# Дар Жизни

Ярослав Мудрый

В клинике репродуктивной медицины «Надежда» встречаются Софи, строгий и блестящий репродуктолог, и Люк, новый проницательный эмбриолог. Их мир – это тихие лаборатории, наполненные хрупкими надеждами, и сложные судьбы пациентов.

Когда у их самой уязвимой пациентки, Эммы Уилсон, долгожданная беременность оказывается под угрозой из-за серьёзного диагноза, Софи и Люк вынуждены объединить усилия, чтобы спасти две жизни. Работая бок о бок в условиях цейтнота и эмоционального напряжения, они обнаруживают взаимопонимание, которое постепенно перерастает в нечто большее.

Эта история – не только о медицине, но и о том, как в самой сложной борьбе рождается любовь, как в погоне за чудом для других можно обрести своё собственное, и как самые хрупкие начала иногда бывают самыми прочными.

Глава 1. Первый день и стена с ангелами

Доктор Люк Миллер нервно поправил узел галстука перед зеркалом в лифте. Пятнадцатый этаж. Клиника репродуктивной медицины «Надежда». Его новый дом. Вернее, его мечта. Специализация в эмбриологии и курсы по криоконсервации – всё ради этого момента. Он не просто хотел делать ЭКО. Он хотел дарить шанс.

Лифт открылся, и его встретил стерильный, но уютный свет, запах свежего кофе и… стена. Прямо напротив ресепшена. Не гладкая поверхность, а живая, пульсирующая мозаика из детских фотографий. Сотни, тысячи снимков. Малыши в кружевных конвертах, карапузы с первым мороженым, дети на качелях. Под каждой фотографией – лаконичная подпись: «Максим, 2018. ICSI», «София и Артур, близнецы, 2020. ПГТ-А», «Арина, 2021. Донорский ооцит».

Это была не стена славы. Это была стена благодарности. Визуальное доказательство того, что наука побеждает отчаяние. Люк застыл, впитывая этот поток счастливых лиц. Его мандраж сменился чем-то вроде благоговейного трепета.

– Доктор Миллер? Добро пожаловать в «Надежду», – его вернул к реальности спокойный голос администратора.

Его провели в кабинет главного врача, доктора Эллен Росс, строгой дамы лет пятидесяти с внимательными глазами.

– Мы не просто делаем процедуры, доктор Миллер, – сказала она, не глядя на его резюме. – Мы проводим людей через самое трудное путешествие в их жизни. Здесь важна не только безупречная техника, но и эмпатия. Холодный расчёт плюс тёплое сердце. Понятно?

– Абсолютно, доктор Росс, – кивнул Люк.

Его проводником и напарницей на первые недели стала доктор Софи Келлер. Он увидел её в лаборатории эмбриологии, когда она, склонившись над микроскопом с бинокулярной насадкой, с ювелирной точностью манипулировала микроинструментами в капле питательной среды. Она что-то тихо напевала.

– Извините, доктор Келлер? Я – Люк Миллер.

Она обернулась. Карие глаза, чуть раскосые, встретили его взгляд не с профессиональной улыбкой, а с лёгким испугом, будто он застал её за чем-то сокровенным. Потом взгляд стал профессиональным.

– А, да. Новый эмбриолог. Добро пожаловать в святая святых. Это 3PN-зигота, – она показала на монитор, где в увеличенном масштабе виднелась клетка с тремя пронуклеусами.– Оплодотворение прошло ненормально. Нежизнеспособна. Увы.

Её голос был мягким, но в нём звучала лёгкая грусть, как будто она сообщала плохие новости не абстрактной клетке, а кому-то лично. Люка это поразило.

Первый их совместный пациент был живым воплощением стресса. Супруги Бэнксы, Сара и Майкл. Три года попыток, два выкидыша на раннем сроке. Сара сжимала и разжимала руки, Майкл сурово молчал.

Софи вела приём. Она не бросилась сразу к анализам.

– Сара, Майкл, расскажите мне свою историю. Не как врачу. Как человеку, который хочет помочь.

И они рассказали. О надеждах, о страхе, о чувстве вины друг перед другом. Люк молча наблюдал, как Софи слушает, кивает, задаёт уточняющие вопросы не про циклы, а про чувства. Потом плавно перевела разговор в медицинскую плоскость.

– Судя по вашей истории и анализам, у нас есть подозрение на антифосфолипидный синдром у тебя, Сара. Это когда иммунная система атакует зародыш, принимая его за угрозу. Но это управляемо. И у нас есть план.

Она набросала на листе схему: низкодозовый аспирин, гепарин на этапе планирования, тщательный мониторинг. Глаза Сары наполнились не слезами отчаяния, а слезами облегчения. Наконец-то было название врагу. И план атаки.

Когда пара ушла, Люк не удержался.

– Вы… вы были потрясающи. Такой баланс между человеком и врачом.

Софи смущённо улыбнулась, собирая бумаги.

