, это не совпадение! Сначала электроника, теперь двигатели. Это система!

– Какая система, молодой человек? – Кароль стучал палкой по асфальту. – Просто бензин паршивый продали. Или вода в баках.

– У всех? Одновременно? – Томаш указал на улицу. – Посмотрите! Там сотни машин. Разных марок, разного возраста. И ни одна не заводится!

Элиза подошла ближе:

– Что случилось?

– Двигатели внутреннего сгорания перестали работать, – Томаш посмотрел на нее, и она увидела в его глазах странную смесь триумфа и ужаса. – Я же говорил. Это последовательный процесс. Сначала тонкие технологии – электроника. Теперь более грубые – механика сгорания.

– Это бред какой-то, – буркнула Барбара.

– Бред – это то, что происходит! – Томаш повысил голос. – Законы физики не могут просто взять и измениться. Но они меняются. И если я прав, дальше будет только хуже.

По улице прошла военная колонна – три грузовика, набитые солдатами. Нет, не прошла. Проехала. Элиза присмотрелась – грузовики были на конной тяге. Восемь лошадей тащили каждый. Солдаты сидели мрачные, с автоматами наперевес. Автоматы, которые, возможно, уже не стреляли.

– Куда они? – спросила молодая беременная женщина со второго подъезда.

– К складам, – ответил Кароль. – Охранять продукты. Без транспорта их не доставишь. Значит, скоро начнется голод.

– Не пугайте людей, – одернула его Барбара.

– Я не пугаю. Я предупреждаю. – Старик обвел взглядом собравшихся. – Слушайте меня, все. Я пережил военное время. Знаю, что будет дальше. Сначала кончится еда в магазинах. Потом начнутся грабежи. Потом убийства за кусок хлеба. У нас, может, три-четыре дня до того, как все рухнет окончательно.

– Что вы предлагаете? – спросила Элиза.

Кароль посмотрел на подъезд:

– Организоваться. Объединить запасы. Выставить охрану. Закрыть первый этаж, чтобы чужие не прошли. Иначе нас перебьют по одному.

Вечером собрались все жильцы дома. Тридцать две квартиры, семьдесят восемь человек. Собрание провели в холле первого этажа, при свечах. Кароль оказался естественным лидером – говорил четко, по-военному.

– У кого сколько продуктов?

Люди называли цифры. У кого-то запасы на неделю, у кого-то на три дня. У семьи с пятого этажа – четверо детей – кончилось уже вчера. Элиза поделилась своими консервами, крупами. Другие тоже вытащили запасы. Сложили все в одной квартире на первом этаже, у Кароля. Он составил список, кто сколько сдал, кто сколько должен получать.

– Норма: триста граммов хлеба на человека в день. Каша утром и вечером. Консервы – по праздникам, – объявил старик. – Экономим по полной. Не знаем, сколько это продлится.

– А как же закупки? – спросила Барбара. – Может, в магазинах еще что-то осталось?

– Уже ничего нет. – Это сказал Томаш. – Я сегодня ходил по району. Все разграблено. Даже аптеки вскрыли. Остались только пустые полки.

Элиза вспомнила увиденное утром – разбитые витрины, перевернутые прилавки, группы людей, таскающих мешки. Город умирал на глазах.

– Значит, живем на том, что есть, – подытожил Кароль. – И защищаемся. Мужчины – по двое дежурить на первом этаже. Круглосуточно. Женщины готовят, ухаживают за детьми. Если кто-то попытается прорваться – отбиваем. Вопросы?

– А чем отбивать? – спросил молодой парень с четвертого. – Руками?

Кароль усмехнулся:

– У меня в кладовке армейский склад. Саперная лопатка, монтировка, арматура. Хватит на всех. Плюс кухонные ножи, топоры. Кто умеет драться – вперед. Кто не умеет – научится быстро.

Элиза подняла руку:

– А полиция? Армия? Власти должны что-то делать.

– Власти разбежались, – ответил Кароль. – Я сегодня был у участка. Закрыт наглухо. Либо ушли, либо сидят, боятся высунуться. Короче, надеяться не на кого. Только на себя.