– Эллен говорит: «Лечи пациента, а не диагноз». У каждой пары здесь своя война. Наша задача – быть их генералами. Со всеми картами и стратегиями. Ладно, доктор Миллер, вам пора знакомиться с криобанком. Там спят наши ангелы в ожидании своего шанса.

Весь день Люк ловил себя на том, что его восхищает не только её профессионализм, но и эта странная, тихая интенсивность, с которой она отдаётся работе. Как будто для неё это не просто карьера.

Перед уходом он снова остановился у стены с фотографиями. Теперь он смотрел на неё иначе. За каждым снимком стояли месяцы ожидания, уколы, слёзы, надежда и такая же, как у Софи, кропотливая работа врачей.

Он не заметил, как к нему подошла Софи, уже в пальто.

– Завораживает, правда? – тихо сказала она.

– Да. Это… лучшая мотивация из возможных.

– Иногда, когда устаёшь или что-то идёт не так, я сюда подхожу, – призналась она.– И вспоминаю, ради чего всё это. Ради того, чтобы пополнить эту стену ещё одной улыбкой.

Они молча постояли, глядя на море счастливых детских лиц. Между ними повисло что-то новое. Не просто коллегиальность. Молчаливое понимание общности цели.

– Завтра у нас перенос у пары по фамилии Коннор, – прервала тишину Софи, возвращаясь к деловому тону. – Пять бластоцист хорошего качества после ПГТ. Надеюсь, приживутся. Увидимся завтра, доктор Миллер.

– Увидимся, доктор Келлер.

Люк смотрел, как она уходит. Его первый день в «Надежде» закончился. И он понял, что надежда – это не абстракция. Это конкретные люди. Пациенты. Коллеги. И кареглазая доктор Келлер, которая разговаривает с эмбрионами, как с живыми существами, и лечит не анализы, а души. Ему не терпелось прийти снова.

Люк проводил Софи взглядом, пока дверь лифта не закрылась. Эхо её слов «ради ещё одной улыбки» звенело в его голове. Он обернулся к стене, и теперь лица на фотографиях будто смотрели на него с вопросом. «А ты сможешь?».

Он спустился в паркинг, сел в свою скромную машину, но не завел мотор. Пальцы нервно барабанили по рулю. Сегодняшний день был подобен погружению в интенсивную терапию, но для души. Бездна отчаяния супругов Бэнксов и хрупкий мостик надежды, который построила Софи своими словами. Ювелирная, почти священная работа в эмбриологической лаборатории. И эта стена – визуальный удар, напоминающий об ответственности.

«Холодный расчёт плюс тёплое сердце», – вспомнил он слова доктора Росс. Софи, казалось, воплощала этот баланс идеально. А он? Он всегда больше полагался на «расчёт». На безупречные протоколы, на последние исследования, на точность манипуляций. Эмпатия же была для него скорее абстрактным понятием из курсов медицинской этики. Сегодня он увидел, как она работает вживую.

Его мысли прервал вибрирующий в кармане телефон. Сообщение от администратора: «Доктор Миллер, вам предоставлен доступ к облачной системе клиники. Логин и пароль в письме. Пожалуйста, ознакомьтесь с историями болезней завтрашних пациентов: Конноры (перенос бластоцист), супруги Джеймс (первичный приём, мужской фактор), Ли Чжоу (криоперенос донорского ооцита)».

Работа не ждала. Люк завел машину и поехал к себе в съемную квартиру, но чувствовал, что уезжает не из клиники. Он увозил её с собой. Вечером, за чашкой зелёного чая, он открыл систему. Первым делом невольно начал искать дело доктора Келлер. Нашёл. Высшее образование с отличием, дополнительная специализация по психосоматике репродукции, десятки опубликованных тезисов по улучшению культивирования эмбрионов. И процент успешных имплантаций – на 5% выше среднего по клинике. «Не просто тёплое сердце, – с уважением подумал Люк. – Острый ум и золотые руки».

Потом он открыл историю четы Коннор. Анна и Алекс. Шесть лет бесплодия. Три неудачных попытки ЭКО в другой клинике. Полный генетический скрининг (ПГТ-А) выявил у них сбалансированную транслокацию хромосом – редкое состояние, когда части хромосом меняются местами, что часто ведёт к выкидышам или генетическим аномалиям у эмбрионов. Из пятнадцати полученных бластоцист после генетического тестирования жизнеспособными и генетически нормальными оказались лишь пять. Завтра им подсадят самого лучшего, «сорт АА», как ласково называли идеальные эмбрионы эмбриологи.

Люк изучил фотографии эмбрионов, сделанные на разных стадиях. Каждый был помечен цифрами и буквами. Но глядя на них, он уже не видел просто клеточные массы. Он видел в них потенциал. Историю. Будущего ребёнка, который мог бы смеяться на той стене.

Он закрыл ноутбук и подошёл к окну. Город сверкал огнями. Где-то там были Анна и Алекс Коннор. Наверное, не спали. Глотали успокоительное или просто держались за руки в темноте, думая о завтрашнем дне, который перевернёт всю их жизнь. И от него, Люка Миллера, от его точности и аккуратности завтра в лаборатории, зависела часть их надежды.

Он почувствовал неожиданный прилив энергии. Не страха, а сосредоточенной решимости. Он был частью этой сложной, совершенной машины под названием «Надежда». И его коллега, доктор Келлер, с её тихим напеванием у микроскопа и умением слушать, была, как он теперь понимал, её самым тонким и важным механизмом.

Утром, ещё до рассвета, Люк был в клинике. Он хотел проверить всё оборудование в лаборатории лично. Воздух в чистых комнатах был прохладным и стерильным. Он проверил газовые смеси в инкубаторах, уровень жидкости в резервуарах с жидким азотом в криобанке. Всё было идеально.

Первой в лабораторию вошла Софи. В халате, с влажными от дезинфектанта руками. Увидев его, она слегка удивилась.

– Ранняя пташка, доктор Миллер?

– Хотел убедиться, что всё готово для наших «пассажиров», – кивнул он в сторону инкубатора, где в крошечных капельках среды ждали своего часа пять замороженных бластоцист четы Коннор.

– Они не «пассажиры», – поправила она мягко, но твёрдо, надевая стерильные перчатки.– Они уже здесь. Они дома. А мы просто помогаем им сделать последний шаг.

Она подошла к микроскопу, где уже была установлена камера с питательной средой для разморозки. Её движения были плавными, автоматическими. Люк наблюдал, затаив дыхание. Это был танец. Танец жизни под стерильным светом ламп. И в этом танце Софи была абсолютно сосредоточена, красива и… одинока. Как будто в этот момент для неё существовали только она, микроскоп и то крошечное существо, которому предстояло ожить.

«Холодный расчёт плюс тёплое сердце», – снова подумал Люк. И понял, что хочет научиться такому же балансу. Не просто работать рядом с этой женщиной. Хочет понять её ритм. Быть частью этого танца. Не только как коллега. Но это было новое, смутное чувство, которое ему было некогда анализировать. Потому что начинался их общий рабочий день. День, который мог изменить чью-то жизнь навсегда.


Глава 2. Перенос и неожиданный гость

Инкубатор тихо гудел, поддерживая идеальную для эмбрионов среду: 37 градусов, 6% CO2. На мониторе рядом с микроскопом высвечивалось изображение соломенно-желтой капли специальной среды – раствора для размораживания после витрификации. В ней, невидимая невооруженным глазом, лежала размороженная бластоциста Анны и Алекса Коннор. Эмбрион класса «АА». Прекрасно сформированная внутренняя клеточная масса (будущий ребенок) и трофэктодерма (будущая плацента). После генетического тестирования – идеальная копия с нормальным кариотипом, несмотря на родительскую транслокацию.

Софи, склонившись над микроскопом, с помощью микропипетки диаметром в человеческий волос осторожно переносила эмбрион через серию капель, чтобы удалить криопротектор. Люк, стоя сбоку, следил за процессом на втором мониторе. В лаборатории царила почти религиозная тишина, нарушаемая лишь мягким щелчком контроллеров микроинструментов.

– Проверка жизнеспособности, – тихо произнесла Софи.– Полная реэкспансия. Клетки трофэктодерма начинают выпячиваться. Живой и здоровый. Готов к путешествию. Она посмотрела на Люка, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде торжества.– Всегда в этот момент задерживаю дыхание, – призналась она.

– Понимаю, – кивнул Люк. – Это как… запуск космического корабля. Одна ошибка на старте…

– И миссия провалена, – закончила она.

– Но сегодня старт отличный.

Через пятнадцать минут эмбрион, помещенный в тончайший катетер, лежал на стерильном столике в процедурной. Анна Коннор лежала на кушетке. Алекс стоял рядом, держа ее за руку. Его пальцы были белыми от напряжения.

– Все хорошо, Анна, – голос Софи звучал спокойно и уверенно.– Мы с доктором Миллером все проверили. Ваш эмбрион прекрасно перенес разморозку и очень хочет встретиться с вами.

– Вы… вы его видели? – тихо спросила Анна.

– Видели, – улыбнулась Софи, устанавливая ультразвуковой датчик.– Он красавец. Сейчас мы поможем ему устроиться в самом уютном месте.

Люк в это время готовил ультразвуковой аппарат, чтобы Софи могла видеть на экране тончайший катетер, вводимый в полость матки. Его роль была вспомогательной, но ключевой: обеспечить безупречную визуализацию. Он поймал на себе взгляд Алекса – полный надежды и немого вопроса. Люк кивнул ему, стараясь передать уверенность, которую сам почерпнул от Софи.

Процедура заняла меньше минуты. Почти невесомая точка на экране УЗИ исчезла, оставив после себя крошечный пузырек воздуха – метку, что эмбрион на месте.