Первую ночь дежурили Томаш и сосед Марек, электрик. Элиза не спала, слушала звуки с улицы. Крики, плач, иногда – глухие удары. Дважды раздавались щелчки – кто-то пытался стрелять. Но выстрелов не было. Только щелчки.

Утром четвертого дня Томаш поднялся к ней, бледный, с красными глазами.

– Ты был прав насчет оружия, – сказала Элиза, наливая ему чай. Заварка кончалась, приходилось экономить. – Порох не работает.

– Я проверял зажигалку. – Томаш достал «Zippo», щелкнул. Искра высеклась, но бензин не загорелся. – Видишь? Горючее есть, искра есть. Но реакция горения она какая-то неправильная. Слишком медленная. Или вообще не идет.

– Что это значит?

– Это значит, что меняется химия. Быстрые реакции – взрывы, воспламенения – больше не работают. – Он сел за стол, обхватил голову руками. – Элиза, понимаешь? Это не авария. Это не война. Это отключение. Как будто кто-то идет по списку технологий и выключает их одну за другой.

– Кто?

– Не знаю. Инопланетяне? Бог? Экспериментаторы из другого измерения? – Он засмеялся, истерично. – Какая разница? Результат один – мы возвращаемся в прошлое.

– Может, на этом остановится?

– Нет. – Томаш посмотрел на нее. – Не остановится. Я чувствую. Следующим будет не знаю. Металлы? Сплавы? Что-то еще более базовое.

К обеду к подъезду подошла первая банда. Человек пятнадцать, с битами и ломами. Кричали, требовали открыть, делиться едой.

Кароль вышел на крыльцо, опираясь на палку. За ним встали мужчины из дома – Томаш, Марек, еще четверо. С лопатами, арматурой, топорами.

– Проходите мимо, – сказал старик.

– Старый, ты чё, совсем? – Главарь банды, здоровенный мужик с татуировкой на шее, сплюнул. – У вас жратва есть. Мы знаем. Делитесь по-хорошему – не тронем.

– У нас свое. Идите ищите в другом месте.

– Да нас тут двадцать человек! Вас – семеро! Щас мы вас порвем!

Кароль не ответил. Просто поднял руку. На балконах появились женщины – с кастрюлями кипятка. Элиза стояла на третьем этаже, держа тяжелую кастрюлю обеими руками.

Главарь оценил расклад. Присвистнул.

– Ну ничё. Организовались. Ладно, старый. В другой раз.

Банда отошла. Но Элиза видела, как главарь оглядывался, запоминал. Они вернутся. Обязательно вернутся.

Вечером Томаш постучал к ней снова. Принес блокнот, весь исписанный формулами и схемами.

– Я все просчитал. Если моя теория верна, у нас дней десять до того, как перестанут работать металлические сплавы. Потом – керамика, стекло. Потом – он помолчал, – потом колеса. Само понятие вращения может исчезнуть.

– Это безумие.

– Это закономерность. – Он показал ей график. – Смотри. Электроника – день один. Двигатели – день три. Порох – день четыре. Промежутки сокращаются. Ускорение.

– Значит, что? Мы все умрем?

– Нет. Мы вернемся в каменный век. И выживут только те, кто адаптируется быстрее других. – Томаш закрыл блокнот. – Нам нужно уходить из города, Элиза. Пока можем. В деревню, где есть земля, скот, возможность прокормиться без магазинов.

– А наши соседи?

– Возьмем тех, кто согласится. Остальные – сами решат.

Элиза подошла к окну. Варшава лежала во тьме, только редкие костры мерцали на улицах. Где-то вдалеке горело здание – дым поднимался черным столбом в небо. Помощи не будет. Спасения не будет.

– Когда уходим? – спросила она.

– Завтра начнем готовиться. Через три дня выходим. – Томаш встал. – Собирай самое необходимое. Еду, теплую одежду, одеяла. Все остальное – балласт.

Когда он ушел, Элиза села за стол, открыла свой дневник. Написала:

«День четвертый. Двигатели не работают. Порох не работает. Томаш говорит, что это только начало. Завтра начинаем готовиться к уходу. Страшно. Не знаю, доживу ли до весны. Но должна попробовать».

За окном опять послышались крики. Элиза затушила свечу, легла в постель. Долго не могла уснуть, прислушиваясь к каждому звуку. А когда наконец провалилась в беспокойный сон, ей снилась дорога – длинная, грязная, уходящая за горизонт. И группа людей, бредущих по ней, все дальше от мертвого города.

## Глава 3: День, когда умолкло оружие.

Седьмой день принес с собой запах гари и крови.

Элиза проснулась от криков еще затемно. Выглянула в окно – по улице бежала толпа, человек сорок, может больше. Несли мешки, ящики, что-то тащили на самодельных санях. Следом – полицейские, человек десять, в форме, с автоматами наперевес.

– Стоять! Стрелять будем!

Толпа не остановилась. Один из полицейских вскинул автомат, прицелился. Элиза зажмурилась, ожидая очереди.

Щелк. Щелк-щелк-щелк.

Странные, сухие звуки. Не выстрелы. Щелчки. Полицейский растерянно посмотрел на оружие, дернул затвор. Щелк. Второй полицейский попробовал свой автомат. Третий. Результат один – механика работала, но патроны не стреляли.

Толпа развернулась. Кто-то закричал:

– У них стволы не работают! Берите их!

Полицейские побежали. Не все успели. Элиза отвернулась от окна, когда увидела, как троих повалили на землю. Их крики она слышала еще минуты две, потом стало тихо.

Дверь в квартиру распахнулась – Томаш, не постучав, влетел внутрь:

– Ты видела?

– Видела. – Элиза дрожала. – Порох совсем перестал работать. Даже в боевых патронах.

– Не только порох. – Томаш прошел на кухню, плеснул себе воды из запаса. – Я проверял зажигалку полчаса назад. Вообще ничего. Даже искра слабая. Быстрые химические реакции просто исчезли из нашего мира.

– А медленные?

– Работают. Газ горит, свечи горят. Древесина тлеет. Но взрывов больше не будет. – Он сел за стол, бледный. – Элиза, это означает конец любого порядка. Без оружия полиция бессильна. Без полиции люди превратятся в зверей за сутки.

– У нас есть арматура, топоры.

– У них тоже. И их больше. – Томаш посмотрел в окно. – Кароль прав. Надо укрепляться. Сегодня же.

К обеду весь дом собрался на первом этаже. Кароль распределял задания, четко, как на войне. Мужчины забивали окна первого этажа досками, укрепляли дверь. Женщины готовили оружие – затачивали ножи, делали копья из швабр и кухонных ножей. Элиза точила длинный филейный нож о камень, и руки уже не дрожали. Странно, как быстро привыкаешь к невозможному.

– Придут ночью, – сказал Кароль, обходя позиции. – Всегда приходят ночью. Будете дежурить по четверо, сменами по два часа. Услышите стук в дверь – не открывайте, даже если просят. Услышите, что ломятся – кричите, зовите всех. Бьем без предупреждения, по коленям и рукам. Цель – отогнать, не убить. Но если не получится отогнать.

Он не договорил. Не нужно было.

Элиза попала в третью смену, с двух до четырех ночи. Напарниками были Томаш, Марек и молодой парень Павел с четвертого этажа. Павел дрожал, держа в руках бейсбольную биту.

– Я никогда не дрался, – признался он. – В школе меня били, а я не давал сдачи.

– Дашь сегодня, – буркнул Марек, проверяя монтировку. – Или умрешь. Третьего не дано.

Первые два часа прошли спокойно. Элиза сидела у окна, смотрела на улицу сквозь щель в досках. Город был темен и тих. Иногда вдали вспыхивал огонь – кто-то поджигал дома, склады, просто так, от отчаяния. Дым стоял над Варшавой черным куполом.

В половине третьего услышала шаги. Много шагов. Тихих, крадущихся.

– Томаш, – прошептала она. – Идут.

Он подошел, выглянул. Кивнул. Поднял руку, показывая остальным – приготовиться.

Фигуры возникли из темноты. Человек двадцать, не меньше. С битами, ломами, цепями. Та же банда, что приходила неделю назад. Но теперь их было больше. И они были увереннее.

Главарь подошел к двери, постучал. Негромко, почти вежливо.

– Эй, там! Старый, ты же живой еще? Давай поговорим.