– Всё, – сказала Софи, извлекая катетер и передавая его Люку для проверки под микроскопом.– Он дома. Теперь вам, Анна, главное – спокойствие и поддержка. И буквально через десять дней мы все вместе узнаем хорошие новости.

Когда Конноры ушли, Софи выдохнула, сняла перчатки и прислонилась к стене.

– Каждый раз как на американских горках. Эмоционально.

– Вы великолепно с ними справились, – искренне сказал Люк, проверяя катетер (он был чист, эмбрион перенесся полностью).

– Спасибо. Команда работает, – она улыбнулась ему, и это была уже не профессиональная, а какая-то более личная улыбка.

– А теперь, доктор Миллер, у нас прием новых пациентов. Супруги Джеймс. И, кажется, с ними… сюрприз.

Сюрприз оказался в прямом смысле слова шокирующим. В кабинет к Софи и Люку вошли Том и Элизабет Джеймс, а следом за ними… пожилая, элегантно одетая дама с острым, оценивающим взглядом.

– Доктор Келлер, доктор Миллер, это моя мама, Маргарет, – представила её Элизабет, выглядевшая слегка смущенной.– Она… очень хочет помочь.

– Я оплачиваю все процедуры, – без предисловий заявила Маргарет Джеймс, устраиваясь в кресле, как на троне. – Поэтому я буду присутствовать на всех консультациях. Чтобы убедиться, что мои деньги тратятся с умом.

Люк почувствовал, как в воздухе повисает напряжение. Софи, однако, лишь вежливо кивнула.

– Рада знакомству, миссис Джеймс. У нас в клинике прозрачное ценообразование. Но сегодня мы не о деньгах. Мы о Томе и Элизабет. Расскажите, с чем вы к нам пришли.

История была классической для мужского фактора: очень низкие показатели спермограммы Тома – олигозооспермия в тяжелой форме. Но пока Софи объясняла возможные причины и варианты оплодотворения (ICSI – интрацитоплазматическая инъекция сперматозоида), Маргарет постоянно перебивала.

– А почему вы не назначаете ему сразу эти… гормоны? Я читала, что это лечится! – или: – Вы уверены, что лаборатория у вас достаточно современная? Я могу оплатить самую дорогую, в Швейцарии!

Софи терпеливо отвечала, переводя разговор на медицинские факты. Но Люк видел, как сжимаются её пальцы. Когда же Маргарет заявила: «Может, просто взять донорскую сперму? У Тома, видно, ничего путного не выйдет»,– Том побледнел, а Элизабет сделала вид, что изучает узор на ковре.

– Миссис Джеймс, – голос Софи вдруг стал тише, но в нём появилась сталь.– Решение о донорском материале принимает только пара. Наша задача – дать им максимум информации и поддержки для принятия этого решения. А ваша задача, как бабушки будущего ребенка, – создать атмосферу любви и принятия. Стресс – худший враг зачатия. Даже с самой современной швейцарской лабораторией.

В кабинете повисла тишина. Маргарет Джеймс, кажется, впервые за встречу внимательно посмотрела на Софи.

– Хм, – сказала она. – Вы… прямолинейны.

– Я честна, – поправила Софи.– Потому что речь идет о будущем вашей семьи. Теперь, если позволите, я бы хотела обсудить с Томом и Элизабет план обследования. Только с ними.

Маргарет, к удивлению Люка, медленно поднялась.

– Ладно. Я подожду на ресепшене. Но я буду задавать вопросы. Много вопросов.

Когда дверь закрылась, Том выдохнул.

– Извините. Она… она просто очень хочет внуков.

– Мы это поняли, – мягко сказала Софи.

– Но этот путь вы проходите вдвоем. Давайте начнем сначала. Без давления. Просто как команда.

После ухода Джеймсов, Люк не удержался.

– Вы её… укротили. Как вы это сделали?

Софи, уже заливая кофе из кружки с надписью «Сохраняй спокойствие и делай ЭКО», пожала плечами.

– Я просто поставила границу. Здесь мой кабинет, мои пациенты и мои правила. Бабушки, мамы, тёти – все они часть истории. Иногда поддерживающей, иногда… токсичной. Наша работа – фильтровать токсичное и усиливать поддерживающее. Для пользы дела.

Они пили кофе молча, глядя на заснеженный парк за окном. Потом Софи сказала:

– Сегодня вечером у нас клуб «Надежда». Для пар после неудачных попыток. Приходите. Увидите другую сторону нашей работы. Ту, где не блестят микроскопы, а плачут живые люди. И где рождается настоящее чудо – взаимоподдержка.

– Я приду, – не раздумывая, сказал Люк. Он хотел увидеть все грани этого мира. И все грани женщины, которая так уверенно в нем правила.