Кароль спустился с третьего этажа, подошел к двери. Не открывая, крикнул:

– Говори.

– Слушай, отец, мы тут посоветовались. Времена тяжелые, надо объединяться. Впустите нас, будем вместе жить. Мы сильные, защитим. А вы – кормить будете. Честный обмен.

– Идите нахрен.

– Ну зачем так грубо? – В голосе главаря появились стальные нотки. – Мы же по-хорошему. А по-плохому нам ничего не стоит вас всех тут вырезать. Вас сколько? Семьдесят? Восемьдесят? А нас двести по району. Придем всей толпой – костей не соберете.

– Попробуйте.

Главарь усмехнулся. Отошел от двери. Махнул рукой.

– Берем.

Начался штурм.

Сначала попытались выбить дверь. Били тараном – бревном, которое тащили вшестером. Дверь держалась, укрепленная изнутри брусьями, но трещины пошли по косяку. Потом переключились на окна. Выдирали доски ломами, просовывали руки, пытались разломать баррикады.

Элиза стояла у правого окна, держа заточенную швабру как копье. Рука пробралась между досками, нащупывала засов. Элиза ударила. Острие вошло в ладонь, между пальцами. Рука дернулась, кто-то завопил снаружи. Элиза выдернула импровизированное копье, ударила снова. И снова. Кровь текла по древку, делая его скользким.

– Сука! Я тебе отрежу руки!

Мужик за окном просунул лом, пытаясь подцепить доску. Марек бил молотком по железу, искры летели. Павел стоял рядом с битой, белый как полотно, и не двигался.

– Павел! – рявкнул Томаш. – Бей или я сам тебя убью!

Парень дернулся, будто проснулся. Размахнулся и врезал битой по пальцам, вцепившимся в край доски. Хруст, крик. Пальцы разжались.

Сверху лилась кипящая вода. Женщины выносили кастрюли на балконы, выливали на головы штурмующих. Крики стояли дикие. Кто-то корчился на асфальте с ожогами. Но остальные продолжали.

Левое окно не выдержало. Доски вывернули, проем открылся. Первый налетчик полез внутрь. Томаш встретил его саперной лопатой по лицу. Удар был такой силы, что лопатка изогнулась. Мужик рухнул назад, унося с собой двоих. Второй пролез быстрее. У него в руке был кухонный нож, длинный, с зазубринами.

Элиза не думала. Ударила копьем в грудь. Не острием – рукояткой, попала в солнечное сплетение. Мужик согнулся, хрипя. Она ударила еще раз, уже острием, целясь в плечо. Промахнулась. Попала в шею.

Кровь брызнула горячей струей. На руки, на лицо, на пол. Мужик захрипел, схватился за шею. Упал, дергаясь. Элиза смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Его глаза – карие, совсем молодые, лет двадцать пять, не больше – смотрели на нее с упреком. Или с мольбой. Потом остекленели.

– Элиза! – Томаш тряхнул ее за плечо. – Очнись! Их еще куча!

Она очнулась. Подняла окровавленное копье. Следующий лез в окно – увидел труп, увидел ее лицо, испуганно попятился. Слишком поздно. Марек опустил монтировку ему на голову. Глухой удар, мужик повис на подоконнике, без сознания.

Штурм продолжался еще час. Или вечность, Элиза не знала. Время текло странно, рывками. Вот она отбивает очередную атаку. Вот Томаш стаскивает раненого Марека, которому попали ломом по ребрам. Вот Павел плачет в углу, прижимая к себе окровавленную биту. Вот Кароль стреляет из самодельного арбалета – изготовил за день из лыж и веревки – и стрела пробивает бедро нападающему.

Потом, внезапно, стало тихо.

Элиза прислушалась. Снаружи слышались стоны, ругательства, шаги удаляющихся людей. Подошла к окну, выглянула. Нападавшие отступали, волоча раненых. Кто-то лежал неподвижно – трое, четверо. Кровь черными лужами растекалась по асфальту.

– Мы выиграли? – прохрипел Марек, держась за бок.

– Отбились, – поправил Кароль. – Пока отбились. Вернутся.

– Когда?

– Скоро. Может, завтра. Может, через день. – Старик опустил арбалет, сел на ступеньку. – Надо хоронить.