Вечером, в небольшом уютном зале с мягкими креслами и чаем с печеньем, собралось человек десять. Были пары, была одна женщина, решившаяся на материнство-одиночку. Софи вела встречу не как врач, а как модератор. Она задавала вопросы: «Что было самым трудным после отрицательного теста?», «Как вы поддерживаете друг друга?». Люди говорили. Плакали. Смеялись над нелепыми ситуациями с уколами. Обменивались контактами.

Люк сидел в стороне и слушал. Он видел, как Софи внимательно кивает, как ловит взгляд потерянной женщины и дарит ей ободряющую улыбку. Она была тут другой. Мягче. Уязвимее. И от этого ещё более притягательной.

В конце ко встрече неожиданно присоединилась Анна Коннор. Её привела подруга. Она сказала всего пару фраз:

– Сегодня мне сделали перенос. Я не знаю, что будет через десять дней. Но я знаю, что здесь, в этих стенах, я чувствую себя не сломленной пациенткой, а… бойцом. С лучшими союзниками. Спасибо.

Все захлопали. Софи поймала взгляд Люка через комнату. И снова улыбнулась. На этот раз улыбка была какой-то очень уставшей, но бесконечно счастливой. Люк понял, что за один день он увидел её в трёх ипостасях: виртуозного эмбриолога, жёсткого переговорщика и чуткого психолога. И каждая из этих граней заставляла его сердце биться чуть чаще. Он пришёл сюда дарить надежду другим. Не ожидал, что найдёт здесь что-то, что начнёт заполнять тихую пустоту в его собственной жизни.


Глава 3. История Ли Чжоу и тихий ужин

Утро началось с криобанка. Люк, получив запрос от доктора Росс, готовил к разморозке донорский ооцит (яйцеклетку) для Ли Чжоу. История Ли была особенной. Ей было 43, успешный финансовый аналитик, никогда не была замужем. «Социальная» заморозка яйцеклеток в 35 лет, которую она сделала «на будущее», стала её единственным шансом. Сейчас её собственные ооциты уже не имели качества, но у неё были «молодые» замороженные. И донорская сперма от анонимного донора с высшим образованием и схожей внешностью.

Люк аккуратно извлек тонкую соломинку с кодом «LZ-35-07» из жидкого азота. Процесс витрификации и разморозки был ещё более деликатным, чем с эмбрионами. Один неверный шаг – и хрупкая клеточная мембрана будет необратимо повреждена. Он работал молча, полностью сосредоточившись. В какой-то момент почувствовал чей-то взгляд. Софи стояла у двери лаборатории, наблюдая.

– Всё в порядке? – спросила она.

– Стабильно. Выживаемость после разморозки 92%, – ответил он, не отрываясь от микроскопа.– Думаю, этот ооцит её шанс.

– У Ли Чжоу сегодня приём в десять. Пойдёшь со мной? – предложила Софи.

– Случай тонкий. Тут не только медицина, но и много… экзистенциальных вопросов.

Ли Чжоу оказалась хрупкой, но невероятно собранной женщиной. Она задавала вопросы точные, как скальпель.

– Доктор Келлер, доктор Миллер, каков реальный процент нормального рождения ребенка после разморозки ооцита в моём возрасте? Не статистика клиники, а с учётом того, что мне 43 и будет использоваться донорская сперма? Софи выложила перед ней распечатки свежих международных исследований.

– С вашим набором факторов – около 35-40% на перенос одного эмбриона. Но у вас есть преимущество – возраст ооцита на момент заморозки. Ему 35. Это сильно повышает шансы.

– А как быть с… – Ли Чжоу сделала паузу, подбирая слова, – с отсутствием отца? Я имею в виду не генетического материала, а фигуры в жизни ребёнка.

– Это уже не медицинский, а личный вопрос, – мягко сказала Софи.

– У нас в клинике есть психолог, который специализируется на теме воспитания ребенка одним родителем. Мы можем организовать встречу. И есть сообщества таких же мам. Одиночество – это не приговор. Это выбор, который требует подготовки.

Ли Чжоу кивнула, делая заметки в блокноте. Люк восхищался, как Софи балансирует между сухой статистикой и глубоким человеческим участием. Она не давала пустых обещаний, но и не оставляла без надежды.

– Доктор Миллер, – вдруг обратилась к нему Ли.– Вы разморозили мою клетку. Как она? Выглядит… здоровой?

Люк был слегка застигнут врасплох таким личным вопросом.

– С технической точки зрения – да, – ответил он честно.– Ооцит хорошо перенёс разморозку, нет признаков дегенерации. Сейчас он в инкубаторе, и через несколько часов мы проведём оплодотворение методом ICSI. Я лично за этим прослежу.

На лице Ли Чжоу впервые за встречу появилось что-то похожее на улыбку. – Спасибо. Странно думать, что моё будущее сейчас лежит в чашке Петри и зависит от вашей точной руки.

– Мы приложим все усилия, – сказал Люк, и эти слова прозвучали не как формальность, а как клятва.

После приёма, пока они заполняли документацию, Софи сказала:

– Ты хорошо с ней справился. Прямой, но тёплый. Она это оценила. – Учусь у лучших, – парировал Люк, и они обменялись улыбками, в которых уже читалось лёгкое взаимопонимание.

День нёсся в бешеном темпе: оплодотворение ооцита Ли Чжоу (процесс прошёл идеально), приём ещё двух пар, обход в стационаре, где лежала женщина после пункции. В шестом часу вечера Эллен Росс неожиданно появилась в дверях их общего кабинета.

– Доктор Келлер, доктор Миллер, мой вечерний приём отменился. А у меня заказан столик в «La Primavera». Не пропадать же хорошей пасте. Составляйте мне компанию. Как приказ.

Отказаться было невозможно. «La Primavera» был небольшим итальянским ресторанчиком в двух кварталах от клиники. Запах чеснока, базилика и древесной обшивки. Эллен, казалось, сбросила десятилетие, скинув белый халат. Она заказала пасту и сразу перешла к делу.

– Итак, как ваша первая неделя, Люк? Не разочаровал ли вас наш цирк с тремя кольцами: надежда, отчаяние и гормоны?

– Это потрясающе, – признался Люк. – Сложнее и глубже, чем я представлял. Особенно… человеческая часть.

– Ага, – Эллен прищурилась, смакуя вино.– Человеческую часть у нас тут мастерски исполняет Софи. Я наблюдаю. Вы – слаженный дуэт. Техническая точность и душевная эмпатия. Редкое сочетание.

Софи слегка покраснела.

– Эллен, перестань. Мы просто хорошо работаем вместе.

– Именно «просто» так не бывает, дорогая, – отрезала Росс.– Химия есть. И в пробирке, и за её пределами. – Она сделала многозначительную паузу, глядя то на одного, то на другого.– Ладно, не буду смущать. Расскажите лучше про Конноров. Как эмбрион?

Разговор плавно перетек в профессиональное русло. Они обсуждали сложные случаи, новые исследования в области митохондриальной заместительной терапии, этические дилеммы. Люк ловил себя на мысли, что это самый интересный ужин в его жизни. Не из-за еды или места. Из-за компании. Из-за того, как Софи оживлялась, говоря о работе, как её глаза блестели, когда она спорила с Эллен о преимуществах одного протокола стимуляции перед другим.

Когда Эллен ушла, сославшись на ранний подъем, они остались одни. Неловкая пауза повисла над остатками тирамису.

– Она всегда такая… проницательная? – осторожно спросил Люк.

– Всегда, – вздохнула Софи, играя ложкой. – Она как рентген. Видит всё. Но она права в одном. Мы… хорошая команда.

– Да, – согласился Люк. – Я рад, что попал именно с тобой… то есть, к тебе. В напарники. Он споткнулся о слова, и Софи улыбнулась.

– Я тоже. Большинство мужчин-эмбриологов… они либо сухие технари, либо сентиментальные романтики. Ты… какой-то сбалансированный. Как и твои протоколы.

Они вышли на улицу. Шёл мелкий, колючий снег. Городские огни отражались в миллионах падающих кристаллов.

– Мне на север, – сказала Софи, закутываясь в шарф.

– А мне на юг, – кивнул Люк. Они стояли, не решаясь первыми повернуться и уйти.

– Завтра у нас сложный день, – наконец сказала Софи. – Три пункции и перенос для пары Уилсон. Им предстоит ПГТ-М, ищут мутацию Хантингтона.

– Знаю. Я уже изучил их историю. Страшно.

– Да. Но мы им поможем. – Она посмотрела на него. – Спасибо за сегодня. И за помощь с Ли Чжоу.

– Всегда пожалуйста, Софи.

Она кивнула и повернулась, чтобы уйти. Люк смотрел, как её силуэт растворяется в снежной пелене, чувствуя странное смешение восторга и тоски. Он только что провёл вечер с женщиной, которая говорила на его языке – языке медицины, надежды и ответственности. И ему хотелось всё больше и больше таких вечеров. Не в ресторане. Может, просто за чашкой кофе в пустой клинике, под светом неоновых ламп, глядя на те самые фотографии на стене и обсуждая, как сегодня прошёл перенос, и какой эмбрион был самым красивым.

Он понял, что влюбляется. Не стремительно, а так же постепенно и неотвратимо, как развивается эмбрион из зиготы в бластоцисту. Клетка за клеткой. День за днём. И этот процесс был одновременно самым пугающим и самым прекрасным, что случалось с ним за долгое время.


Глава 4. Генетическая лотерея и ночное дежурство

Пара Уилсон, Джонатан и Эмма, сидели в кабинете, держась за руки так крепко, что костяшки пальцев побелели. Между ними на столе лежала цветная диаграмма – родословная, испещрённая крестиками и кружками. Болезнь Хантингтона. Аутосомно-доминантное, неизлечимое нейродегенеративное заболевание, которое Джонатан унаследовал от отца. Симптомы проявляются обычно после 35. Ему было 32. У него был 50% шанс передать мутантный ген своим детям. И они пришли не просто за ЭКО. Они пришли за спасением.