У них было два трупа. Мужик, которого убила Элиза, и еще один, которому Марек проломил череп. Вытащили тела во двор, закопали в дальнем углу, у забора. Без церемоний, без молитв. Просто зарыли и утрамбовали землю.

Элиза стояла у могилы, глядя на свежую землю. Руки были в крови – чужой и своей, порезалась о доски. Кровь высохла, стянула кожу. Хотелось смыть, но воды было мало, экономили.

– Ты убила человека, – сказала Барбара, подойдя сзади. Голос был странный – не осуждающий, просто констатирующий факт.

– Знаю.

– Как чувствуешь себя?

Элиза подумала. Ожидала раскаяния, ужаса, кошмаров. Но чувствовала только пустоту. И усталость.

– Никак. Просто устала.

– Привыкнешь. – Барбара похлопала ее по плечу. – Я в войну троих убила. Немцев. Пыталась забыть, не получилось. Но жить можно. Главное – помни, что это была защита. Они пришли к нам, а не мы к ним.

Она ушла. Элиза осталась одна. Села на землю, спиной к стене дома. Достала блокнот – чудом уцелевший, засунутый за пояс – и ручку. Написала дрожащими буквами:

«День седьмой. Порох не работает. Полиция бессильна. На дом напали мародеры. Мы отбились. Я убила человека. Молодого, с карими глазами. Не помню его лица, только глаза. Почему я не чувствую ничего? Должна же чувствовать. Но внутри пусто. Как будто часть меня умерла вместе с ним».

Томаш нашел ее через час. Сел рядом, молча. У него была разбита губа, ссадина на лбу.

– Ты хорошо дралась, – сказал он наконец.

– Я убила человека.

– Ты защищалась. Это не убийство. Это выживание.

– Какая разница?

– Огромная. – Томаш посмотрел на закат – небо было красным, кровавым. – Убийство – это когда берешь чужое. Защита – когда сохраняешь свое. Ты сохраняла жизнь. Свою, мою, всех в этом доме.

– А если я не хочу больше защищаться? Не хочу убивать?

– Тогда умрешь. – Он встал, протянул руку. – Извини за жестокость. Но это правда. Мир изменился, Элиза. Старые правила не работают. Есть только одно правило теперь – выжить. Любой ценой.

Она взяла его руку, поднялась. Посмотрела на дом, на людей, снующих по этажам, на Кароля, который организовывал ремонт баррикад. Это была ее семья теперь. Ее племя. И она будет защищать их, даже если придется убивать снова.

Ночью Элизе снился юноша с карими глазами. Он стоял у ее кровати и молча смотрел. Не угрожающе, просто смотрел. А когда она проснулась в холодном поту, поняла – это был не кошмар. Это была память. И она останется с ней навсегда.

На подоконнике лежало окровавленное копье. Элиза взяла его, вышла в холл. Томаш дежурил у двери.

– Не спится? – спросил он.

– Не спится.

– Мне тоже. – Он показал на улицу. – Смотри.

Вдали горели костры. Десятки, сотни. Варшава превратилась в лагерь первобытных племен. Где-то пели, где-то дрались, где-то просто выли в ночи. Цивилизация умерла за неделю. И никто не знал, что будет дальше.

– Мы уходим из города послезавтра, – сказал Томаш. – Я уговорил Кароля. Возьмем человек тридцать, самых крепких. Остальные пусть решают сами – идти или остаться.

– Куда?

– На север. В деревни у Сувалок. Там у Марека родственники. Примут, если дойдем.

– Это сотня километров.

– Знаю. Недели две пути. Может, больше. Но здесь мы точно не выживем. – Он посмотрел на нее. – Ты пойдешь?

Элиза подумала. Посмотрела на темный город, на костры, на руины цивилизации. Потом на окровавленное копье в своих руках. И поняла – выбора нет. Никогда и не было.

– Пойду.

## Глава 4: Распад письменности.

День десятый начался с того, что Элиза не смогла прочитать собственный дневник.

Она проснулась с первыми лучами рассвета, по привычке потянулась к блокноту – записывать сны, пока не забылись. Открыла на последней странице и замерла. Буквы расплылись. Не выцвели, не стерлись – именно расплылись, будто написаны были на промокашке, а не на обычной бумаге. Чернила впитались в волокна так глубоко, что текст превратился в серые кляксы.