– Мы хотим ребёнка, – тихо, но чётко сказала Эмма. Её глаза были сухими, но в них горел огонь решимости. – Но мы не можем рискнуть. Не можем родить ребёнка, обречённого на эту… пытку.

– Вы понимаете, что такое ПГТ-М? – спросила Софи, её голос был необычно мягким. – Преимплантационное генетическое тестирование на моногенное заболевание. Мы создадим эмбрионы, возьмём у каждого несколько клеток трофэктодерма и отправим на анализ. Перенесём только те, у которых нет мутации. Это долго, дорого и… эмоционально истощающе.

– Мы понимаем, – кивнул Джонатан. Его лицо было измождённым. – Мы копили три года. И мы готовы. Мы не можем победить болезнь во мне. Но мы можем не дать ей уйти дальше.

Люк молча слушал, чувствуя, как у него сжимается горло. Он читал о таких случаях, но видеть людей, которые держатся за последнюю соломинку… это было иначе. Софи подробно расписала план: стимуляция, пункция, оплодотворение ICSI, биопсия бластоцист, отправка материала в специализированную генетическую лабораторию, ожидание результатов (4-6 недель!), и только потом – перенос.

– Это марафон, – предупредила Софи. – С эмоциональными американскими горками. У вас есть поддержка? Психолог?

– Друг друга, – просто сказала Эмма, глядя на мужа.

Когда они ушли, в кабинете повисло тяжёлое молчание.

– Боже, – выдохнул Люк. – 50 на 50. Как русская рулетка с жизнью собственного ребёнка.

– Наша работа – вынуть пулю из обоймы, – сказала Софи, глядя в окно. – С помощью науки. Иногда наука – это единственное, что остаётся, когда вера и надежда уже на исходе.

Пункция у Эммы Уилсон прошла через две недели. Получили четырнадцать ооцитов. Из них оплодотворилось десять. До стадии бластоцисты, пригодной для биопсии, дожили шесть. Шесть крошечных потенциальных жизней, каждую из которых предстояло проверить на наличие роковой ошибки в гене Хантингтона.

В день биопсии в лаборатории царило напряжённое сосредоточение. Люк готовил микроманипулятор и лазерную систему для бесконтактного вскрытия оболочки. Софи, под контролем высокоточного микроскопа, должна была аккуратно аспирировать несколько клеток будущей плаценты, не задев внутреннюю клеточную массу.

– Поехали, – сказала она, и её голос был спокоен, как у хирурга перед сложнейшей операцией.

Один за другим, эмбрионы проходили через эту ювелирную процедуру. Крошечные биоптаты помещали в пробирки, подписывали. Каждая пробирка – это судьба. Люк ловил себя на мысли, что следит не только за техникой Софи, но и за её лицом. На нём читалась абсолютная концентрация и… нежность. Как будто она извинялась перед каждым эмбрионом за это вторжение.

– Всё, – наконец сказала Софи, откидываясь на спинку кресла. – Шесть образцов. Курьер из генлаб уже ждёт. Теперь – ожидание.

Вечером того дня Люку выпало ночное дежурство. В клинике было тихо. Только монотонный гул инкубаторов да тиканье часов. Он делал обход, проверяя показатели, как вдруг услышал лёгкие шаги. В дверях лаборатории стояла Софи, в свитере и джинсах, с двумя бумажными стаканчиками в руках.

– Не спится. Решила проверить наших «подопечных». И тебе кофе принесла. Без кофеина, всё-таки ночь.

Они сидели на высоких стульях в полумраке лаборатории, освещённые только зелёным светом дисплеев инкубаторов.

– Думаешь об Уилсонах? – спросил Люк, принимая стаканчик.

– О них, о Коннорах, о Ли Чжоу… – она вздохнула. – Иногда кажется, что несешь на спине целый груз чужих надежд. И боишься оступиться.

– Ты не оступишься, – твёрдо сказал Люк. – Я видел, как ты работаешь. Это… искусство. Софи улыбнулась в темноте.

– Спасибо. Знаешь, почему я этим занялась? Моя тётя. У неё и дяди десять лет не получалось. Они прошли через всё. Я тогда была подростком и видела, как это их ломало. А потом они пришли в хорошую клинику, и у них получилось. И я подумала: я хочу дарить такие моменты. Моменты, когда тест положительный. Когда ты впервые видишь полоски. Это же магия, созданная из науки и упрямства.

Она говорила тихо, и Люк слушал, зачарованный. Он видел не просто коллегу, а человека, чья жизнь была определена этой миссией.

– А у тебя? – вдруг спросила она. – Почему эмбриология? Не кардиохирургия или что-то ещё более эпичное? Люк задумался.

– Контроль, наверное. В эмбриологии всё подконтрольно. Каждый шаг, каждый показатель. И в то же время – это творчество. Ты создаёшь возможность для жизни. Не лечишь болезнь, а даришь шанс ей вообще начаться. Это… мощно.

Они замолчали, потягивая кофе. Тишина была комфортной.

– Сегодня, когда ты делала биопсию, – осторожно начал Люк, – ты что-то напевала. Какую-то мелодию.

Софи смущённо рассмеялась.

– О, Боже. Привычка. Старая детская песенка. Говорят, эмбрионы «любят» вибрации. Возможно, это ерунда, но… мне так спокойнее. Как будто я их успокаиваю.

– Это не ерунда, – серьёзно сказал Люк. – Если это работает для тебя, значит, работает и для них. Через тебя.

Их взгляды встретились в зелёном свете монитора, и что-то ёкнуло в воздухе. Близость, возникшая в ночной тишине, была почти осязаемой. Люк вдруг очень ясно осознал, как сильно он хочет протянуть руку и прикоснуться к её пальцам, обхватывающим стаканчик.

– Завтра… – начала Софи, но её прервал сигнал телефона. Сообщение из стационара: у пациентки после переноса началось кровотечение, не сильное, но нужно быть настороже. – Работа зовёт, – вздохнула она, спрыгивая со стула. – Спасибо за компанию, Люк.

– Всегда, Софи.

Она ушла, а он остался сидеть в полумраке, прислушиваясь к тихому гулу инкубаторов. В них спали эмбрионы Конноров, Уилсонов, Ли Чжоу. И здесь же, в этой тишине, родилось что-то новое. Что-то хрупкое и прекрасное, как те самые бластоцисты под стеклом. Его чувство к Софи перестало быть смутным влечением. Оно кристаллизовалось, обрело чёткую форму. Он был влюблён в эту женщину – в её ум, её доброту, её силу и её тихую песенку у микроскопа. И теперь ему предстояло самое сложное – не спугнуть это хрупкое чудо, позволить ему развиться в нечто большее. Но как это сделать, когда твой рабочий день состоит из чужих драм, а твоя возлюбленная – твой напарник, от которого зависит успех десятков судеб? Он не знал ответа. Знал только, что хочет идти этим путём рядом с ней. Куда бы он ни вёл.


Глава 5. День икс и парк в сумерках

В клинике «Надежда» наступили «дни икс». День, когда Анна Коннор должна была сделать тест на беременность. День, когда из генетической лаборатории должны были прийти результаты по биоптатам Уилсонов. Воздух в клинике, обычно наполненный деловой суетой, был пронизан нервным, почти электрическим напряжением.

Анна и Алекс Коннор пришли к открытию. Они сидели в зале ожидания, не разговаривая, просто держась за руки. Люк, проходя мимо, видел, как Анна бессознательно прижимала ладонь к низу живота. Софи пригласила их в кабинет. Лицо её было профессионально-спокойным, но Люк, уже научившийся читать малейшие её эмоции, заметил напряжение в уголках глаз.

– Анна, Алекс, – начала Софи, усаживаясь напротив. – Сейчас всё решает ваш организм. И тот маленький эмбрион, который, мы очень надеемся, нашёл своё место. Готовы?

Анна кивнула, не в силах вымолвить слово. Софи вскрыла стерильную упаковку с тест-полоской. Процедура была проста: несколько капель мочи. Но в этой простоте заключалась вся вселенная. Все взгляды были прикованы к маленькому пластиковому окошку. Секунды растягивались в вечность.

Сначала появилась одна полоска. Контрольная. Потом… медленно, нерешительно, начала проявляться вторая. Сначала призрачный намёк, затем всё более чёткая, розовая, неоспоримая линия.

– О, Боже… – прошептала Анна, и слёзы покатились по её щекам. Алекс обнял её, прижал к себе, его собственные глаза были влажными. – Это… это оно? Это да?

– Это «оно», – сказала Софи, и её голос дрогнул от сдержанных эмоций. – Поздравляю. Вы беременны. Это только начало пути, но самый важный шаг сделан. Теперь – анализ на ХГЧ, чтобы убедиться, что уровень растёт как надо.

Ликование Конноров выплеснулось за стены кабинета. Их слёзы, смех, благодарность – это был живой наркотик, которым дышала вся клиника. Каждая удача одного пациента укрепляла надежду всех остальных.

Но праздник был недолгим. Через час курьер привез конверт из генетической лаборатории. Результаты Уилсонов. Софи и Люк вскрыли его в кабинете эмбриолога. На листе – таблица с шестью строчками. Для каждого эмбриона: идентификационный номер, качество и… генетический статус.

Они молча изучали данные.

– Эмбрион №1: мутация гена Хантингтона – положительно, – прошептала Софи.

– №2: положительно, – добавил Люк, чувствуя, как камень опускается в желудок.

– №3… отрицательно! – голос Софи оживился. – №4: отрицательно. – №5: положительно. – №6… отрицательно.