Элиза пролистала блокнот назад. Вчерашняя запись – еще читалась, хоть и с трудом. Позавчерашняя – уже нет. А те, что делала в первые дни – исчезли полностью. Страницы стали мягкими, пористыми, больше похожими на войлок, чем на бумагу. Она попыталась написать новую строчку – ручка проваливалась в толщу листа, чернила растекались мгновенно, образуя бессмысленную кляксу.

– Нет, – прошептала она. – Нет, только не это.

Выскочила в коридор. Постучала к Томашу. Он открыл сразу, будто не спал.

– Ты тоже заметил? – спросил он вместо приветствия.

– Мой дневник весь расплылся. Что это?

Томаш провел ее в квартиру. На столе лежали книги – десятка два, стопками. Учебники, романы, энциклопедии. Он взял одну, открыл. Страницы выглядели так, будто их жевали и выплюнули. Текст невозможно было разобрать – сплошная серая масса с редкими проблесками букв.

– Целлюлоза деградирует, – сказал Томаш. – Бумага распадается на волокна. Процесс начался вчера вечером, я засек время. За ночь ускорился. К обеду, думаю, не останется ни одного читаемого документа.

– Но почему? Бумага – это просто спрессованные волокна древесины. Химия простая.

– Не настолько простая. – Он достал лупу, поднес к странице. – Смотри. Видишь структуру? Она разрушается. Связи между волокнами рвутся. Как будто клей, который держит все вместе, перестает работать.

Элиза посмотрела. Действительно, под увеличением бумага напоминала распущенную ткань – волокна торчали во все стороны, едва держась вместе.

– Сколько времени у нас?

– Часов шесть, максимум. Потом вся бумага в мире превратится в мусор. – Томаш закрыл книгу, положил обратно в стопку. – Документы, деньги, паспорта, карты. Все исчезнет. Остаться может только то, что написано на других носителях.

– Какие еще носители остались? Электроника не работает.

– Древесина. Кора. Камень. Глина. – Он показал на угол комнаты, где лежали деревянные дощечки и острый нож. – Я уже начал переписывать важное. Основные наблюдения, хронологию событий. Советую и тебе.

Элиза вернулась к себе, схватила дощечки из кладовки – когда-то собиралась сделать полку, не срослось. Теперь они пригодились для другого. Острым ножом начала выцарапывать буквы. Медленно, корявые, но читаемые. Записывала по памяти важнейшее из дневника. Даты. События. Имена.

«День 1. Электричество. День 3. Двигатели. День 7. Порох. День 10. Бумага».

Работа шла мучительно долго. Пальцы затекали, нож соскальзывал, дерево скололось. К полудню исписала три дощечки. В дневнике было пятьдесят страниц. Все не сохранить.

За окном начался хаос.

Элиза услышала крики, выглянула. По улице бежали люди – кто с пачками бумаг, кто с книгами, кто просто с фотографиями в руках. Все кричали одновременно, показывали друг другу расплывающиеся документы, плакали, ругались.

– Мой паспорт! Как я докажу, кто я?!

– Фотографии детей! Я не помню их лица!

– Деньги! У меня дома пять тысяч злотых было!

Кто-то пытался сохранить документы – складывал в целлофановые пакеты, заворачивал в ткань. Бесполезно. Бумага продолжала разрушаться, просачивалась сквозь упаковку пыльной массой.

К обеду Кароль собрал жильцов дома. Лицо у него было мрачное.

– Так. Слушайте все. У меня был список – кто сколько сдал продуктов, кто сколько должен получать. Он превратился в тряпку. Не могу прочитать ни строчки.

– Я помню свою норму! – закричала Барбара. – Я три банки тушенки сдавала!

– Четыре, – поправил ее муж.

– Три! Четыре ты сам съел еще в первый день!

Начался скандал. Каждый вспоминал по-своему. Цифры не сходились. Кто-то обвинял других в присвоении чужих запасов. Кароль стучал палкой по полу, требуя тишины.

– Заткнитесь! Все! – Он подождал, пока успокоятся. – Хорошо. Раз списков нет, делим поровну. На всех. По совести. Кто против?

Против были многие. Но спорить с Каролем никто не решился – старик держал в руках арбалет, не спускал с него.

– Вот и договорились. – Он кивнул Марку. – Раздашь вечером. По двести грамм хлеба на человека. Остальное – утром.

Элиза вернулась в квартиру. Томаш сидел у стола, окруженный грудой деревянных дощечек. Исписал уже больше двадцати.

– Это бесконечная работа, – сказала она, опускаясь на стул.

– Не бесконечная. Просто долгая. – Он показал на стопки дощечек. – Я выбрал самое важное. Технические данные. Хронология. Гипотезы о причинах. Если мы выживем, это поможет будущим поколениям понять, что произошло.

– А если не выживем?

– Тогда это найдут те, кто придет после. Через сто лет. Или тысячу. И узнают, что человечество не просто вымерло – оно боролось. Пыталось понять. Записывало. – Томаш отложил нож, потер затекшую руку. – Знаешь, что самое страшное? Не то, что мы теряем технологии. А то, что мы теряем память. Без письменности история умирает. Остаются только легенды, искаженные пересказами.

– У нас остается устная традиция.

– Которая за три поколения превращает реальные события в сказки. – Он взял очередную дощечку. – Нет, Элиза. Если мы хотим, чтобы правда не умерла, должны записать. На чем угодно. Но записать.

Вечером пришла Барбара. Принесла глину – накопала во дворе, у фундамента дома.

– Думала, может, на глиняных табличках попробовать? Как в древности. – Она была смущена. – У меня альбом семейных фотографий был. Весь расплылся. Даже лиц не разобрать. Хочу хоть имена записать. Чтобы помнить.

Томаш показал ей, как делать таблички. Раскатывать глину, разглаживать, царапать буквы острой палочкой. Барбара села рядом, начала выводить неровные строчки. Слезы капали на глину, смывая буквы, приходилось начинать заново.

– Бабушка Зофья. Дедушка Ян. Отец Казимеж.

Элиза смотрела на нее и чувствовала, как что-то сжимается внутри. Не из-за потери технологий. Из-за потери всего остального. Фотографий. Писем. Дневников. Всех маленьких вещей, которые делали жизнь жизнью, а не просто выживанием.

Ночью не спалось. Элиза зажгла свечу, достала последние дощечки. Начала выцарапывать не факты, а чувства. Медленно, с трудом подбирая слова.

«Я убила человека. Молодой, с карими глазами. Интересно, есть ли кто-то, кто помнит его имя? Или оно тоже исчезло вместе с бумагой, и он стал просто "тот парень, которого убили у подъезда"? Страшно терять не жизнь, а память о жизни. Будто умираешь дважды».

Томаш постучал в дверь. Вошел, не дождавшись ответа.

– Не спишь?

– Не спится. – Она показала на дощечки. – Пытаюсь сохранить хоть что-то.

Он кивнул, сел рядом. Достал из кармана листок – последний целый лист бумаги, видимо, нашелся в какой-то упаковке. На нем что-то было написано, еще читалось, хоть и едва.

– Это моя мать писала. Перед смертью. – Голос Томаша дрогнул. – Я хранил все эти годы. Теперь оно исчезает. Успел переписать, но это не то. Не ее почерк. Не ее слова, написанные ее рукой. Просто мои каракули на дереве.

Элиза взяла листок. Буквы расплывались, превращаясь в серые тени. Разобрала только обрывки фраз: «люблю тебя», «гордись собой», «живи».

– Слова остались, – сказала она тихо. – В твоей памяти. Это главное.

– Память ненадежна. Она врет, искажает, забывает. – Томаш бережно забрал листок. – Но да, это все, что у нас есть теперь. Только память.

Они сидели молча, глядя, как свеча оплавляется, превращаясь в лужицу воска. За окном Варшава лежала темная, полная костров и криков. Где-то далеко выл ребенок. Где-то пели пьяные голоса. Где-то дрались, и звон металла разносился по пустым улицам.

– Завтра выходим, – сказал Томаш. – Кароль согласился. Берем тридцать человек, самых сильных. Остальные остаются. У них выбор – идти своей группой или держать дом.

– Сто километров пешком. С детьми, стариками.

– Не все дойдут. – Он посмотрел на нее. – Элиза, я не обещаю, что ты выживешь. Не обещаю, что я выживу. Шансов – пятьдесят на пятьдесят, не больше. Но здесь – ноль шансов. Город умирает. Еды не осталось. Воды скоро не будет. Начнутся эпидемии. Лучше умереть в дороге, чем в осаде.

– Я пойду, – сказала Элиза. – Уже решила.

– Хорошо. – Томаш встал. – Пакуй только самое необходимое. Одежда, одеяло, нож, запас еды на три дня. Все остальное – балласт. Пойдем налегке.

Когда он ушел, Элиза начала собираться. Две смены одежды. Теплый свитер. Куртка. Нож отца – тот самый, что подарил на восемнадцатилетие. Деревянные дощечки с записями – самые важные, десятка два. Немного еды – консервы, сухари, сушеное мясо.

Все уместилось в старый туристический рюкзак. Легкий, килограммов десять. Она подняла его, примерила. Нормально. Сто километров – это две недели ходьбы. Она справится.

Села на кровать, в последний раз оглядела квартиру. Три года прожила здесь. Купила после развода, на последние деньги. Обставляла медленно, экономя на всем. Это был ее дом. Ее крепость. Теперь – просто четыре стены, которые она покидает, скорее всего, навсегда.

Взяла фотографию родителей со стола. Лица уже невозможно было разобрать – бумага превратилась в серую кашу. Но Элиза помнила их. Отец с усами, всегда улыбающийся. Мать с добрыми глазами, морщинками у рта. Оба давно мертвы. Теперь и память о них стерлась.

Нет. Не стерлась. Она помнила. И пока помнила – они живы.

Элиза убрала фотографию в карман. Погасила свечу. Легла спать в одежде, рюкзак у изголовья. Завтра начинается новая жизнь. Или конец старой. Разницы уже не было.

## Глава 5: Исход.

День одиннадцатый. Рассвет встретил их холодным дождем.

Элиза стояла во дворе дома, глядя на группу людей, собравшихся у подъезда. Тридцать два человека – не тридцать, как планировал Томаш. Кароль настоял взять беременную Магду со вторго подъезда, а Магда не шла без мужа Артура. Получилось тридцать два.

Слишком много, думала Элиза, натягивая капюшон куртки. Слишком много ртов. Слишком медленная группа. Но говорить этого вслух не стала. У каждого было право попытаться выжить.

Кароль проверял экипировку, как старый сержант перед маршем. Ходил вдоль строя, заглядывал в рюкзаки, отбирал лишнее.

– Григорий, зачем тебе три сковородки? Одну оставь.

– Но пан Кароль.

– Одну! – Старик швырнул две сковородки на землю. – Тащить это сто километров? Спина отвалится на пятом.

У Барбары изъял фарфоровый сервиз – бабушкино наследство, как она клялась. У молодого Павла – коллекцию комиксов, которую тот пытался унести. У самого Томаша – половину деревянных табличек с записями.

– Томаш, ты что, библиотеку тащишь? Оставь половину.

– Но это важная информация!

– Твоя жизнь важнее. – Кароль был непреклонен. – Двадцать табличек максимум. Остальное закопай, потом вернешься за ними. Если доживешь.

Томаш скрипнул зубами, но подчинился. Выбрал двадцать самых важных, остальные сложил в металлический ящик, закопал у забора. Пометил место камнем с нацарапанным крестом.

К восьми утра караван был готов. Тридцать два человека, двадцать рюкзаков, четыре самодельные тележки – Марек с соседями сколотили из досок и старых велосипедных колес. Для тяжелых грузов, детей, раненых.

Провожающих было больше, чем уходящих. Жильцы дома высыпали во двор – кто-то плакал, кто-то просто смотрел молча. Пани Ядвига с пятого этажа обнимала Барбару:

– Не ходите, Барбарочка. Здесь безопаснее. Дом крепкий, еды еще на месяц.

– А потом? – Барбара вытирала слезы. – Потом что, Ядвига? Сдохнем от голода в этих стенах? Нет, лучше попытаемся дойти.

Кароль поднял руку, требуя внимания: