# Отбор

Эдуард Сероусов

2087 год. Человечество выжило благодаря «Гармонии» – системе, которая синхронизирует восприятие восьми миллиардов людей. Города строятся из программируемого тумана. Реальность создаётся голосованием. Несогласие невозможно. Лира Войцех – «нулевая». Её мозг не поддаётся калибровке. Для неё мир – сенсорный ад: каждый стимул поступает с одинаковой важностью, без фильтрации. Для системы она – ошибка. Когда исчезает её брат – ведущий инженер «Гармонии» – Лира начинает расследование и обнаруживает страшную правду: консенсус не просто выбирает версию реальности. Он уничтожает альтернативы. Физически. Миллионы удалений каждую секунду. Теперь Лира должна выбрать: стабильность ценой геноцида возможностей – или свобода ценой хаоса.

Все иллюстрации сгенерированы в программе Ideogram.

## Часть I: Ошибка

### Глава 1: Сенсорный ад

Двести сорок семь источников света.

Лира знала это число, потому что считала их каждое утро – ритуал, бессмысленный и необходимый, как дыхание. Лампа над рабочим столом: галогеновая, 4200 кельвинов, пульсация 50 герц. Большинство людей не замечали мерцания – их мозг услужливо сглаживал картинку, превращая стробоскоп в ровное свечение. Для Лиры каждый импульс был отдельным ударом молота в висок.

Окно слева: рассеянный варшавский свет, серо-жемчужный, преломлённый через три слоя тумана – внешний атмосферный, средний стабилизационный, внутренний адаптивный. Туман над городом никогда не рассеивался полностью, даже в ясные дни. Он был частью инфраструктуры, как водопровод или электросеть. Сейчас октябрь 2087-го, и сквозь туман пробивались отблески рекламных панелей с соседних зданий – каждая со своей цветовой температурой, своим ритмом обновления. Синий: 9500K, 120 Гц. Тёплый оранжевый: 2700K, 60 Гц. Холодный белый, почти ультрафиолетовый по ощущениям: 6500K, переменная частота, адаптивная система.

Монитор перед ней – ещё 478 кельвинов, откалиброванный под её чувствительность, но всё равно слишком яркий. Индикатор маршрутизатора в углу комнаты: зелёный, 555 нанометров, мигание раз в две секунды. Отражение лампы в стеклянной поверхности стола. Блик от металлической ручки двери. Светодиод на кофеварке – оранжевый, тусклый, но всё равно фиксируемый.

Двести сорок семь. Плюс-минус три, в зависимости от положения облаков за окном.

Лира потёрла глаза – жест бесполезный, но привычный. Её веки не были фильтром. Проблема была глубже, в той части мозга, которая должна была решать, что важно, а что нет. У большинства людей precision-импланты выполняли эту работу автоматически: регулировали, насколько сенсорные данные заслуживают внимания. Высокий precision – и ты замечаешь каждую деталь, тонешь в информации. Низкий – и мир становится размытым, несущественным.

«Гармония» держала всех в золотой середине. Достаточно внимательных, чтобы подтверждать реальность. Недостаточно – чтобы задавать вопросы.

Лира была исключением. Не по выбору.

Врождённая мутация в зоне островковой коры – там, где мозг решает, каким сигналам доверять. Её precision-импланты работали, технически. Но мозг игнорировал их команды, как иммунная система отторгает чужеродный орган. Для Лиры всё было важным. Каждый фотон. Каждая вибрация. Каждый запах и звук и прикосновение молекул воздуха к коже.

Сенсорный ад – её личный, переносной, пожизненный.

Она сделала глубокий вдох, концентрируясь на механике процесса: расширение грудной клетки, давление воздуха на альвеолы, насыщение крови кислородом. Иногда помогало сосредоточиться на собственном теле – единственной системе, которую она хотя бы частично контролировала. Иногда нет.

Сегодня – нет.

За окном прошла женщина в красном пальто, и Лира непроизвольно отметила оттенок ткани (кирпичный, ближе к терракоте, с лёгким фиолетовым подтоном – синтетический краситель третьего поколения), ритм шагов (слегка асимметричный, вероятно старая травма правого колена), угол наклона зонта (17 градусов относительно вертикали, ветер северо-западный). Бесполезная информация. Мозг всё равно её обрабатывал.

Часы на стене показывали 14:47. Клиент опаздывал.


Ян Ковальский появился в 15:03 – шестнадцать минут задержки, которые Лира провела, каталогизируя микротрещины на потолке. Их было сорок две. Возможно, сорок три – одна находилась на границе видимости, под определённым углом света исчезая.

Мужчина вошёл, и туман в дверном проёме на мгновение дрогнул – едва заметная рябь, которую нормальный человек не зафиксировал бы. Лира зафиксировала. Её присутствие возмущало локальное поле: наночастицы не получали от неё подтверждающего сигнала и начинали осциллировать, пытаясь определить своё состояние.

– Простите за опоздание, – сказал Ян. – Метро, понимаете. Пересадка на Центральной, там всегда… – Он махнул рукой и не договорил.

Лира кивнула, указывая на кресло напротив рабочего стола.

– Садитесь.

Ян сел. Он был мужчиной лет сорока пяти, среднего роста, с залысинами и нервным тиком в левом веке. Одежда дорогая – не индивидуальная, но из хорошего ассортимента, плотный серый пиджак с адаптивной температурной регуляцией. Руки крупные, с широкими ладонями; на безымянном пальце правой руки – вмятина от обручального кольца, которое он снял недавно.

– Вы – калибратор, – сказал он. Не вопрос, констатация. – Мне рекомендовали. Сказали, вы… помогаете.

– Иногда.

– Мне нужна помощь.

Лира откинулась на спинку кресла, изучая его лицо. Микровыражения: страх (расширенные зрачки, напряжённая челюсть), смущение (взгляд скользит влево, избегая прямого контакта), надежда (едва заметное приподнятие бровей). Обычный коктейль для клиента в её практике.

– Расскажите.

– Это… чашка.

Он произнёс это так, словно признавался в преступлении. Может, в каком-то смысле так и было – признаться в том, что твоё восприятие не совпадает с консенсусом, означало признать себя сбоем в системе. Люди не любили быть сбоями.

– Чашка, – повторила Лира.

– Моя любимая. Ну, была любимая. Жена подарила на годовщину, двенадцать лет назад. Керамика, ручная работа, знаете, такие… неровности, глазурь неоднородная. – Он сглотнул. – Три недели назад она начала… осциллировать.

Лира почувствовала, как что-то в её груди сжалось – не от сочувствия, от узнавания. Она видела это раньше. Много раз.

– Опишите.

– Иногда она на столе. Иногда – на полу. Иногда… – Голос Яна дрогнул. – Иногда её нет вообще. Просто пустое место. А потом – раз, и снова стоит. Как будто мигает.

– Другие люди видят это?

– Нет. – Он помотал головой слишком резко. – В том-то и дело. Жена говорит, чашка всегда на месте. Дети тоже. Я… я думал, может, я схожу с ума?

– Вы не сходите с ума.

– Тогда что?

Лира встала и подошла к окну. Туман за стеклом переливался оттенками серого и жемчужного, наночастицы текли медленными потоками, невидимыми для большинства. Для неё они были как река – миллиарды крошечных машин, ищущих свою форму.

– Вы знаете, как работает консенсус?

– Ну… да. Примерно.

– Расскажите примерно.

Ян помялся.

– Серверы «Гармонии» генерируют… как это… карту реальности. А наши импланты её подтверждают. И туман принимает ту форму, которую видит большинство.

– Близко. – Лира повернулась к нему. – Туман существует в состоянии суперпозиции. Множество возможных конфигураций одновременно. Сервер предлагает официальную версию – это чашка, она на столе, она цела. Наблюдатели подтверждают. Туман коллапсирует в эту версию.

– И что происходит с моей чашкой?

– Ваш мозг не подтверждает консенсусную версию. Или подтверждает, но с задержкой. Или подтверждает несколько версий одновременно.

Ян побледнел.

– Это… это можно исправить?

– Иногда.

Она вернулась к столу и открыла на мониторе диагностический интерфейс. Программа была её собственной разработкой – легальной, но на границе: «Гармония» не одобряла независимых калибраторов, но и не запрещала. Пока.

– Сколько это стоит? – спросил Ян.

– Пятьсот за диагностику. Если найду точку согласия – ещё две тысячи за калибровку.

– Точку согласия?

Лира подключила к монитору тонкий кабель с присоской на конце – примитивный, но эффективный датчик нейроактивности. Приложила присоску к виску Яна. Тот вздрогнул от прикосновения.

– Ваш мозг, – сказала она, наблюдая за волнами на экране, – это машина предсказаний. Каждую секунду он генерирует модель мира: что вы увидите, услышите, почувствуете. Потом сравнивает с реальными данными. Если предсказание совпало – отлично, можно игнорировать. Если не совпало – это ошибка предсказания. Мозг тратит энергию на её минимизацию.

– Я читал что-то об этом. Фристон, да? Free Energy Principle?

Лира удивлённо приподняла бровь. Большинство её клиентов не знали имён.

– Верно. Precision-импланты регулируют, насколько мозг доверяет своим предсказаниям. Высокая точность – и вы замечаете каждое расхождение. Низкая – и мир становится смазанным.

– А если… если precision сбит?

– Тогда вы видите то, чего не видят другие. Или не видите того, что видят все. Ваш мозг и мозг вашей жены смотрят на одну и ту же чашку – но предсказания разные. Для неё чашка стабильна. Для вас – осциллирует.

На экране перед ней расцвела карта нейроактивности Яна: островки возбуждения в зрительной коре, пульсация в префронтальных зонах, характерный паттерн в островковой доле – там, где рождалось ощущение «реальности». Классическая дискалибровка, не тяжёлая, но устойчивая.

– Вижу проблему, – сказала Лира.

– Что?

– Ваша островковая кора генерирует слабый сигнал уверенности для визуальных данных. Мозг не убеждён, что то, что вы видите – реально. Отсюда осцилляция.

– И… и что делать?

Лира выключила диагностику и отсоединила датчик.

– Я найду точку согласия.

– Это как?

– У вас есть что-то, в чём ваш мозг абсолютно уверен? Предмет, место, человек – что-то, что вы никогда не подвергаете сомнению?

Ян задумался. Тик в его веке усилился.

– Дети, наверное. Когда смотрю на них – никаких… осцилляций.

– Хорошо. – Лира записала это в файл. – Дети – ваш якорь. Мы используем их как референсную точку.

– Как?

– Смотрите на чашку рядом с детьми. Мозг знает, что дети реальны. Он начнёт «заражать» этой уверенностью всё, что находится рядом. Постепенно чашка стабилизируется.

Ян выглядел скептически, но не спорил. Люди редко спорили с калибраторами – слишком боялись своих собственных симптомов.

– Это… это не опасно?

– Нет. – Лира встала, давая понять, что консультация окончена. – Это не лечение. Это адаптация. Ваш мозг учится согласовывать своё восприятие с большинством. Вы начнёте видеть то, что видят другие.

– А правда? – Ян тоже встал, но медленнее. – Что на самом деле – правда? Чашка на столе или на полу?

Лира посмотрела ему в глаза.

– Ни то, ни другое. И то, и другое. Это не вопрос правды. Это вопрос голосования. Большинство видит чашку на столе – значит, чашка на столе. Не потому что так «правильно». Потому что так решили.

Ян сглотнул.

– И это… нормально?

– Это – реальность.

Она проводила его до двери, отметив, как туман снова дрогнул при его проходе – но уже меньше, чем при входе. Может, её слова успокоили его достаточно, чтобы импланты заработали лучше. Или может, это просто флуктуация. С туманом никогда нельзя было знать наверняка.


После ухода Яна Лира позволила себе минуту неподвижности.

Она сидела в кресле, глядя на дверь, за которой исчез клиент, и не думала. Просто существовала – позволяла сенсорному шуму течь сквозь себя, не пытаясь его структурировать. Двести сорок семь источников света. Сорок две (или сорок три) трещины на потолке. Семнадцать различимых запахов: озон от очистителя воздуха, синтетическая кожа кресла, пот Яна (кислый, тревожный), её собственный шампунь (без запаха, но всё равно химический след), пыль, кофе в кофеварке (остывший, прогорклый), что-то цветочное с улицы – может, генно-модифицированная сирень из городского озеленения.

Семнадцать запахов. Для других – может, два или три.

Она закрыла глаза, и стало хуже. Без визуального канала мозг переключился на аудиальный: гудение системы вентиляции (47 Гц, чуть ниже порога слышимости для большинства, для неё – постоянный фон), шаги на этажом выше (женщина, судя по ритму, каблуки около трёх сантиметров), шорох наночастиц за окном (почти белый шум, но с микроструктурой – волны давления, перетекание потоков).

И ещё один звук. Едва уловимый.

Дыхание.

Лира замерла. Её собственное дыхание – она задержала его специально. Это не она.

Кто-то дышал за её правым плечом. Тихо, ровно, почти неслышно. Она чувствовала это не ушами даже – кожей затылка, едва ощутимым колебанием воздуха.

Она резко обернулась.

Никого.

Пустой угол комнаты, серая стена, тень от шкафа с документами. Ничего. И никого.

Но ощущение не исчезло сразу. Оно рассеивалось медленно, как туман, который не хочет коллапсировать в единственное состояние. Секунду назад за её спиной кто-то был. Сейчас – нет. И разница между этими двумя состояниями была тоньше, чем ей хотелось бы признать.

Фантомное эхо, подумала она.

Она читала об этом в закрытых архивах отцовских исследований – давно, когда ещё имела доступ, когда семья ещё существовала как единое целое. Фантомные эхо: необъяснимые ощущения присутствия, тоски по кому-то, кого никогда не встречал. Официальная наука «Гармонии» списывала это на резидуальный шум, остаточные нейронные паттерны, глюки системы.

Отец объяснял иначе.

«Это следы, Лира. Следы того, что было удалено. Ты чувствуешь их, потому что ты – нулевая. Твой мозг не фильтрует так, как нужно. Ты замечаешь швы на ткани реальности».

Она тогда не поверила. Или поверила, но не поняла.

Сейчас – понимала лучше. Но от этого не становилось легче.

Кто-то был. Только что. Версия её? Версия мира? Что-то, что консенсус решил удалить – и удалил, но она успела почувствовать эхо?

Лира открыла глаза и заставила себя дышать ровно. Раз. Два. Три. Считать помогало – числа были абстрактными, не зависели от сенсорного ввода, давали мозгу что-то стабильное, за что можно зацепиться.

Двести сорок семь источников света.

Сорок две трещины.

Семнадцать запахов.

Одна она.


Вечер наступал рано – конец октября, солнце падало за горизонт в половине пятого, и туман над Варшавой постепенно менял оттенок с серо-жемчужного на серо-синий, потом на серо-фиолетовый. Адаптивная подсветка улиц включалась волнами, квартал за кварталом: сначала центр, потом срединное кольцо, потом периферия.

Лира жила на периферии. Не потому что не могла позволить центр – калибраторы зарабатывали неплохо, спрос был устойчивым. Потому что на периферии плотность тумана ниже. Меньше активных конфигураций, меньше осцилляций, меньше сенсорного шума. Для обычных граждан разница была незаметна. Для неё – критична.

Путь домой занял сорок минут: пешком, по маршруту, который она давно оптимизировала. Не самый короткий, но самый… тихий. Улицы с минимальной рекламой. Переулки, где туман работает в базовом режиме. Парк, в котором деревья ещё настоящие, органические, посаженные до Коллапса.

Она шла, погружённая в знакомую медитацию: считала шаги, фиксировала сенсорные данные, отделяла важное от фонового. Шаг – хруст гравия. Шаг – порыв ветра, запах палых листьев. Шаг – человек в двадцати метрах впереди, мужчина, судя по силуэту, отвернулся и пошёл в другую сторону.

Люди всегда уходили в другую сторону.

Не потому что боялись её лично. Потому что их тела чувствовали – что-то не так. Рядом с нулевыми туман вёл себя странно: стены «дышали», предметы теряли чёткость, воздух казался гуще. На подсознательном уровне люди воспринимали это как угрозу. И отступали.

Ходячие глитчи, так их называли. Или хуже – дыры в реальности.

Лира привыкла.

Почти.

Она свернула в парк – последний отрезок маршрута. Деревья здесь росли густо, старые дубы и клёны, переплетённые кронами. В сумерках их силуэты казались почти зловещими, но Лира любила это место. Здесь туман был пассивным, фоновым: деревья не требовали активной конфигурации, они просто были. Её присутствие их не возмущало.

Скамейка на повороте аллеи – её обычная остановка. Она села, достала из кармана плитку питательного концентрата и начала жевать. Не потому что была голодна – еда была скорее обязанностью. Её тело плохо усваивало пищу: каждый приём сопровождался полным сенсорным анализом, текстура и температура и химический состав регистрировались с болезненной чёткостью, и аппетит пропадал задолго до насыщения. Она ела, потому что нужно было есть.

Небо над головой темнело, первые звёзды проступали сквозь туман – размытые, дрожащие, больше похожие на блики на воде, чем на реальные небесные тела. Где-то вдалеке гудел грузовой дрон – низкий, басовитый звук, который Лира ощущала скорее костями, чем ушами. Листья шуршали под порывами ветра. Нормальный вечер. Почти мирный.

Она думала о Яне.

Не о нём конкретно – о том, что он представлял. Дискалибровка. Осциллирующая чашка. Страх. Она видела десятки таких случаев: люди, чьё восприятие чуть-чуть отклонялось от нормы. Достаточно, чтобы замечать швы. Недостаточно, чтобы рвать ткань.

Она была другой. Она была дырой.

Ты можешь быть якорем, сказал когда-то Томаш. Твоя мутация – не поломка. Это другой способ видеть.

Томаш.

Три месяца без контакта. Три месяца с тех пор, как он просто исчез – не вышел на работу, не ответил на сообщения, не появился дома. Его квартира была пуста, его аккаунты заблокированы, его проекты в «Гармонии» засекречены. Официальная версия: Томаш Войцех взял неопределённый отпуск по личным обстоятельствам.

Неофициальная версия: никто не знал.

Лира искала. Использовала все свои контакты – немногочисленные, но в специфических кругах. Калибраторы знали людей, которые знали людей. Но даже эта сеть молчала. Томаш словно испарился.

Это было странно само по себе. Он был ведущим нейроинженером «Гармонии», одним из разработчиков precision-протоколов. Такие люди не исчезают. Они слишком ценны, слишком… интегрированы.

Если только они не хотят исчезнуть очень сильно.

Она закрыла глаза, и память услужливо подбросила образ: Томаш в её офисе, полгода назад. Уставший, осунувшийся, с залегшими тенями под глазами. Он принёс ей кофе – настоящий, зерновой, редкость по нынешним временам.

– Ты выглядишь хуже меня, – сказала она тогда. – Это достижение.

Он рассмеялся, но смех вышел неубедительным.

– Работаю много.

– Над чем?

Пауза. Слишком долгая для простого вопроса.

– Над проектом. Секретным.

– Все твои проекты секретные.

– Этот – особенно.

Она ждала продолжения. Не дождалась. Томаш смотрел в окно, на туман, и его лицо было странно неподвижным – словно он видел что-то за пределами видимого, что-то, что ей не показывали.

– Лира, – сказал он наконец, – ты когда-нибудь задумывалась, куда деваются альтернативы?

– Альтернативы?

– Когда туман коллапсирует в одну конфигурацию. Что происходит с другими вариантами?

– Они не реализуются.

– Не реализуются, – повторил он. – Удобная формулировка.

Потом он ушёл, и она не придала разговору значения. Томаш всегда был странным – гением, но странным. Его мозг работал на частотах, недоступных большинству. Даже ей.

Особенно ей.

Они были близки, несмотря на это. Или благодаря этому. Томаш никогда не отодвигался, когда она входила в комнату. Он не вздрагивал, когда туман вокруг неё начинал осциллировать. Он смотрел на неё – не сквозь неё, как большинство людей, – и видел сестру, не дыру.

«Ты не ошибка, Лира. Ты – данные. Другие данные».

Она скучала по нему. Это было непривычное чувство – скучать. Она так долго училась ничего не чувствовать, экономить эмоциональную энергию, которой и так не хватало. А теперь…

Её мысли прервал звук – тихий, едва слышный. Не механический, не природный. Человеческий.

Всхлип.

Лира открыла глаза. Прислушалась.

Звук шёл откуда-то слева, из-за кустов живой изгороди. Детский голос, может быть. Или женский. Кто-то плакал – тихо, сдавленно, пытаясь не привлекать внимания.

Она не должна была вмешиваться. Чужие проблемы – чужие проблемы. У неё своих хватало.

Но звук повторился, и что-то в нём зацепило – не жалость, нет. Узнавание. Так плачут люди, которые знают, что их никто не услышит. Которые плачут не для утешения, а просто потому что не могут больше держать это внутри.

Лира встала и пошла к источнику звука.

За живой изгородью обнаружилась вторая скамейка – старая, деревянная, не интегрированная в систему тумана. На скамейке сидела девочка лет двенадцати, худая, с тёмными волосами, собранными в неаккуратный хвост. Она обхватила себя руками и раскачивалась, тихонько всхлипывая.

Лира остановилась в трёх метрах. Ближе не подошла – знала, что её присутствие может… ухудшить ситуацию.

– Эй, – сказала она.

Девочка вскинула голову. Глаза покрасневшие, лицо опухшее от слёз.

– Кто… кто вы?

– Неважно. Ты в порядке?

Глупый вопрос. Очевидно, не в порядке. Но что ещё говорят в таких случаях?

Девочка посмотрела на неё – долго, оценивающе. Потом её взгляд изменился. Что-то мелькнуло в нём – не страх, но… настороженность. Как у животного, почуявшего хищника.

– Вы… нулевая.

Не вопрос. Утверждение.

– Как ты узнала?

– Воздух рядом с вами… странный. Дрожит.

Лира кивнула. Некоторые дети замечали – те, чьи precision-импланты ещё не полностью откалиброваны. Взрослые обычно списывали ощущение на что-то рациональное: сквозняк, зрительную иллюзию, усталость.

– Ты тоже… – начала Лира.

– Нет. – Девочка покачала головой. – Я нормальная. Просто… – Она снова всхлипнула. – Просто сегодня плохой день.

– Хочешь рассказать?

Девочка помолчала.

– Моя бабушка умерла, – сказала она наконец. – Три года назад. Сегодня – годовщина.

– Соболезную.

– Дело не в этом. – Голос девочки стал тише. – Дело в том, что я её видела. Сегодня утром. В парке.

Лира замерла.

– Видела?

– Она сидела на этой скамейке. Точно на этой. В своём синем платье, которое носила по праздникам. Улыбалась. Я подошла ближе, и она… исчезла. Просто – раз, и нет.

Фантомное эхо. Снова.

– Ты уверена, что это была она?

– Абсолютно. Я знаю, как выглядела моя бабушка. Это была она. – Девочка посмотрела на Лиру с вызовом. – Я не сумасшедшая.

– Я не говорила, что ты сумасшедшая.

– Все так говорят. Мама сказала, что мне показалось. Папа сказал, что нужно сходить к калибратору. – Пауза. – Вы – калибратор, да?

Лира кивнула.

– И что вы скажете? Мне показалось?

Долгая минута тишины. Ветер шуршал в листьях, туман перетекал между ветвями, где-то далеко гудел дрон.

– Я скажу, – медленно произнесла Лира, – что ты видела что-то настоящее. Но это настоящее… не для всех. Ты заглянула за занавеску. Увидела тень. Тени реальны – просто они не принадлежат нашей версии.

Девочка нахмурилась.

– Нашей версии?

– Неважно. – Лира шагнула назад. – Иди домой. Согрейся. И… не говори об этом родителям.

– Почему?

– Потому что они всё равно не поймут. А тебе станет только хуже.

Она развернулась и пошла прочь, не дожидаясь ответа. За спиной послышалось: «Подождите!» – но она не остановилась.

Тени реальны. Тени – это мы, которых не выбрали.

Мысль пришла ниоткуда, странная и чужая, словно кто-то вложил её в голову. Лира споткнулась, выровнялась, продолжила идти. Быстрее. Ещё быстрее.

Двести сорок семь источников света. Сорок две трещины. Семнадцать запахов.

И одно эхо. Всё громче.


Дом встретил её тишиной – той особенной тишиной пустого пространства, которую она научилась ценить. Маленькая квартира на третьем этаже: гостиная, совмещённая с кухней, спальня, ванная. Минимум мебели, минимум декора. Стены серые, без текстуры. Освещение приглушённое, откалиброванное под её чувствительность.

Она закрыла дверь, и мир снаружи перестал существовать.

Почти.

Туман за окном мерцал огнями города, и через тонкие шторы просачивались отблески – синие, оранжевые, белые. Двести сорок семь источников света превращались в двадцать три. Терпимо.

Лира сбросила куртку, прошла к окну, задёрнула шторы плотнее. Двадцать три превратились в одиннадцать. Ещё лучше.

Она стояла посреди комнаты, позволяя тишине обволакивать себя. Сенсорный голод – обратная сторона сенсорной перегрузки. После дня, наполненного светом и звуком и запахами, её мозг жаждал пустоты. Нулевого ввода. Ничего.

Но даже здесь, в её убежище, ничего не бывало.

Гудение холодильника: 35 Гц, постоянный фон. Тиканье часов: 1 Гц, ритмичный маятник. Её собственное дыхание: неровное, слишком громкое. Биение сердца: 68 ударов в минуту, чуть выше нормы.

И ещё что-то.

Она замерла, прислушиваясь.

Тишина. Обычная тишина. Ничего.

Параноик, сказала она себе. Столько лет, а всё равно параноик.

Она прошла на кухню, включила чайник. Вода закипала с тихим шипением – знакомый звук, почти успокаивающий. Она достала кружку – не осциллирующую, стабильную, из толстой керамики, купленную на рынке у старика, который всё ещё делал посуду вручную.

Вручную. Смешно, как это слово изменило значение за последние десятилетия. Раньше оно означало «примитивно». Теперь – «надёжно». Вещи, сделанные руками, не зависели от тумана. Не осциллировали. Не исчезали.

Чайник выключился. Лира залила кипятком пакетик травяного чая и унесла кружку в гостиную.

И тогда она услышала.

Не звук – отсутствие звука. Провал в тишине. Как будто что-то – или кто-то – вырезало из мира маленький кусочек, и теперь он зиял пустотой.

Лира обернулась.

В углу комнаты, рядом с книжной полкой, было темнее, чем должно было быть. Тень, которой не полагалось там находиться. Тень, которая имела форму человека.

Она не двигалась. Тень тоже.

Секунда. Две. Три.

Лира моргнула – и тень исчезла. Угол комнаты был обычным углом, книжная полка – обычной полкой. Ничего.

Кружка в её руках дрожала. Чай расплескался, обжигая пальцы.

Она поставила кружку на стол. Медленно. Осторожно.

Фантомное эхо. Снова. Третий раз за день.

Это было слишком часто. Раньше эхо приходило раз в неделю, может быть. Иногда – раз в месяц. Сегодня – три раза. Утром в офисе. Вечером в парке (девочка тоже его чувствовала). И сейчас.

Что-то менялось. Что-то ускорялось.

Или я наконец схожу с ума, подумала Лира. Может, отец был прав. Может, нулевые не живут долго – не потому что умирают, а потому что растворяются. Границы размываются. «Я» перестаёт быть «я».

Она села на диван, обхватив себя руками. Закрыла глаза. Открыла.

Угол был пустым. Тень не возвращалась.

Она посидела так ещё несколько минут – не считая ничего, не анализируя. Просто существуя в тишине своего убежища.

Потом встала и пошла в ванную. Душ – горячий, почти обжигающий. Вода текла по коже, и Лира сосредоточилась на ощущении: температура, давление, направление струй. Простые данные. Чистые данные.

Она стояла под водой долго – пятнадцать минут, может, двадцать. Когда вышла, кожа покраснела, но голова была яснее.

Завтра, решила она. Завтра я поговорю с кем-нибудь. Найду калибратора для калибраторов. Проверю свои системы. Это не может быть нормально – три эхо за день.

Она вытерлась, надела домашнюю одежду – хлопок, без швов, без этикеток – и вернулась в гостиную.

Чай остыл. Она всё равно выпила.

Часы показывали 21:47. Ещё рано для сна, но Лира была измотана. Сенсорная усталость накапливалась в течение дня, и к вечеру она обычно еле держалась на ногах.

Она легла на диван, не дойдя до спальни. Закрыла глаза.

Двести сорок семь источников света. Сорок две трещины. Семнадцать запахов…

Сон пришёл быстро – тяжёлый, без сновидений. Или с такими сновидениями, которые мозг предпочитал не помнить.


Она проснулась от звука.

Не механического, не природного. Электронного. Пинг входящего сообщения – специфический тон, который она установила только для одного контакта.

Томаш.

Лира рывком села, хватая коммуникатор с журнального столика. Экран светился в темноте – голубоватый прямоугольник, слишком яркий для её глаз. Она прищурилась, читая.

От: Т. Войцех Кому: Л. Войцех Время: 03:17

Сообщение было коротким. Без приветствия, без объяснений. Только координаты.

52.1847° N, 20.9892° E

И одна строчка текста под ними:

Приходи одна. Не доверяй никому.

Лира смотрела на экран, и её сердце билось слишком громко – 89 ударов в минуту, потом 94, потом 101. Томаш. Три месяца молчания – и теперь это.

Координаты. Она знала эти координаты. Заброшенный сектор на юго-востоке, на границе Мёртвой зоны. Там ничего не было – ни жилых кварталов, ни офисов, ни серверных узлов. Просто разрушенные здания и нестабильный туман.

Почему там?

Она посмотрела на время. 03:18. До рассвета – несколько часов. Можно выехать прямо сейчас, добраться до места к пяти…

Не доверяй никому.

Легко сказать. Она и так никому не доверяла.

Лира встала с дивана, и комната качнулась вокруг неё – слишком резкий переход от сна к бодрствованию. Она схватилась за спинку кресла, выждала, пока головокружение пройдёт.

За окном – ночной туман, темнее и плотнее дневного. Огни города мерцали сквозь него, как далёкие звёзды. Одиннадцать источников света превратились в семь – ночью рекламные панели работали в экономном режиме.

Она должна была обдумать это. Проанализировать. Почему Томаш молчал три месяца? Почему связался сейчас? Почему координаты указывают на заброшенный сектор? Это могла быть ловушка – «Гармония» могла перехватить его аккаунт, использовать его для…

Для чего?

Лира не знала. Но знала другое: это был её брат. Единственный человек, который никогда не отодвигался. Единственный, кто видел в ней не дыру, а данные.

Приходи одна.

Она уже собиралась.

Куртка, ботинки, рюкзак с минимальным набором: фонарик, аптечка, концентраты, нож. Не для самообороны – в её мире ножи были бесполезны против тумана. Просто привычка. Что-то осязаемое, что-то настоящее в руке.

Она вышла из квартиры, и туман в коридоре дрогнул – привычная реакция на её присутствие. Стены многоквартирного дома были из стабильного тумана, плотного и надёжного, но даже они начинали осциллировать рядом с ней. Едва заметно. Но заметно.

Она быстро прошла к лестнице, не дожидаясь лифта – лифты были капризны, особенно ночью, когда серверная нагрузка снижалась и туман вёл себя… непредсказуемо.

Три этажа вниз. Входная дверь. Ночь.

Город спал – или делал вид, что спит. Улицы были пустыми, фонари горели в четверть накала, туман перетекал медленными волнами, почти осязаемыми. Лира чувствовала его кожей – давление наночастиц, едва ощутимое, но постоянное.

Она свернула на восток и пошла к краю города.

Туда, где координаты.

Туда, где ждал Томаш.

Или то, что от него осталось.


Путь занял два часа.

Сначала – городской транспорт: автоматическое такси, которое Лира вызвала с резервного аккаунта, не привязанного к её основной идентичности. Осторожность, ставшая привычкой. В мире, где реальность голосуется, анонимность была роскошью.

Такси довезло её до границы активной зоны – дальше оно не работало. Туман на периферии был слишком разреженным, сигнал серверов – слишком слабым. Автономные системы там сбоили, и «Гармония» предпочитала не рисковать техникой.

Дальше – пешком.

Заброшенный сектор начинался за полосой отчуждения – пятисотметровой полосой земли, на которой туман был намеренно выведен в базовое состояние. Ни строений, ни дорог, ни конфигураций. Просто серый покров, стелющийся над землёй, и редкие столбы с предупреждениями: «ВНИМАНИЕ. НЕСТАБИЛЬНАЯ ЗОНА. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН».

Лира пересекла полосу, и воздух изменился.

Сенсорно – сразу и резко. Запах другой: не очищенный, не отфильтрованный, с примесями органики и ржавчины и чего-то ещё, чего она не могла определить. Звуки другие: без фоновой модуляции, которую «Гармония» накладывала на городской шум. Даже свет другой – резче, беспощаднее, без мягкой адаптации.

И туман.

Туман здесь не слушался. Он осциллировал сам по себе, без команд сервера, без подтверждения наблюдателей. Сначала – стена. Потом – проём в стене. Потом – колонна. Потом – ничего. Потом – снова стена, но в другом месте.

Для обычного человека это было бы дезориентирующим. Для Лиры – почти знакомым.

Так я вижу всегда, подумала она. Только здесь – это видят все.

Она шла по разрушенной улице, обходя осциллирующие препятствия. Некоторые здания ещё стояли – доколлапсовые конструкции, бетон и сталь, не зависящие от тумана. Другие были полуразрушены, третьи – просто контуры, наполненные мерцающей наноматерией, которая не могла решить, чем ей быть.

Координаты вели к старому складскому комплексу – четыре корпуса вокруг внутреннего двора. Туман здесь был гуще, но спокойнее – словно что-то или кто-то его стабилизировал.

Лира остановилась у входа в главный корпус. Дверь – настоящая, металлическая – была приоткрыта.

Она толкнула её и вошла.

Внутри было темно. Она включила фонарик, и луч высветил пустой коридор, покрытый пылью и мусором. Стены – бетонные, старые, с облупившейся краской. На полу – осколки стекла, обрывки кабелей, что-то похожее на засохшие листья.

И следы.

Человеческие следы в пыли. Свежие.

Лира пошла по ним, держа фонарик перед собой. Коридор повернул направо, потом налево, потом вниз – лестница в подвал, ступени выщербленные, но целые.

Внизу – ещё один коридор. Короткий. В конце – дверь, из-под которой пробивался слабый свет.

Она подошла к двери. Постояла.

Приходи одна. Не доверяй никому.

Она пришла. Одна. И не доверяла – даже себе.

Лира толкнула дверь.

Комната за ней была небольшой – может, пять на пять метров. Бетонные стены, бетонный пол, бетонный потолок. Посередине – стол с оборудованием: мониторы, кабели, что-то, похожее на медицинские приборы. В углу – раскладушка, смятое одеяло.

И Томаш.

Он сидел за столом, спиной к двери, склонившись над одним из мониторов. Когда Лира вошла, он не обернулся.

– Закрой дверь, – сказал он.

Его голос. Тот же самый голос – низкий, чуть хрипловатый, с характерной интонацией. Она помнила этот голос с детства. Он читал ей книги перед сном, когда родители были слишком заняты. Он объяснял ей, почему её мозг работает иначе, когда она была подростком и ненавидела себя за «поломку».

Она закрыла дверь. И только тогда он обернулся.

Три месяца. Три месяца без контакта – и вот он.

Он изменился.

Не физически – или не только физически. Да, он похудел, осунулся, под глазами залегли тени. Но что-то ещё было другим. Что-то в том, как он смотрел. Его взгляд был… рассеянным. Словно он видел что-то за ней, или сквозь неё, или в нескольких направлениях одновременно.

– Лира, – сказал он. И улыбнулся – той самой улыбкой, которую она помнила. – Ты пришла.

– Три месяца, – сказала она. Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. – Три месяца молчания. И теперь – координаты посреди ночи.

– Я знаю. Прости.

– За что?

Он встал и сделал шаг к ней. Она инстинктивно отступила – не от страха, от осторожности. Что-то в нём было не так. Что-то…

– Лира, – повторил он. – Я хочу тебе кое-что показать. Но сначала – ты должна кое-что понять.

– Понять что?

Он смотрел на неё – и мимо неё. Одновременно.

– Я изменился, – сказал он. – Я… расширился. Это звучит безумно, я знаю. Но ты видишь это, да? Ты чувствуешь?

Она чувствовала. Рядом с ним туман вёл себя странно – не так, как рядом с ней. Он не осциллировал, не дрожал. Он… подчинялся. Словно Томаш каким-то образом встроился в его структуру.

– Что ты сделал? – спросила она.

– Я снял Markov blanket.

Она знала этот термин. Статистическая граница между системой и средой. Определяет, где кончается «я» и начинается «не-я». Фундаментальная концепция Free Energy Principle.

– Это невозможно.

– Нет. – Томаш покачал головой. – Это возможно. Технически сложно, болезненно, опасно – но возможно. Я нашёл способ. И я…

Он замолчал. Его глаза на мгновение расфокусировались, словно он смотрел куда-то внутрь себя – или куда-то очень далеко.

– Томаш?

– Прости. – Он вернулся, сфокусировался на ней. – Это происходит. Иногда я… ухожу. Ненадолго. Просто – слишком много входящих данных.

– Каких данных?

Он улыбнулся – и в этой улыбке было что-то страшное. Не злое. Печальное.

– Лира, – сказал он, – ты когда-нибудь задумывалась, куда деваются альтернативы?

Тот же вопрос. Полгода назад, в её офисе.

– Они не реализуются, – повторила она свой тогдашний ответ.

– Нет. – Его голос был тихим, почти шёпотом. – Они уничтожаются. Физически. Каждый раз, когда консенсус выбирает одну версию реальности – остальные… гаснут. Не «не реализуются». Исчезают. Перестают существовать.

Лира молчала. Она не знала, что сказать.

– Я это вижу теперь, – продолжал Томаш. – Я расширился достаточно, чтобы видеть ветвления. Альтернативные конфигурации. Версии, которые могли бы быть. И я вижу, как они гаснут. Каждую секунду. Миллионы.

– Ты бредишь.

– Нет. – Он шагнул к ней, взял её за руку. Его пальцы были холодными – слишком холодными для живого человека. – Я хочу тебе показать. Ты – единственная, кто может понять. Твоя мутация… ты видишь швы, Лира. Ты всегда их видела. Теперь – я покажу тебе, что за ними.

– Томаш…

– Пожалуйста.

Она посмотрела ему в глаза – и увидела там что-то, чего не видела раньше. Не безумие. Не отчаяние. Что-то… другое. Что-то, что было за пределами слов.

Он – мой брат, подумала она. Он – единственный человек, который никогда не отодвигался.

– Хорошо, – сказала она. – Покажи.

Томаш улыбнулся – благодарно, почти нежно.

– Закрой глаза.

Она закрыла.

– Теперь – расслабься. Не анализируй. Не считай. Просто… позволь.

Она почувствовала, как его рука сжала её пальцы. Потом – что-то ещё. Давление. Не физическое – внутреннее. Словно кто-то пытался открыть дверь в её голове.

– Не сопротивляйся, – сказал Томаш. – Я не причиню тебе вреда. Я просто… покажу.

И она перестала сопротивляться.

Мир раскололся.

Не метафорически – буквально. Она видела это с закрытыми глазами: трещины в реальности, расходящиеся от неё во все стороны. За трещинами – что-то ещё. Другие версии. Другие конфигурации.

Другие она.

Одна из них сидела в кафе, смеялась, держала в руках чашку кофе. Без мутации. Без сенсорного ада. Счастливая.

И пока Лира смотрела – эта версия погасла. Просто исчезла. Как свеча, которую задули.

Рутинная синхронизация. Консенсус уточнялся.

Миллионы версий – удалялись.

Лира открыла глаза и упала на колени.

– Это… это…

– Это правда, – сказал Томаш. Его голос доносился откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды. – Это то, что я хотел тебе показать. Консенсус – не согласие. Это отбор.

Она не могла дышать. Не могла думать. Она только что видела себя – другую себя, счастливую себя – и эта версия умерла. Была убита. Удалена.

Как лишняя строка в программе.

– Лира.

Томаш опустился рядом с ней на колени. Его рука коснулась её плеча.

– Лира, дыши.

Она вдохнула. Раз. Два. Три.

Двести сорок семь источников света. Сорок две трещины. Семнадцать запахов.

Нет. Не помогает.

Она посмотрела на Томаша – и увидела его по-другому. Не брата. Не человека. Что-то… расширенное. Что-то, что вышло за пределы того, что она могла понять.

– Что ты хочешь от меня? – спросила она.

– Выбора, – ответил он. – Я хочу, чтобы ты выбрала.

– Выбрала что?

– Что делать дальше. – Он встал, помогая ей подняться. – Я не могу решить за тебя. Я… слишком далеко. Я вижу слишком много вариантов. Мне нужен кто-то, кто ещё человек. Кто может выбрать.

– Выбрать что?!

Томаш посмотрел на неё – и в его глазах была печаль, которую она никогда раньше не видела. Печаль человека, который знает слишком много.

– Как остановить отбор, – сказал он. – Или как принять его. Или как… заменить его чем-то другим. У меня есть варианты, Лира. Три варианта. И каждый – катастрофа.

Лира стояла в подвале заброшенного склада, рядом с братом, который перестал быть полностью человеком, и пыталась понять, что происходит.

Три месяца назад она искала его. Хотела знать, где он, что с ним.

Теперь она знала.

И от этого знания становилось только хуже.

За окном – если бы в подвале было окно – занимался рассвет. Новый день. Новый цикл консенсуса.

Миллионы удалений.

Миллионы смертей.

Каждую секунду.

В мире, где реальность голосуется, – подумала Лира, – кто голосует за мёртвых?

Ответа не было.

Пока.


### Глава 2: Координаты

Она пришла в себя на полу.

Холодный бетон под щекой, вкус крови во рту – прикусила язык, когда падала. Лира лежала, не открывая глаз, и пыталась собрать себя по частям. Сенсорные данные поступали рывками, несогласованно: запах пыли и ржавчины, отдалённое гудение какого-то механизма, давление воздуха на кожу – всё это было отдельными фрагментами, не складывающимися в целое.

Двести сорок семь источников света.

Нет. Здесь не двести сорок семь. Здесь – темнота, разбавленная слабым свечением мониторов.

Она открыла глаза.

Потолок. Бетонный, с трещинами и потёками ржавчины. Лампа – выключенная, покрытая пылью. Провода, свисающие из вскрытого кабель-канала.

Лаборатория Томаша. Она всё ещё здесь.

Лира села, и мир качнулся. Тошнота подкатила к горлу, она сглотнула, переждала. Головокружение отступило – медленно, неохотно.

Комната была пуста.

Томаш исчез.

Она огляделась, ища следы: смятое одеяло на раскладушке, мониторы с бегущими строками кода, оборудование на столе. Всё осталось на месте. Только брата не было.

– Томаш?

Её голос прозвучал хрипло, чужим. Эхо разнеслось по бетонным стенам и умерло.

Она встала, хватаясь за край стола. Ноги не держали – мышцы дрожали, как после долгого бега. Сколько она пролежала без сознания? Минуту? Час? Она посмотрела на свой коммуникатор: 05:43. Меньше часа с тех пор, как она вошла в эту комнату.

Меньше часа – а ощущение, будто прошла вечность.

Та-другая-Лира. Смеющаяся в кафе. Гаснущая.

Воспоминание ударило её под дых, и она согнулась, хватая ртом воздух. Это было реально. Она видела это – не сон, не галлюцинация. Томаш показал ей… что? Ветвление реальности? Альтернативную версию её самой?

И эта версия умерла. Была удалена. Консенсус решил, что она лишняя.

Лира заставила себя выпрямиться. Паника – непозволительная роскошь. Сначала – факты. Потом – эмоции. Если останутся силы.

Она обошла лабораторию, изучая оборудование. Большая часть была ей незнакома: модифицированные нейроинтерфейсы, массивы датчиков, что-то похожее на резонансный сканер, но с дополнительными модулями. На одном из мониторов застыла диаграмма – концентрические круги, пересечённые волнистыми линиями. Подпись внизу: «Топология Markov blanket, субъект Т.В., итерация 347».

Триста сорок семь итераций. Триста сорок семь попыток… чего? Снять границу между собой и миром?

Она пролистала файлы на соседнем мониторе. Большинство были зашифрованы, но некоторые открывались: журнальные записи, датированные последними тремя месяцами.

«День 12. Первое успешное расширение. Граница размылась на 0.3 секунды. Ощущение: океан. Я был везде и нигде. Потом – коллапс. Мигрень 18 часов».

«День 47. Стабильное расширение до 4.7 секунд. Вижу ветвления. Три альтернативные конфигурации комнаты одновременно. В одной – я мёртв. В другой – никогда не существовал. В третьей – эта запись уже сделана».

«День 89. Прорыв. Расширение без временного лимита. Я вижу всё. Слишком много. Память перезаписывается. Я не помню, какое детство – моё».

Лира остановилась на этой записи. Перечитала.

«Я не помню, какое детство – моё».

Она вспомнила его взгляд – рассеянный, скользящий мимо неё. Словно он видел что-то за ней, или сквозь неё, или в нескольких направлениях одновременно.

Он потерял себя, поняла она. Расширился так далеко, что забыл, кем был.

И всё равно – он узнал её. Назвал по имени. Позвал сюда.

Зачем?

Она продолжила читать.

«День 103. Консенсус убивает. Это не метафора. Каждая синхронизация – физическое уничтожение альтернативных конфигураций. Я видел, как гаснут версии меня. Версии Лиры. Миллионы – каждую секунду. «Гармония» – не стабилизатор. Это машина геноцида».

Машина геноцида.

Лира отошла от монитора. Её руки дрожали – не от холода.

Она знала, что консенсус работает через отбор. Это было очевидно любому, кто понимал базовую механику: туман существует в суперпозиции, наблюдатели коллапсируют его в одну конфигурацию, остальные – отбрасываются. Она объясняла это клиентам десятки раз.

Но «отбрасываются» и «уничтожаются» – разные слова. Разные значения.

Та-другая-Лира была реальна. Она смеялась. Она чувствовала. Она была.

И её убили.

Лира прислонилась к стене и закрыла глаза. Ей нужно было думать, но мысли разбегались, как испуганные животные. Слишком много информации. Слишком быстро.

Сначала – факты. Потом – эмоции.

Факт первый: Томаш расширил своё сознание за пределы человеческой нормы.

Факт второй: он обнаружил, что консенсус уничтожает альтернативные версии реальности.

Факт третий: он исчез – снова. Показал ей часть правды и ушёл.

Факт четвёртый: она не знала, что делать дальше.

Она открыла глаза и посмотрела на дверь. Выход. Можно уйти. Вернуться в город, в свою квартиру, к своей работе. Притвориться, что ничего не произошло. Что она не видела того, что видела.

Притворяться ты умеешь, сказал внутренний голос. Тридцать четыре года практики.

Но это было до. До того, как она увидела себя-счастливую. До того, как смотрела, как эта версия гаснет.

Теперь притворяться не получится.

Она оттолкнулась от стены и начала методично обыскивать лабораторию.


Томаш оставил следы – намеренно или случайно, она не знала.

В ящике стола: пачка бумажных записей, исписанных его почерком. Формулы, диаграммы, обрывки мыслей. «Precision как параметр доверия». «Blanket = граница энтропии». «Если снять границу – кто остаётся внутри?»

На полке: старая фотография. Настоящая, напечатанная на бумаге – редкость в мире, где изображения существовали только в цифровом виде или как голографические конфигурации тумана. На фотографии – они с Томашем, дети, может быть восемь и двенадцать лет. Она – худая, с испуганными глазами. Он – серьёзный, защищающий.

Она помнила этот день. Отец сделал снимок после того, как Лира впервые прошла сквозь стену. Случайно – она не контролировала тогда свою… особенность. Просто шла по коридору, и вдруг стена перестала быть твёрдой, и она провалилась в соседнюю комнату.

Томаш нашёл её плачущей на полу. Обнял. Сказал: «Ты не сломанная. Ты просто другая».

Она убрала фотографию в карман.

В углу комнаты – шкаф с химикатами и медикаментами. Она узнала некоторые названия: нейростимуляторы, модуляторы синаптической пластичности, что-то похожее на анестетики. Рядом – использованные шприцы, пустые ампулы. Томаш экспериментировал на себе. Триста сорок семь итераций.

И за дверью шкафа – ещё один тайник. Маленький, замаскированный под панель стены. Она нашла его случайно, проводя рукой по поверхности, – её пальцы ощутили едва заметную щель.

Внутри: портативный накопитель данных. Старая модель, не подключённая к сети.

Она вставила накопитель в один из мониторов. Файлы загрузились: видеозаписи, помеченные датами.

Лира выбрала первую.

На экране появился Томаш – такой, каким она его помнила. До исчезновения. До расширения. Уставший, но узнаваемый. Человеческий.

– Лира, – сказал он, глядя в камеру. – Если ты смотришь это, значит, я уже не тот, кем был. Значит, я не смог объяснить тебе лично. Или не захотел. Или… – Он потёр лицо. – Неважно. Слушай.

Пауза. Он собирался с мыслями.

– Я работал над проектом «Каскад». Официально – исследование стабильности консенсуса. Неофициально – я искал, куда деваются альтернативы. И я нашёл.

Он встал, прошёлся по комнате – той же комнате, где сейчас находилась Лира.

– Они не исчезают, Лира. Они уничтожаются. Каждый раз, когда консенсус фиксирует версию реальности, все остальные варианты – удаляются. Не «откладываются». Не «не реализуются». Удаляются. Физически. Необратимо.

Он остановился перед камерой.

– Я знаю, как это звучит. Я сам не верил – пока не увидел. Пока не научился видеть.

Запись оборвалась. Лира включила следующую.

Томаш выглядел хуже – худее, бледнее. Глаза ввалились.

– День сто двенадцатый, – сказал он. – Я стабильно расширяюсь до десяти секунд. Вижу три-четыре ветвления одновременно. Память… память проблема. Я начинаю путать, что было со мной, а что – с другими версиями меня.

Он поднял руку, посмотрел на неё, словно не узнавая.

– Вчера я вспомнил похороны отца. Только отец жив. В этой ветке – жив. В другой – умер три года назад. И я не знаю, какое воспоминание настоящее. Оба ощущаются одинаково реальными.

Пауза. Он смотрел куда-то мимо камеры.

– Лира, если ты это смотришь… я хочу, чтобы ты знала. Я делаю это не потому что сошёл с ума. Я делаю это потому что кто-то должен увидеть правду. И рассказать остальным.

Следующая запись. И следующая. Лира смотрела, как её брат медленно растворяется – не физически, но ментально. Как его речь становится всё более фрагментарной, как он начинает отвечать на вопросы, которые не задавал, как его взгляд теряет фокус.

Последняя запись – датирована неделей раньше.

Томаш сидел перед камерой, но смотрел не в объектив – куда-то вбок и вверх, словно видел что-то невидимое.

– Лира. Лена. Лира. – Он покачал головой. – Прости. Путаю. Ты – Лира. Ты всегда была Лира. В этой ветке.

Долгая пауза.

– Я позову тебя скоро. Когда буду готов показать. Ты должна увидеть сама. Ты – единственная, кто может понять. Твоя мутация… ты видишь швы, Лира. Ты всегда их видела. Я хочу показать тебе, что за ними.

Он наклонился к камере.

– И когда увидишь – тебе придётся выбрать. Я не могу выбрать за тебя. Я слишком… далеко. Слишком много вариантов. Мне нужен кто-то, кто ещё человек. Кто может решить.

Его глаза – на мгновение – сфокусировались. Он смотрел прямо на неё.

– Я люблю тебя, сестра. Какую бы версию тебя я ни помнил – я люблю их всех.

Запись оборвалась.

Лира сидела перед монитором, и слёзы текли по её щекам – она не заметила, когда начала плакать. Не помнила, когда в последний раз плакала вообще. Экономия эмоциональной энергии, привычка тридцати четырёх лет.

Я люблю тебя, сестра.

Она вытерла лицо рукавом. Грубо, зло – злясь на себя за слабость.

Томаш был жив. Изменился, но жив. И он оставил ей эти записи – инструкцию, объяснение, завещание. Он знал, что не сможет объяснить лично. Что к моменту их встречи он будет уже слишком далеко.

Тебе придётся выбрать.

Выбрать что?

Она не успела додумать.

За дверью – звук. Шаги. Несколько пар ног, быстрые, осторожные.

Лира метнулась к выключенной лампе, прижалась к стене рядом с дверью. Её рука нащупала нож в кармане – бесполезный против тумана, но успокаивающий.

Дверь распахнулась.


Их было трое.

Первой вошла женщина – молодая, не старше тридцати, с выбритыми висками и гребнем тёмных волос, падающих на лицо. Одежда странная: многослойная, асимметричная, из материалов, которые Лира не сразу распознала. Не туманная ткань – что-то органическое, потрёпанное, явно не из городского ассортимента.

За ней – двое мужчин. Один крупный, с бритой головой и шрамом через всю щёку. Второй – худой, нервный, с глазами, которые постоянно двигались, сканируя пространство.

Все трое были вооружены – не ножами, чем-то серьёзнее. Лира увидела блеск металла, какие-то модифицированные устройства, похожие на разрядники.

Женщина заметила её первой.

– Стоять, – сказала она. Голос низкий, хриплый. – Руки.

Лира подняла руки – медленно, демонстративно.

– Я не вооружена.

– Это мы проверим. – Женщина кивнула крупному. – Дэн.

Бритый – Дэн – шагнул к Лире, обыскал её быстро и профессионально. Забрал нож, коммуникатор, фонарик. Отступил.

– Чисто.

Женщина подошла ближе. Её глаза – серые, холодные – изучали Лиру с неприкрытым подозрением.

– Кто ты?

– Лира Войцех.

Что-то мелькнуло в лице женщины – узнавание? Неприязнь?

– Войцех, – повторила она. – Как Томаш Войцех?

– Он мой брат.

Женщина рассмеялась – коротко, без веселья.

– Конечно. Сестра архитектора. – Она обернулась к своим. – Слышали? Семейное воссоединение.

– Кира, – сказал худой, – может, стоит…

– Заткнись, Вес. – Кира – так, видимо, её звали – снова повернулась к Лире. – Что ты здесь делаешь?

– Ищу брата.

– Он был здесь?

– Был. Ушёл.

Кира прищурилась.

– Ушёл куда?

– Не знаю. Он… – Лира помедлила, подбирая слова. – Он изменился.

– Изменился, – повторила Кира. – Это одно слово для того, что с ним произошло. – Она обошла комнату, оглядывая оборудование. – Твой брат построил эту тюрьму, ты в курсе? Precision-протоколы – его работа. Каждый раз, когда «Гармония» редактирует чьё-то восприятие, – это его код.

Лира молчала. Она знала – и не знала. Знала, что Томаш работал на систему. Не знала, насколько глубоко.

– И что теперь? – продолжала Кира. – Он прозрел? Решил искупить грехи? – Она остановилась перед одним из мониторов, посмотрела на диаграмму Markov blanket. – Или просто сошёл с ума, как все они в конце концов?

– Он показал мне кое-что, – сказала Лира. – Альтернативные версии. Удаления.

Кира обернулась. Её лицо стало жёстче.

– Что именно он тебе показал?

– Меня. Другую версию меня. Счастливую. Без мутации. – Лира сглотнула. – И как она погасла. При синхронизации.

Долгая пауза. Кира смотрела на неё – не с подозрением теперь, с чем-то другим. Интересом? Осторожным признанием?

– Ты нулевая, – сказала она. Не вопрос.

– Да.

– Поэтому воздух рядом с тобой дрожит.

– Да.

Кира кивнула – словно что-то подтвердилось.

– Дэн, Вес, проверьте периметр. Убедитесь, что она пришла одна.

Двое мужчин вышли. Кира осталась – она села на край стола, скрестив руки, и продолжала смотреть на Лиру.

– Ты знаешь, кто мы?

– Шумовики.

– Умная девочка. – Без издёвки, просто констатация. – Да, шумовики. Те, кто отключился от консенсуса. Живём в шуме, потому что шум – это честность.

– Честность?

– Туман здесь не врёт. Он не притворяется стабильным. Он показывает, что реальность – хаос, и только «Гармония» заставляет нас верить в порядок.

Лира подумала о Яне и его осциллирующей чашке. О девочке в парке, видевшей мёртвую бабушку. О себе – всю жизнь видевшей швы, которые другие не замечали.

– Почему вы здесь? – спросила она.

– Следим за этим местом уже месяц. Твой брат… – Кира помедлила. – Твой брат – интересная фигура. Он строил систему, а теперь ищет способ её сломать. Мы хотели понять, что он нашёл.

– И что вы поняли?

– Что он нашёл способ видеть то, что видишь ты. Только глубже. – Кира спрыгнула со стола. – Что он снял свой Markov blanket и расширился до… чего-то. Чего-то нечеловеческого.

– Он всё ещё человек.

– Ты уверена? – Кира подошла ближе. – Ты видела его глаза? Он смотрит на тебя – и сквозь тебя. Он говорит о твоих воспоминаниях – которых у тебя нет. Он любит тебя – но какую именно версию тебя?

Лира не ответила. Она вспомнила его слова: «Я люблю тебя, сестра. Какую бы версию тебя я ни помнил – я люблю их всех».

Это было красиво. И страшно.

– Тебе нужна помощь, – сказала Кира. Не вопрос – утверждение. – Ты пришла сюда одна, без подготовки, без плана. «Гармония» уже знает – или узнает скоро. Ты думаешь, они не следят за сестрой своего беглого инженера?

– Я использовала резервный аккаунт…

– Это не поможет. Не против них. – Кира достала из кармана что-то маленькое, блестящее – голографический проектор, судя по форме. Повертела в пальцах. – Вопрос: что ты хочешь делать дальше?

Лира задумалась.

Она могла уйти. Вернуться в город, в свою жизнь. Надеяться, что «Гармония» не заинтересуется ею – просто калибратором, просто нулевой, просто ошибкой в системе.

Или она могла остаться. Искать Томаша. Понять, что он нашёл. Увидеть полную картину – и сделать выбор, о котором он говорил.

– Я хочу найти брата, – сказала она.

– Зачем? Чтобы вернуть его? – Кира усмехнулась. – Его нельзя вернуть. То, что он стал, – необратимо. Он расширился слишком далеко.

– Тогда – чтобы понять. Что он увидел. Почему он это сделал.

– И что потом?

– Не знаю. – Лира посмотрела Кире в глаза. – Но я не могу притворяться, что не знаю правду. Не после того, что видела.

Кира молчала, изучая её. Её пальцы всё ещё вертели голографический проектор – привычный, автоматический жест.

Лира заметила, как свет от мониторов отражается в проекторе, и внутри мелькнуло изображение. Лицо – молодое, мужское. Кривая улыбка, шрам над бровью.

Стабильное изображение. В мире, где стабильность требовала консенсуса.

Она хранит что-то от «Гармонии», поняла Лира. Эта шумовица, эта борец с системой – носит при себе артефакт консенсуса.

Она не спросила. Не время.

Дверь открылась, вошли Дэн и Вес.

– Чисто, – сказал Дэн. – Она одна. Но…

Он замолчал.

– Но? – Кира напряглась.

– Сигнатура слежки. Пассивная, но она есть. – Дэн посмотрел на Лиру. – «Гармония» маркировала её. Не знаю когда – может, давно. Куда бы она ни пошла, они видят.

Лира почувствовала, как холод расползается по позвоночнику.

– Это… это невозможно. Я – нулевая. Мои импланты не работают нормально, сигнал от меня искажён…

– Именно поэтому они тебя маркировали, – перебила Кира. – Ты – аномалия. Аномалии отслеживают. – Она убрала проектор в карман. – Поздравляю, Войцех. Ты привела «Гармонию» прямо к нам.

– Я не…

– Неважно. – Кира уже двигалась к выходу. – Дэн, Вес, собираем всё, что можно унести. У нас минуты.

– А она? – Вес кивнул на Лиру.

Кира обернулась. Долгий взгляд – оценивающий, холодный.

– Идёт с нами.

– Кира…

– Она нулевая. И она видела то, что показал ей Томаш. – Кира подошла к Лире, встала вплотную. – Ты можешь быть полезна. Или можешь быть балластом. Выбирай быстро.

– Я пойду, – сказала Лира. – Но я хочу найти Томаша.

– Твой брат сам тебя найдёт, когда будет готов. А пока – добро пожаловать в шум.


Они двигались быстро – слишком быстро для того, чтобы Лира могла нормально обрабатывать окружение. Коридоры подвала сменялись лестницами, лестницы – туннелями, туннели – какими-то техническими пространствами, заброшенными и тёмными.

Запах.

Лира заметила его не сразу – слишком была сосредоточена на том, чтобы не отставать. Но теперь, когда адреналин схлынул, сенсорные данные начали поступать с привычной интенсивностью.

Мёртвая зона пахла иначе.

Первый слой – озон. Резкий, металлический, от нестабильного тумана. Наночастицы здесь осциллировали хаотично, и их электрические разряды насыщали воздух характерным запахом, как после грозы.

Второй слой – гниль. Не резкая, не тошнотворная – скорее, глубокая, органическая. Заброшенные строения, разлагающиеся материалы, плесень в углах. Жизнь, которая продолжалась без «Гармонии», – неконтролируемая, хаотичная.

Третий слой – металл. Ржавчина, окисление, распад. Старые конструкции, не поддерживаемые туманом, медленно возвращались в исходное состояние – молекулы разъединялись, связи рвались.

Четвёртый слой – человеческий. Пот, страх, адреналин. Не только её – Дэн и Вес тоже были напряжены. Даже Кира, при всей её внешней невозмутимости, источала едва уловимый аромат тревоги.

Пятый слой – дым. Не свежий – старый, впитавшийся в стены. Здесь что-то горело когда-то. Может, недавно. Может, давно.

Шестой слой – химия. Что-то синтетическое, незнакомое. Отходы производства? Остатки каких-то экспериментов?

Седьмой слой – странный. Лира не могла его определить. Что-то на границе восприятия, почти неуловимое. Не запах даже – его тень. Как будто воздух здесь помнил что-то, чего уже не было.

Фантомный запах, подумала она. Эхо чего-то удалённого.

– Сюда.

Голос Киры вернул её к реальности. Они стояли перед дверью – массивной, металлической, явно из довоенных времён. Дэн провёл ладонью по замку, и дверь со скрипом открылась.

За ней – пространство, которого Лира не ожидала.

Большой зал, может, бывший склад или производственный цех. Высокие потолки, бетонные колонны, тусклое освещение от импровизированных ламп. И люди – десятка два или три, в такой же странной одежде, как у Киры. Некоторые сидели группами, разговаривая вполголоса. Другие работали над чем-то – паяли, собирали, разбирали.

– База, – сказала Кира. – Одна из многих. Мы не держим все яйца в одной корзине.

Лира огляделась. Туман здесь был… другим. Не хаотичным, как снаружи, но и не контролируемым, как в городе. Что-то среднее – структурированный хаос, если такое возможно.

– Как вы это делаете? – спросила она. – Стабилизация без серверов?

– Локальные генераторы. – Кира кивнула на несколько устройств в углах зала. – Создают поле когерентности в ограниченном радиусе. Не «Гармония», но достаточно, чтобы стены не плавились.

– И туман вас слушается?

– Туман никого не слушается. – Кира повела её через зал, к отгороженной части в дальнем конце. – Он просто реагирует на наблюдателей. Достаточно наблюдателей – достаточно стабильности. Даже без precision-имплантов.

Они вошли в отгороженную зону – нечто вроде жилого отсека. Кровати, столы, полки с вещами. Кира указала на свободную койку в углу.

– Твоё место. Пока.

– Пока?

– Пока мы не решим, что с тобой делать. – Кира села на соседнюю кровать, вытянула ноги. – Ты – сестра архитектора, нулевая, и за тобой следит «Гармония». Это много переменных.

– Я не работаю на «Гармонию».

– Может, нет. Но ты и не работаешь против неё. Пока – нейтральная фигура. Мы не любим нейтральных.

Лира села на указанную койку. Пружины скрипнули – настоящие, металлические, не туманная имитация. Странное ощущение – сидеть на чём-то, что не могло осциллировать.

– Расскажи мне о Томаше, – сказала Кира. – Что ты знала о его работе?

– Мало. Он не делился деталями.

– Но ты знала, что он работает на систему.

– Все работают на систему. Так или иначе.

Кира хмыкнула.

– Удобная философия.

– Реалистичная. – Лира посмотрела на неё. – Ты тоже когда-то жила в консенсусе. Что изменилось?

Пауза. Кира смотрела на свои руки – её пальцы снова теребили что-то в кармане. Голографический проектор.

– Мой брат, – сказала она наконец. – Даниэль. Ему было двадцать два, когда его… скорректировали.

– Скорректировали?

– Процедура «Гармонии». Для тех, кто слишком активно не соглашается. – Голос Киры стал глуше. – Даниэль был художником. Создавал нестабильные работы – скульптуры, которые осциллировали, картины, меняющиеся при наблюдении. «Гармония» решила, что это саботаж.

– И что они сделали?

– Перенастроили его precision. Радикально. – Кира вынула проектор из кармана, посмотрела на него. – После процедуры он стал идеальным гражданином. Вежливым. Послушным. Счастливым.

Она активировала проектор. Над её ладонью развернулось голографическое изображение – молодой человек с кривой улыбкой и шрамом над бровью. Тот, которого Лира мельком видела раньше.

– Это он? – спросила Лира. – До коррекции?

– Это он. Настоящий он. Живой, непослушный, талантливый. – Кира смотрела на изображение, и её лицо было странно мягким – совсем не похожим на жёсткую маску, которую она носила до этого. – Теперь он – мёртв. То, что ходит с его лицом, – не мой брат.

Лира молчала. Она понимала – по-своему.

– Эта голограмма, – сказала она осторожно. – Она стабильная.

Кира дёрнулась – едва заметно, но Лира засекла.

– И что?

– Ты – шумовица. Борешься с «Гармонией». А носишь при себе артефакт консенсуса.

Долгая пауза. Кира смотрела на неё – и в её глазах было что-то опасное. Гнев? Стыд?

– Да, – сказала она наконец. – Да, это стабильная голограмма. Привязана к серверам «Гармонии». Единственная вещь в моей жизни, которая не осциллирует. – Она сжала проектор в кулаке. – И что?

– Ничего. – Лира отвела взгляд. – Просто заметила.

– Ты осуждаешь?

– Нет. – Лира подумала о Томаше, о его словах на записи. Я люблю тебя, сестра. Какую бы версию тебя я ни помнил… – Я понимаю.

Кира смотрела на неё ещё несколько секунд. Потом убрала проектор в карман – резко, словно спрятала слабость.

– Ты странная, Войцех. Для нулевой.

– Спасибо?

– Это не комплимент. – Кира встала. – Отдыхай. Завтра – разговоры. Много разговоров.

Она ушла, оставив Лиру одну в углу шумовицкой базы.


Лира не спала.

Она лежала на скрипучей койке, смотрела в потолок – серый бетон, трещины, тени от тусклых ламп – и думала.

О Томаше. О том, что он показал ей. О той-другой-Лире, которая смеялась в кафе и погасла.

О Кире и её мёртвом-живом брате.

О консенсусе, который не был согласием. Об отборе, который был геноцидом.

Слишком много информации. Слишком много для одной ночи.

Она закрыла глаза, и память услужливо подбросила образы – старые, почти забытые. Детство.


Ей восемь лет. Томашу – двенадцать.

Гроза за окном, молнии освещают чердак короткими вспышками. Она прячется в углу, закрыв уши руками, – гром слишком громкий, слишком резкий, её маленький мозг не справляется с потоком данных.

Томаш рядом. Он не пытается её успокоить – знает, что слова не помогут. Просто сидит рядом, его плечо касается её плеча, и это единственное, что она может вынести.

– Хочешь, я расскажу тебе про звёзды? – говорит он.

Она не отвечает. Не может. Но он всё равно начинает рассказывать – тихим голосом, едва слышным за раскатами грома. О созвездиях, о планетах, о свете, который летит миллионы лет, чтобы достичь Земли.

Постепенно гроза отступает. Не потому что закончилась – потому что его голос становится важнее. Его слова – якорем.

– Ты не сломанная, Лира, – говорит он, когда гром стихает окончательно. – Ты просто видишь больше. Это не плохо. Это… другое.

Она поднимает на него глаза – мокрые от слёз, которых не помнит.

– А что, если я не хочу видеть больше?

Он улыбается – грустно, понимающе.

– Тогда научись выбирать, на что смотреть.


Память отступила, и Лира открыла глаза.

Научись выбирать, на что смотреть.

Он знал. Уже тогда – в двенадцать лет – он понимал что-то важное о восприятии, о выборе, о том, как мозг конструирует реальность.

И теперь он расширился настолько, что видит всё – и не может выбрать ничего.

Она села на койке. Сон не шёл – слишком много мыслей, слишком много адреналина в крови.

База вокруг неё жила своей ночной жизнью: тихие разговоры, шаги дежурных, гудение генераторов. Шумовики не спали полностью – кто-то всегда был на страже.

Лира встала и осторожно пошла к выходу из жилой зоны. Ей нужен был воздух. Или что-то, что сойдёт за воздух в этом месте.

У выхода из зала стоял Вес – тот самый худой, нервный шумовик. Он посмотрел на неё подозрительно.

– Куда?

– Подышать.

– Нельзя. Комендантский час.

– Я не уйду далеко.

Он колебался. Потом – пожал плечами.

– Пять минут. Не больше.

Она кивнула и вышла в коридор.

За пределами базы туман вёл себя иначе – без генераторов когерентности он начинал осциллировать, стены теряли чёткость, пол под ногами казался мягче, чем был. Знакомое ощущение. Так выглядел мир для неё всегда – просто здесь это видели все.

Она прошла несколько метров, остановилась у окна – или того, что было окном. Стекло осциллировало между состояниями: целое, разбитое, вообще отсутствующее. За ним – ночная Мёртвая зона: силуэты разрушенных зданий, туман, светящийся слабым фосфоресцирующим светом, редкие огни – костры? Лампы?

Запах снова накрыл её – все семь слоёв, смешанные в единый коктейль. Озон, гниль, металл, человек, дым, химия, эхо.

И восьмой слой. Новый.

Что-то знакомое. Что-то, чего не было раньше.

Лира нахмурилась, пытаясь определить источник. Запах был едва уловимым – на границе восприятия даже для неё. Что-то чистое, стерильное, неуместное в этом хаосе.

Медицинский запах. Антисептик?

Нет. Не совсем.

Precision-модуляторы.

Она узнала его – тот же запах, что в кабинетах калибраторов, в клиниках «Гармонии», везде, где работали с нейроинтерфейсами. Характерный, специфический.

И он шёл снаружи.

Лира отступила от окна. Медленно, осторожно. Сердце забилось быстрее – не паника, не пока, но близко.

«Гармония» маркировала тебя. Куда бы ты ни пошла, они видят.

Они были здесь. Снаружи. Искали её? Или просто следили?

Она развернулась и быстро пошла обратно к базе. Вес всё ещё стоял у входа.

– Там кто-то есть, – сказала она. – Снаружи. Я чувствую.

– Чувствуешь?

– Запах. Precision-модуляторы. Это «Гармония».

Вес побледнел. Его рука метнулась к коммуникатору.

– Кира! У нас гости.


Следующие минуты слились в хаос организованной паники.

Шумовики двигались быстро и слаженно – явно отработанный протокол. Кто-то гасил огни, кто-то собирал оборудование, кто-то занимал позиции у входов. Кира командовала – короткими, резкими фразами.

– Дэн, северный периметр. Вес, следи за сканерами. Все остальные – эвакуация по маршруту три.

– А она? – Кто-то кивнул на Лиру.

Кира посмотрела на неё – долгим, тяжёлым взглядом.

– Идёт со мной.

– Кира, она – маяк. Они из-за неё…

– Я знаю. – Кира схватила Лиру за руку. – Поэтому она идёт со мной. Будет приманкой.

– Приманкой? – Лира попыталась вырваться.

– Заткнись и двигайся. – Кира потащила её к боковому выходу. – Объясню по дороге.

Они выбежали в коридор, потом – в туннель, потом – на улицу. Ночная Мёртвая зона обрушилась на Лиру всеми семью слоями запаха плюс восьмым – precision-модуляторами, которые теперь были ближе, отчётливее.

– Куда мы? – крикнула она, стараясь не отстать от Киры.

– Подальше от базы. Они идут за тобой – пусть идут.

– И что потом?

– Потом – увидим.

Они бежали через разрушенные улицы, огибая осциллирующие препятствия, перепрыгивая через обломки. Туман вокруг них дрожал, не зная, какую форму принять, – стены появлялись и исчезали, земля под ногами то твердела, то становилась мягкой, как песок.

Запах «Гармонии» следовал за ними – не приближаясь, но и не отставая. Они знали, где она. Они не торопились.

Потому что им некуда торопиться, поняла Лира. Они могут подождать. У них – весь мир.

Кира свернула в проулок между двумя полуразрушенными зданиями и остановилась. Прислонилась к стене, тяжело дыша.

– Здесь, – сказала она. – Сейчас.

– Что сейчас?

Кира достала из кармана что-то маленькое – ампулу с мутной жидкостью.

– Блокатор. Временно заглушит твою сигнатуру.

– Откуда он у тебя?

– Не важно. – Кира протянула ампулу. – Инъекция. В шею. Быстро.

Лира посмотрела на ампулу с подозрением.

– Откуда я знаю, что это не яд?

– Ниоткуда. – Кира оскалилась. – Но если бы я хотела тебя убить, я бы просто оставила тебя там, под окном. «Гармония» сделала бы всё сама.

Логично. Холодно, но логично.

Лира взяла ампулу, приставила к шее, нажала. Укол – короткий, болезненный. Холод распространился по венам, и что-то в её голове… изменилось. Сенсорный ввод стал глуше. Не исчез – просто отступил на шаг.

– Работает, – сказала Кира, глядя на какой-то индикатор на своём запястье. – Твоя сигнатура – в шуме. Они потеряли тебя.

Лира выдохнула.

– Надолго?

– Час, может два. – Кира убрала индикатор. – Достаточно, чтобы вернуться на базу и эвакуироваться.

– А потом?

– Потом – найдём способ избавиться от маркера навсегда. – Кира посмотрела на неё. – Если ты всё ещё хочешь найти своего брата.

Лира кивнула.

– Хочу.

– Тогда добро пожаловать в сопротивление, Войцех. – Кира развернулась и пошла обратно, в темноту Мёртвой зоны. – Официально.


Они вернулись на базу – другим маршрутом, через туннели, которых Лира не запомнила бы, даже если бы пыталась. Шумовики знали эту территорию как свои пять пальцев, и это давало им преимущество перед «Гармонией» – по крайней мере, здесь, в хаосе Мёртвой зоны.

База уже эвакуировалась. Когда они вернулись, большая часть оборудования была упакована, люди расходились группами – каждая к своему убежищу.

– Рассредоточение, – объяснила Кира. – Не собираемся в одном месте дольше необходимого.

– И куда теперь?

– Ты – со мной. Остальные – сами по себе.

Она провела Лиру через серию туннелей, подземных переходов, заброшенных зданий. Маршрут был запутанным, намеренно нелогичным – ни один алгоритм не смог бы его предсказать.

Наконец они остановились в небольшом помещении – может, бывшем подвале какого-то дома. Стены кирпичные, потолок низкий, освещение – единственная лампа на батарейках.

– Безопасный дом, – сказала Кира. – Один из многих. «Гармония» не знает о нём.

– Уверена?

– Нет. – Кира села на пол, прислонившись к стене. – Никогда нельзя быть уверенной. Но – достаточно надёжно.

Лира села напротив неё. Усталость накрывала волной – не только физическая, но и ментальная. Слишком много произошло за последние часы.

– Спасибо, – сказала она.

– За что?

– За блокатор. За то, что не бросила меня.

Кира хмыкнула.

– Не благодари. Я не делаю это из альтруизма. – Она посмотрела на Лиру. – Ты – нулевая. Ты можешь проходить сквозь туман. И ты – сестра человека, который нашёл способ видеть альтернативы. Ты полезна.

– И это единственная причина?

Пауза. Кира отвела взгляд.

– Нет. – Тихо, почти неслышно. – Не единственная.

Лира ждала продолжения. Не дождалась.

– Отдыхай, – сказала Кира наконец. – Завтра – планируем. Как найти твоего брата. Как использовать то, что он знает.

– И что потом?

– Потом – революция. – Кира улыбнулась – криво, без веселья. – Или конец света. Посмотрим, что случится раньше.

Она отвернулась и закрыла глаза.

Лира осталась сидеть в полутьме подвала, слушая тишину Мёртвой зоны и думая о брате, который расширился за пределы человеческого. О системе, которая убивала возможности. О выборе, который ей предстоит сделать.

Тебе придётся выбрать.

Она ещё не знала, что именно. Но знала одно: назад пути нет.

За стеной – семь слоёв запаха. Озон, гниль, металл, человек, дым, химия, эхо.

И где-то там, в переплетении альтернатив – Томаш. Ждущий, что она найдёт его снова.

Что она сделает выбор.

Лира закрыла глаза и позволила усталости забрать её.


### Глава 3: Сквозь стену

Три дня в подполье научили Лиру нескольким вещам.

Первое: шумовики были организованы лучше, чем она предполагала. Не анархисты, не террористы – скорее, партизанская сеть с чёткой иерархией и протоколами безопасности. Кира командовала своей ячейкой, но над ней были другие, и над теми – ещё другие. Структура, выстроенная для выживания.

Второе: блокатор работал, но не идеально. Её сигнатура была приглушена, не уничтожена. «Гармония» потеряла её след, но продолжала искать – патрули на границах Мёртвой зоны, дроны над разрушенными кварталами, агенты в городе. Они знали, что она где-то здесь. Просто не знали, где именно.

Третье: она скучала по своей квартире. По тишине. По контролируемому сенсорному вводу. В убежищах шумовиков всегда было слишком много – людей, звуков, запахов, движения. Её мозг работал на пределе, пытаясь обработать бесконечный поток данных.

Сейчас она сидела в очередном безопасном доме – бывшем техническом помещении под разрушенной станцией метро – и смотрела, как Кира изучает карту города на голографическом проекторе. Карта мерцала, нестабильная даже в защищённом пространстве.

– Твой брат был здесь, – сказала Кира, указывая на точку в восточном секторе. – Позавчера. Наши засекли его сигнатуру.

– Сигнатуру?

– Расширенное сознание оставляет след. Что-то вроде… ряби в консенсусе. – Кира увеличила участок карты. – Он двигался к центру. К «Гнезду».

«Гнездо» – главный серверный комплекс «Гармонии» в Варшаве. Лира знала его только по слухам: укреплённое здание в сердце города, окружённое зонами максимальной стабилизации. Туда не попадали случайно.

– Зачем ему туда?

– Не знаю. Может, хочет что-то взорвать. Может, хочет поговорить. – Кира пожала плечами. – С расширенными никогда не угадаешь.

Лира встала, подошла к карте. Голограмма дрогнула от её присутствия – даже здесь, в защищённом пространстве, туман реагировал на неё.

– Мне нужно туда, – сказала она.

– В «Гнездо»? – Кира рассмеялась. – Ты самоубийца?

– Он мой брат.

– Он был твоим братом. Теперь он – что-то другое. И если ты думаешь, что можешь просто зайти в центр «Гармонии» и…

– Я не думаю, что это просто. – Лира повернулась к ней. – Но я должна попытаться.

Кира смотрела на неё долго – тем оценивающим взглядом, который Лира уже научилась распознавать. Взвешивание рисков. Калькуляция выгод.

– Даже если ты доберёшься до «Гнезда», – сказала Кира наконец, – как ты собираешься войти? Там охрана, сканеры, precision-операторы. Они увидят тебя за километр.

– Не увидят.

– Почему?

Лира посмотрела на свои руки. Худые, с выступающими венами. На запястьях – старые шрамы, едва заметные. Не от попыток суицида – от проходов сквозь туман.

– Потому что я могу пройти там, где другие не могут.


План был прост – в теории.

Кира знала маршрут до периметра «Гнезда»: через старые туннели, заброшенные коммуникации, зоны нестабильного тумана. Дальше – зона максимальной стабилизации, и здесь начинались проблемы.

– Периметр охраняется, – объясняла Кира, водя пальцем по карте. – Физическая охрана плюс сенсорные сети. Любой, кто приближается, регистрируется.

– Любой с работающими имплантами, – уточнила Лира.

– Ты думаешь, твоя мутация поможет?

– Я не думаю. Я знаю.

Кира скептически приподняла бровь, но не стала спорить. За три дня она видела достаточно, чтобы понять: Лира не преувеличивала свои… особенности.

– Допустим, ты проходишь периметр, – продолжила Кира. – Что дальше? Само здание – сплошной туман. Стены, полы, всё. Плотность максимальная.

– Я знаю.

– И ты всё равно хочешь попробовать?

– Да.

Пауза. Кира смотрела на неё с чем-то похожим на уважение – или на жалость. Трудно было различить.

– Ладно, – сказала она наконец. – Я доведу тебя до периметра. Дальше – сама.

– Спасибо.

– Не благодари. – Кира свернула карту. – Если тебя поймают, мы никогда не встречались. Если убьют – мы никогда не встречались. Если ты расскажешь им о нас…

– Я поняла.

– Хорошо. – Кира встала. – Выходим через час. Собирайся.


Они двигались через город в сумерках – то время суток, когда туман был наиболее нестабилен. Переход между дневным и ночным режимами создавал окна уязвимости, и шумовики научились их использовать.

Лира шла за Кирой, стараясь держаться в тени. Её кожа покалывала – не от холода, от близости к стабилизированным зонам. Чем ближе к центру города, тем плотнее был туман, тем сильнее он давил.

Они прошли через заброшенный парк – деревья здесь ещё росли, настоящие, органические, но между ними туман клубился густыми волнами, создавая странные формы. Полулюди-полутени, застывшие в моменте между состояниями.

– Не смотри на них, – сказала Кира. – Это глитчи. Остаточные конфигурации.

– Они были людьми?

– Когда-то. Во время Коллапса многие застряли в неопределённости. Консенсус так и не смог их зафиксировать.

Лира отвела взгляд, но краем глаза всё равно видела их – фигуры, которые почти были людьми, но не совсем. Они не двигались. Не дышали. Просто существовали – в вечном состоянии между «да» и «нет».

Так могла бы выглядеть я, подумала она. Если бы консенсус решил, что меня нет.

Они вышли из парка и нырнули в туннель – один из старых, довоенных, не интегрированных в систему тумана. Бетонные стены, ржавые трубы, запах сырости и гниения. Кира вела уверенно, не оглядываясь.

Через двадцать минут туннель закончился люком. Кира подняла его, выглянула наружу.

– Периметр в ста метрах, – сказала она. – Дальше я не иду.

Лира кивнула и поднялась следом.

Они оказались в узком переулке между двумя зданиями – старыми, бетонными, явно довоенной постройки. Впереди, за углом, начиналась зона «Гнезда».

Лира могла её чувствовать – даже отсюда. Плотность тумана там была такой, что воздух казался вязким. Каждый вдох требовал усилия.

– Войцех.

Она обернулась. Кира стояла у люка, готовая нырнуть обратно.

– Удачи, – сказала Кира. – Она тебе понадобится.

– Спасибо.

– И ещё. – Кира помедлила. – Если найдёшь своего брата… спроси его о «Каскаде». Что он на самом деле нашёл. Что планирует делать.

– Почему?

– Потому что если он планирует то, что я думаю, – нам всем конец. – Кира скользнула в люк и исчезла.

Лира осталась одна в переулке.


Зона «Гнезда» начиналась резко – как переход из одного мира в другой.

Лира почувствовала это кожей, прежде чем увидела глазами. Давление изменилось. Воздух стал гуще, плотнее, почти осязаемым. Туман здесь не колыхался, не осциллировал – он стоял неподвижно, монолитно, как застывшее море.

Она сделала шаг вперёд – и её тело отозвалось болью.

Не резкой, не острой – тупой, давящей. Словно тысячи маленьких рук схватили её со всех сторон и начали сжимать. Каждый миллиметр кожи регистрировал сопротивление.

Туман не хочет меня здесь, поняла она. Он чувствует, что я – ошибка.

Она продолжила идти.

Здания вокруг были другими – не бетон и сталь, а чистый туман, материализованный в архитектуру. Гладкие стены без швов, окна без рам, двери без петель. Всё было цельным, единым, выросшим из наноматерии, как кристалл из раствора.

И всё это давило на неё.

Лира дышала через силу, каждый вдох – как глоток патоки. Её кости болели, её мышцы болели, её кожа болела. Мутация, которая делала её невосприимчивой к консенсусу, имела обратную сторону: там, где консенсус был максимальным, она становилась чужеродным телом. Вирусом в здоровом организме.

И организм пытался её отторгнуть.

Она прошла первый блок зданий, свернула за угол – и увидела «Гнездо».

Оно было огромным. Не просто большим – подавляющим. Башня из тумана, уходящая в небо, гладкая и безликая, без единого окна или двери на видимой стороне. Стены переливались оттенками серого и жемчужного, медленно, почти незаметно – дыхание спящего титана.

У основания башни – охрана. Лира видела их издалека: фигуры в униформе «Гармонии», неподвижные, идеально откалиброванные. Их precision был настроен так, что они замечали любое отклонение, любую аномалию.

Любую, кроме меня.

Она надеялась.

Лира прижалась к стене ближайшего здания и начала обходить башню по дуге. Её глаза искали слабое место – точку, где охрана была меньше, где стена была тоньше.

Там. Служебный вход на восточной стороне. Две фигуры вместо четырёх. И рядом – угол здания, где стена поворачивала под острым углом.

Если она сможет подобраться незамеченной… если сможет пройти сквозь стену, прежде чем они её увидят…

Если.

Лира глубоко вдохнула – насколько позволял густой воздух – и двинулась к цели.


Она добралась до угла здания, прежде чем её заметили.

Охранники стояли в пятнадцати метрах – достаточно близко, чтобы видеть её, если бы смотрели в нужную сторону. Но они не смотрели. Их внимание было направлено наружу, на периметр, не внутрь.

Ошибка. Или самоуверенность. В любом случае – её шанс.

Лира положила ладонь на стену «Гнезда».

Ощущение было… неописуемым.

Туман здесь был плотным – плотнее всего, что она когда-либо чувствовала. Не просто материя, а сверхматерия. Миллиарды наночастиц, сжатых в конфигурацию такой стабильности, что даже свет отражался от неё, как от зеркала.

И под её ладонью эта стабильность начала… дрожать.

Она почувствовала это – сначала кожей, потом глубже, костями. Туман не получал от неё подтверждающего сигнала. Её мозг не говорил ему: «Ты – стена. Ты – твёрдая. Ты – реальная». И туман… паниковал.

Стена под её рукой начала осциллировать.

Не сильно – едва заметно. Но достаточно, чтобы потерять абсолютную плотность. Достаточно, чтобы стать… проницаемой.

Лира закрыла глаза и шагнула вперёд.


Боль.

Не было другого слова. Только боль.

Туман сжимал её – не как вода, не как песок. Как что-то живое, разумное, ненавидящее. Каждая наночастица сопротивлялась её присутствию, пыталась вытолкнуть её обратно.

Она чувствовала, как туман входит в поры её кожи. Как давит на глазные яблоки. Как проникает в уши, в ноздри, в рот. Она задержала дыхание – не потому что хотела, потому что не могла вдохнуть: воздуха не было, только материя, только наночастицы, только сопротивление.

Её рёбра трещали под давлением. Или ей казалось, что трещали – в этом состоянии невозможно было отличить реальность от галлюцинации.

Она делала шаги – медленные, мучительные. Каждый шаг требовал всей её воли. Туман не хотел её пропускать. Он сопротивлялся каждому миллиметру продвижения.

Сколько ещё?

Она не знала толщину стены. Метр? Два? Десять?

В нормальном состоянии туманные стены были тонкими – несколько сантиметров, достаточно для прочности. Но здесь, в «Гнезде», всё было… больше. Плотнее. Глубже.

Она продолжала идти.

Её кожа горела. Нет – её кожа была содрана, слой за слоем, и вместо неё было что-то сырое, открытое, кричащее от боли. Её мышцы рвались. Её кости гнулись. Её мозг…

Её мозг показывал ей вещи.

Вспышки – яркие, хаотичные. Альтернативные конфигурации. Версии её, проходящие сквозь эту же стену в других ветвлениях. В одной – она застряла, навсегда, ещё один глитч в системе. В другой – стена оказалась тоньше, и она вышла без единой царапины. В третьей – охрана заметила её раньше, и сейчас она лежала на полу, парализованная precision-атакой.

Миллионы версий. Миллионы исходов.

И большинство из них – погасли. Удалены консенсусом.

Я всё ещё здесь, подумала она. Или попыталась подумать – мысли расплывались, теряли форму. Я всё ещё иду. Я всё ещё…

Свет.

Она увидела свет – не глазами, не в обычном смысле. Свет был впереди, за слоем тумана, и он означал: конец. Выход. Другая сторона.

Лира собрала последние силы и толкнулась вперёд.

И вывалилась из стены.


Она упала на пол – твёрдый, гладкий, туманный. Упала и не смогла встать.

Её тело было… сломано. Не буквально – она чувствовала руки и ноги, могла шевелить пальцами. Но каждое движение отзывалось болью. Каждый вдох был как глоток огня.

Она лежала на полу, глядя в потолок – высокий, серый, безликий – и пыталась вспомнить, как дышать.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Постепенно мир вернулся в фокус.

Она была внутри. Внутри «Гнезда».

Коридор – длинный, пустой, освещённый мягким рассеянным светом без видимого источника. Стены, пол, потолок – всё из тумана, гладкого и однородного. Никаких дверей. Никаких окон. Только коридор, уходящий в обе стороны.

Лира попыталась встать – и не смогла. Её ноги отказывались держать.

Она посмотрела на свои руки. Синяки – тёмные, почти чёрные – покрывали кожу от запястий до локтей. На тыльной стороне ладони – ссадина, сочащаяся кровью. Или тем, что выглядело как кровь.

Она провела языком по губам и почувствовала вкус металла. Прикусила щёку во время прохода – или прокусила, судя по количеству крови.

Каждый проход – микротравмы, вспомнила она слова из давнего медицинского отчёта. Накопительный эффект. Необратимые повреждения тканей.

Она знала это. Знала, что каждый раз, когда она использует свою «способность», её тело платит цену. Знала – и всё равно делала.

Потому что других вариантов не было.

Лира попыталась встать снова – медленнее, осторожнее. Опёрлась на стену, подтянулась, выпрямилась. Ноги дрожали, но держали.

Она сделала шаг. Потом ещё один. Потом – третий.

Коридор не менялся. Те же стены, тот же пол, тот же потолок. Бесконечная серость.

Куда теперь?

Она не знала. План был – попасть внутрь. Дальше – импровизация.

Отличный план, Войцех. Просто блестящий.

Она выбрала направление наугад – налево – и пошла.


Коридор привёл её к развилке, развилка – к лестнице, лестница – к ещё одному коридору. «Гнездо» было лабиринтом, созданным не для удобства, а для контроля. Каждый поворот, каждый уровень – проверка. Только те, кто знал маршрут, могли пройти.

Лира не знала маршрута. Она просто шла, полагаясь на интуицию и на странное чувство, которое вело её вперёд.

Чувство… присутствия.

Томаш был где-то здесь. Она не могла объяснить, откуда знала – просто знала. Его расширенное сознание оставляло след, который она могла ощущать. Или её мозг, не фильтрующий данные так, как положено, улавливал то, что другие пропускали.

Она поднялась на три этажа, свернула в боковой коридор – и замерла.

Впереди – дверь. Первая настоящая дверь, которую она видела в этом здании. Не туманная имитация – металлическая, с ручкой, с замком.

И дверь была открыта.

Лира подошла ближе, заглянула внутрь.

Комната была небольшой – кабинет или лаборатория. Столы с оборудованием, мониторы, кресло у окна (настоящее окно, с видом на город). И человек, сидящий в кресле.

Не Томаш.

Мужчина лет пятидесяти, высокий, худощавый, с седеющими светлыми волосами и скандинавскими чертами лица. Он сидел неподвижно, глядя на неё – не с удивлением, не с тревогой. С ожиданием.

– Лира Войцех, – сказал он. Голос ровный, спокойный, без эмоциональных всплесков. – Я ждал тебя.


Она должна была бежать.

Каждый инстинкт кричал: опасность, ловушка, уходи. Но её ноги не двигались. То ли от усталости, то ли от чего-то ещё – она стояла в дверном проёме и смотрела на человека, который её ждал.

– Кто вы?

– Сорен Ваал. – Он не встал, не протянул руку – просто назвал имя. – Директор стабилизации «Гармонии».

Директор стабилизации. Лира знала этот титул – он отвечал за аномалии. За всё, что не вписывалось в консенсус.

За таких, как она.

– Вы знали, что я приду.

– Я предполагал. – Сорен чуть наклонил голову. – Когда мы потеряли твой сигнал три дня назад, я понял, что ты нашла способ скрыться. И что рано или поздно ты попытаешься попасть сюда.

– Почему?

– Потому что твой брат здесь. – Он указал на кресло напротив. – Садись. Ты едва стоишь на ногах.

Лира не села. Она продолжала стоять в дверях, готовая бежать – или пройти сквозь стену, если понадобится. Хотя после последнего прохода она не была уверена, что выдержит ещё один.

– Где он?

– В здании. В безопасности. – Сорен сложил руки на коленях. – Он пришёл сам. Вчера ночью. Прошёл через все наши системы безопасности, как будто их не существовало.

– Зачем?

– Чтобы поговорить. – Пауза. – Со мной.

Лира нахмурилась. Это не имело смысла. Томаш, который расширил сознание, чтобы видеть правду о консенсусе, который скрывался три месяца, который говорил о выборе и катастрофах – пришёл поговорить с директором «Гармонии»?

– О чём?

– О тебе. – Сорен встал – медленно, плавно, без резких движений. Его тело двигалось с пугающей точностью, как механизм. – Он хотел, чтобы я встретил тебя. Хотел, чтобы ты услышала… альтернативу.

– Какую альтернативу?

Сорен подошёл к окну и посмотрел на город. Туман внизу переливался огнями – реклама, фонари, окна жилых домов. Восемь миллионов человек, живущих в согласованной реальности.

– Ты знаешь, что такое якорь? – спросил он.

– Точка стабилизации. Что-то, что не осциллирует.

– Верно. – Он обернулся к ней. – Консенсус работает, потому что большинство людей видит одно и то же. Их импланты синхронизированы, их восприятие согласовано. Но эта система требует постоянной калибровки. Постоянных… корректировок.

– Удалений.

Сорен не вздрогнул. Не отвёл взгляд. Просто кивнул.

– Да. Удалений. Альтернативные конфигурации должны быть устранены, чтобы консенсус оставался стабильным. Это цена порядка.

– Цена? – Лира шагнула в комнату – не потому что хотела, потому что гнев толкнул её вперёд. – Вы называете геноцид ценой?

– Я называю выживание выживанием. – Голос Сорена остался ровным. – Ты видела, что было до «Гармонии»? Видела записи Коллапса?

– Я видела глитчи в парке. Людей, застрявших между состояниями.

– Это – милосердие. – Он снова повернулся к окну. – Во время Коллапса целые города исчезали. Не разрушались – исчезали. Потому что одна половина населения верила, что город существует, а другая – что нет. И туман не знал, что делать. Он осциллировал, пока не превратил всё в хаос. Миллионы погибли. Миллиарды – едва не погибли.

Лира молчала. Она знала историю – официальную версию. Но одно дело – знать, другое – слышать от человека, который был там.

– «Гармония» спасла человечество, – продолжил Сорен. – Не потому что мы добрые. Потому что альтернатива – вымирание. Консенсус – единственный способ существовать в мире, где реальность зависит от наблюдателя.

– И ради этого вы убиваете альтернативы.

– Ради этого мы делаем выбор. – Он обернулся к ней. – Каждую секунду. Какая версия реальности будет существовать. Какая – нет.

– Кто решает?

– Алгоритм. Статистическое большинство. Оптимизация стабильности.

– Никто.

– Да. – Сорен кивнул. – Никто. Это не тирания. Это математика.

Лира опустилась в кресло – не потому что приняла приглашение, потому что ноги отказывались держать. Боль от прохода сквозь стену накатывала волнами, и она с трудом концентрировалась.

– Зачем вы мне это рассказываете?

Сорен вернулся к своему креслу и сел напротив неё. Его глаза – серые, холодные, идеально откалиброванные – смотрели на неё с чем-то, похожим на интерес.

– Потому что есть другой способ, – сказал он. – Способ уменьшить количество удалений. Стабилизировать консенсус без постоянных корректировок.

– Какой?

– Якорь. – Он наклонился вперёд. – Не точка стабилизации, а человек. Живой эталон, чьё восприятие становится основой для всего консенсуса.

Лира почувствовала, как холод расползается по позвоночнику.

– Вы говорите обо мне.

– Я говорю о твоей мутации. – Сорен не отводил взгляда. – Твой мозг не подчиняется precision-имплантам. Он не фильтрует данные, не предсказывает, не согласовывает. Он просто… воспринимает. Всё. Одновременно.

– И это делает меня якорем?

– Это делает тебя потенциальным якорем. – Он откинулся в кресле. – Если мы интегрируем твоё восприятие в систему, оно станет эталоном. Базовой линией, от которой отсчитывается всё остальное.

– И что тогда?

– Тогда консенсусу не нужно будет угадывать, какая версия реальности «правильная». Он будет знать. Твоё восприятие – непредвзятое, нефильтрованное – станет мерой всех вещей.

Лира молчала, пытаясь осознать услышанное. Это было… слишком. Слишком большое. Слишком странное.

– А удаления?

– Сократятся. Значительно. – Сорен сложил руки. – Не исчезнут полностью – это невозможно. Но станут редкими. Точечными. Вместо миллионов в секунду – тысячи в час.

Тысячи в час. Всё ещё геноцид. Но… меньший геноцид.

– Почему я должна вам верить?

– Не должна. – Он чуть улыбнулся – первое выражение эмоции за весь разговор. – Но подумай. Твоя мутация всю жизнь была проклятием. Она делала тебя изгоем. Заставляла страдать. А теперь – она может стать спасением. Для миллионов.

– Ценой чего?

– Ценой твоей свободы. – Честный ответ. Неожиданно честный. – Если ты станешь якорем, ты будешь частью системы. Не сможешь уйти. Не сможешь жить нормальной жизнью.

– Нормальной жизнью. – Лира рассмеялась – сухо, горько. – У меня никогда не было нормальной жизни.

– Тогда что ты теряешь?

Она посмотрела на него – на этого человека с идеально откалиброванным телом, с голосом без эмоций, с глазами, которые видели её насквозь. Он не был злодеем. Он был… функцией. Частью системы, которая делала свою работу.

– Почему вы это делаете? – спросила она. – Лично вы. Почему вам не всё равно?

Пауза. Впервые Сорен отвёл взгляд – ненадолго, на долю секунды. Но Лира заметила.

– У меня была дочь, – сказал он. – Нулевая. Как ты.

Лира замерла.

– Что с ней случилось?

– Она погибла. – Голос Сорена остался ровным, но что-то в нём изменилось. Глубина. Тяжесть. – Шесть лет назад. Пыталась пройти сквозь стену – слишком толстую, слишком плотную. Застряла. Мы нашли её… потом.

Лира почувствовала, как что-то сжалось в её груди. Не сочувствие – узнавание. Она знала этот риск. Каждый раз, проходя сквозь туман, она рисковала тем же.

– Мне жаль.

– Не нужно. – Сорен снова посмотрел на неё. – Я не рассказываю это ради жалости. Я рассказываю, чтобы ты поняла: я знаю, что такое быть нулевым. Я видел. Я потерял.

– И теперь вы хотите… что? Искупить?

– Я хочу создать мир, где таким, как моя дочь, не нужно ломать себя, чтобы существовать. – Он встал. – Ты можешь быть этим миром, Лира. Ты можешь быть якорем.

Она смотрела на него снизу вверх – измученная, избитая, истекающая кровью. И он смотрел на неё – спокойный, уверенный, предлагающий.

– А если я откажусь?

– Тогда ты уйдёшь. – Он указал на дверь. – Никто тебя не остановит. Ты нашла способ попасть сюда – найдёшь способ выйти.

– Вот так просто?

– Вот так просто. – Он сделал паузу. – Но подумай, Лира. О чём ты мечтала всю жизнь? О покое? О месте, где ты – не ошибка? Я предлагаю тебе это. Не просто место – цель. Смысл. Возможность сделать свою мутацию не проклятием, а даром.

Слова висели в воздухе, тяжёлые, как туман за окном.

Лира думала о той-другой-себе – счастливой, смеющейся, погасшей. О миллионах удалений каждую секунду. О Кире и её мёртвом-живом брате. О Томаше, который расширился так далеко, что забыл, какое детство – его.

О выборе.

– Мне нужно время, – сказала она.

– Конечно. – Сорен кивнул. – Время есть. Пока.

Она встала – медленно, с трудом. Её тело протестовало каждым движением.

– Где Томаш?

– Три этажа выше. Комната 4-17. – Сорен не пытался её остановить. – Он ждёт тебя.

Лира направилась к двери, но у порога остановилась.

– Вы сказали, что Томаш хотел, чтобы я это услышала. Зачем?

– Потому что он знает тебя лучше, чем кто-либо. – Сорен сел обратно в кресло. – Он знает, что ты не примешь предложение от меня. Но ты его обдумаешь. И когда обдумаешь – вернёшься.

– Вы так уверены?

– Нет. – Впервые – тень сомнения в его голосе. – Но я надеюсь. Надежда – единственное, что у нас осталось.

Лира вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.


Она нашла Томаша там, где сказал Сорен – комната 4-17, три этажа выше.

Дверь была открыта. Он сидел у окна, глядя на город, и не обернулся, когда она вошла.

– Ты говорила с ним, – сказал Томаш. Не вопрос.

– Говорила.

– И что ты думаешь?

Лира подошла к нему, встала рядом. Туман за окном клубился медленными волнами, и в его глубине мерцали огни – миллионы жизней, миллионы восприятий, складывающихся в одну согласованную картину.

– Я думаю, что ты мог бы предупредить меня.

Томаш повернулся к ней. Его глаза – всё те же странные, рассеянные глаза – смотрели на неё и мимо неё одновременно.

– Предупредить о чём? О том, что «Гармония» предложит тебе стать якорем? – Он чуть улыбнулся. – Ты бы не поверила.

– Я могла бы решить сама.

– Ты и решаешь сама. Сейчас.

Лира опустилась в кресло рядом с ним. Её тело болело – всё ещё, постоянно, как напоминание о цене, которую она заплатила, чтобы добраться сюда.

– Почему ты пришёл к ним?

– Потому что они – часть уравнения. – Томаш отвернулся к окну. – Я видел варианты, Лира. Много вариантов. В большинстве из них ты никогда не разговариваешь с Сореном. В некоторых – погибаешь, пытаясь пройти сквозь стену. В других – убегаешь и прячешься до конца жизни.

– А в каких я соглашаюсь?

– В немногих. – Пауза. – Но в тех, где соглашаешься… мир становится другим.

– Лучше?

– Другим. – Он посмотрел на неё. – Я не могу сказать «лучше». Я вижу слишком много, чтобы судить. Но… другим. Менее… кровавым.

Лира молчала, глядя на город. Где-то там была Кира, прячущаяся в Мёртвой зоне. Где-то – её отец, которого она не видела годами. Где-то – миллионы людей, не знающих, что их реальность построена на костях альтернатив.

– Если я соглашусь, – сказала она медленно, – я буду частью системы. Частью машины, которая убивает.

– Да.

– Но убийств будет меньше.

– Да.

– Это… это же оправдание. «Меньшее зло».

– Да. – Томаш повернулся к ней всем телом. – Но иногда меньшее зло – единственное, что есть. Ты видела, что происходит с альтернативами. Ты видела, как погасла та-другая-ты. Ты хочешь, чтобы это продолжалось? Миллионы в секунду?

– Нет. – Лира сжала кулаки. – Но я не хочу быть частью того, что это делает.

– Тогда какой твой вариант?

Она посмотрела на него – на своего брата, который перестал быть полностью человеком. На его странные глаза, на его расплывающиеся воспоминания.

– Ты говорил о выборе. О трёх катастрофах.

– Говорил.

– Расскажи мне.

Томаш закрыл глаза. Когда открыл – в них было что-то новое. Не печаль – усталость. Бесконечная, нечеловеческая усталость.

– Первый вариант – контроль. Ты становишься якорем. Система стабилизируется. Удалений меньше. Но они не прекращаются. И ты – внутри. Навсегда.

– Второй?

– Хаос. – Его голос стал глуше. – Обрушить серверы. Уничтожить «Гармонию». Туман потеряет координацию, города начнут осциллировать. Миллионы погибнут. Но выжившие увидят правду – что реальность не одна.

– И третий?

– Слияние. – Он открыл глаза. – Расширить blankets всех людей. Соединить сознания. Семь миллиардов – в одно. Не будет конфликтов. Не будет удалений. Не будет… нас.

Лира смотрела на него, пытаясь осознать.

– Ты хочешь, чтобы я выбрала?

– Я хочу, чтобы ты знала. – Он взял её руку – его пальцы были холодными, как тогда, в лаборатории. – Я не могу выбрать за тебя. Я вижу слишком много вариантов. Каждый из них ведёт к катастрофе. Каждый – к потерям.

– Тогда зачем выбирать?

– Потому что не выбирать – тоже выбор. – Он сжал её руку сильнее. – Если ты ничего не сделаешь, всё останется как есть. Миллионы удалений в секунду. Геноцид возможностей. Навечно.

Лира высвободила руку и встала. Её тело протестовало, но она заставила его двигаться – к окну, к свету, подальше от тяжести этого разговора.

– Мне нужно подумать.

– Конечно.

– Я не готова решать сейчас.

– Никто не просит.

Она обернулась к нему.

– Сорен сказал, что ты хотел, чтобы я услышала его предложение. Почему?

Томаш улыбнулся – той старой, человеческой улыбкой, которую она помнила с детства.

– Потому что ты должна знать все варианты. Не только мои. – Он встал и подошёл к ней. – Я не твой враг, Лира. И Сорен – не враг. Мы просто… видим по-разному.

– А что видишь ты?

– Всё. – Его глаза снова расфокусировались, уходя куда-то далеко. – Я вижу версии, где ты соглашаешься и спасаешь миллионы. Версии, где отказываешься и мир горит. Версии, где мы оба погибаем завтра. Версии, где никогда не встречаемся.

– И какая из них настоящая?

– Все. – Он посмотрел на неё – прямо, без расплывания. – И ни одна. Пока ты не выберешь.


Она ушла через час – через тот же коридор, те же лестницы, тот же лабиринт. Никто её не остановил. Никто даже не посмотрел в её сторону – словно она была невидимой, несуществующей.

Может, для них я и не существую, подумала она. Может, их precision отфильтровывает меня как шум.

У служебного входа её ждала Кира.

– Живая, – сказала она. Не вопрос – констатация с оттенком удивления.

– Живая.

– Нашла брата?

– Нашла.

Кира окинула её взглядом – синяки, кровь, измотанный вид.

– И как он?

Лира подумала о Томаше. О его странных глазах. О его словах про выбор и катастрофы.

– Другой, – сказала она наконец. – Но всё ещё мой брат.

Кира кивнула – словно это имело смысл. Словно она понимала.

– Идём. – Она развернулась и пошла в сторону Мёртвой зоны. – Расскажешь по дороге.

Лира пошла за ней.

За спиной – «Гнездо», сердце «Гармонии», предложение стать якорем.

Впереди – хаос Мёртвой зоны, вопросы Киры, собственные мысли.

И где-то между ними – выбор, который ей предстояло сделать.


Они шли молча – через переулки, через туннели, через зоны нестабильного тумана. Лира едва переставляла ноги; боль от прохода сквозь стену не отпускала, а адреналин давно выгорел.

Кира не торопила. Она просто шла рядом, подставляя плечо, когда Лира спотыкалась.

– Что он тебе сказал? – спросила она наконец, когда они остановились передохнуть в одном из заброшенных зданий.

– Много чего. – Лира привалилась к стене, закрыла глаза. – Про выбор. Про катастрофы. Про то, что я могу стать якорем.

– Якорем? – Голос Киры стал резче. – Это Сорен предложил?

– Да.

– И что ты ответила?

– Ничего. Пока.

Кира села рядом с ней. В полутьме заброшенного здания её лицо было едва различимо – только глаза блестели, отражая слабый свет.

– Ты ведь не собираешься соглашаться?

Лира открыла глаза.

– Я не знаю.

– Не знаешь? – Кира вскочила. – Они – машина убийства, Войцех. Каждую секунду – миллионы удалений. И ты хочешь стать частью этого?

– Если я стану якорем, удалений будет меньше.

– Меньше – не значит ноль.

– Ноль – невозможен. – Лира посмотрела на неё. – Ты сама это знаешь. Без консенсуса – Коллапс. Хаос. Смерть.

– По крайней мере, честная смерть.

– Честная? – Лира встала, игнорируя боль. – Ты видела глитчей в парке? Людей, застрявших между состояниями? Это – честная смерть?

Кира молчала.

– Я не защищаю «Гармонию», – продолжила Лира. – Я ненавижу их. За то, что они сделали с моим братом. За то, что делают каждую секунду. Но я не могу притворяться, что альтернатива лучше.

– Альтернатива – свобода.

– Альтернатива – хаос. – Лира шагнула к ней. – Ты живёшь в Мёртвой зоне. Ты видишь, как это выглядит. Стены, которые появляются и исчезают. Люди, которые сходят с ума от неопределённости. Это – свобода?

Кира отвернулась.

– По крайней мере, мы выбираем сами.

– Выбираете что? – Лира схватила её за плечо, развернула к себе. – Кира. Посмотри на меня.

Кира посмотрела. Её глаза были влажными – от злости или от чего-то ещё.

– Ты носишь при себе стабильную голограмму своего брата, – сказала Лира тихо. – Артефакт консенсуса. Каждый вечер ты смотришь на неё, чтобы не сойти с ума.

Кира вздрогнула.

– Откуда ты…

– Потому что я – нулевая. Я вижу то, что другие не замечают. – Лира отпустила её плечо. – Ты ненавидишь «Гармонию». Но ты зависишь от неё. Мы все зависим.

Долгая пауза. Кира стояла неподвижно, её руки сжаты в кулаки.

– И что ты предлагаешь? – спросила она наконец. – Сдаться? Стать их марионеткой?

– Я предлагаю думать. – Лира отступила. – Не реагировать – думать. Искать варианты, которые не заканчиваются катастрофой.

– Таких нет.

– Может быть. – Лира посмотрела в окно, на тёмное небо Мёртвой зоны. – А может, мы просто их не видим.

Кира молчала ещё минуту. Потом – выдохнула, словно сбрасывая напряжение.

– Ладно, – сказала она. – Ладно. Думаем. Ищем варианты. – Она посмотрела на Лиру. – Но если ты пойдёшь к ним – я тебя не остановлю. И не буду ждать.

– Справедливо.

– И ещё. – Кира помедлила. – Твой отец. Марек Войцех.

Лира замерла.

– Что с ним?

– Он жив. Живёт на границе Мёртвой зоны. – Кира достала из кармана клочок бумаги – настоящей, бумажной. – Адрес.

Лира взяла бумагу. Её руки дрожали – от усталости, от боли, от чего-то ещё.

– Почему ты мне это даёшь?

– Потому что он – один из создателей «Гармонии». – Кира направилась к выходу. – Если кто-то знает, как её сломать – это он.

Она ушла, оставив Лиру одну в темноте заброшенного здания.

Лира посмотрела на бумагу в своей руке. Адрес. Отец, которого она не видела годами. Человек, который построил систему, сделавшую её изгоем.

Если кто-то знает, как её сломать – это он.

Или как её улучшить. Или как с ней жить.

Она убрала бумагу в карман и медленно пошла к выходу.

Выбор мог подождать. Но не вечно.


### Глава 4: Отец

Дом стоял на самой границе – там, где стабилизированный туман города переходил в хаос Мёртвой зоны.

Лира услышала его раньше, чем увидела.

Скрип. Тихий, ритмичный, как дыхание умирающего. Старые конструкции, не поддерживаемые наноматерией, медленно разрушались под собственным весом. Металл стонал, бетон крошился, дерево – там, где оно ещё оставалось – потрескивало от перепадов влажности.

Она остановилась на краю переулка, прислушиваясь.

Ветер свистел в щелях между зданиями – низкий, протяжный звук, похожий на вой. Где-то капала вода: ритм неровный, то быстрее, то медленнее, словно сердце с аритмией. И под всем этим – гудение тумана. Не механическое, не природное. Что-то среднее. Звук миллиардов наночастиц, пытающихся найти свою форму.

Дом отца был двухэтажным, из старого бетона – довоенная постройка, одна из немногих, переживших Коллапс. Стены покрыты трещинами, окна заколочены, крыша просела с одной стороны. Рядом с ним туман вёл себя странно: не осциллировал хаотично, как в Мёртвой зоне, но и не стоял неподвижно, как в городе. Что-то среднее. Переходная зона.

Она подошла к двери и постучала.

Звук разнёсся эхом – гулким, пустым. Дом словно отзывался изнутри, многократно повторяя удары: тук-тук-тук… тук-тук-тук… тук…

Тишина.

Лира постучала снова.

На этот раз – шаги. Медленные, шаркающие. Звук человека, который давно разучился торопиться.

Дверь открылась.


Марек Войцех выглядел старше своих шестидесяти восьми лет.

Лира помнила его другим – высоким, энергичным, с быстрым взглядом и резкими движениями. Человеком, который всегда знал, куда идёт. Теперь перед ней стоял согнутый старик с седыми волосами, впалыми щеками и глазами, в которых что-то погасло давным-давно.

– Лира, – сказал он. Голос тихий, надломленный, как скрип старого дерева. – Я ждал.

– Ждал?

– Томаш предупредил. – Он отступил, пропуская её внутрь. – Два дня назад. Сказал, что ты придёшь.

Она вошла в дом, и звуки обступили её со всех сторон.

Эхо шагов по деревянному полу – глухое, резонирующее. Тиканье часов где-то в глубине комнаты – медленное, неровное, словно механизм вот-вот остановится. Шорох – то ли мыши, то ли оседающая штукатурка. И под всем этим – тот же скрип, который она слышала снаружи. Дом дышал. Дом умирал.

– Садись. – Марек указал на кресло у окна. Сам опустился на диван напротив, медленно, осторожно, как человек, привыкший к боли.

Лира села. Кресло скрипнуло под её весом – протяжно, жалобно.

Комната была почти пустой. Стол, два кресла, диван, книжные полки вдоль стены. Книги – настоящие, бумажные – покрыты пылью. На стене – старые фотографии в рамках: семья до Коллапса, мать с младенцем на руках, Томаш-подросток, она сама – маленькая девочка с испуганными глазами.

– Чай? – спросил Марек.

– Нет. – Она посмотрела на него. – Я не за этим пришла.

– Знаю. – Он откинулся на спинку дивана, и пружины издали протяжный стон. – Ты пришла за ответами.

– Ты знаешь, какими.

– Догадываюсь. – Пауза. Долгая, тягучая. – Томаш рассказал тебе. Про альтернативы. Про удаления.

– Показал. – Лира сжала руки на коленях. – Он показал мне… меня. Другую версию. Счастливую.

– И как она погасла.

– Да.

Марек закрыл глаза. Его лицо – сеть морщин, каждая из которых рассказывала свою историю – стало ещё более изломанным.

– Я знал, что этот день придёт, – сказал он. – Знал с того момента, как ты родилась.

– Что ты знал?

Он открыл глаза. Посмотрел на неё – и в его взгляде было что-то, чего она не видела раньше. Вина. Глубокая, застарелая, неизлечимая.

– Что тебе придётся выбирать, – сказал он. – Как и мне. Когда-то.


– Расскажи мне про Коллапс.

Марек вздрогнул – едва заметно, но Лира уловила. Её мозг, не фильтрующий данные, замечал всё: микродвижения мышц, изменения в ритме дыхания, едва слышное ускорение сердцебиения.

– Зачем?

– Потому что я должна понять. – Она наклонилась вперёд. – Что было до «Гармонии». Почему вы её создали. Почему решили, что это – единственный выход.

Марек молчал долго. За окном ветер усилился, и дом застонал – протяжно, жалобно, как раненое животное.

– Ты хочешь знать, – сказал он наконец, – почему я стал убийцей.

– Ты не…

– Стал. – Его голос стал твёрже. – Каждый, кто создавал «Гармонию», – убийца. Мы знали, что делаем. Не сразу, но – знали. И всё равно продолжали.

Он встал – медленно, с усилием – и подошёл к окну. За мутным стеклом виднелась граница Мёртвой зоны: там, где туман переставал подчиняться, где реальность теряла форму.

– 2043 год, – начал он. – Варшава. Я работал в лаборатории нейроинтерфейсов на Маршалковской. Нас было двенадцать человек – лучшие умы Европы, так нам говорили. Мы разрабатывали precision-импланты: устройства, которые могли регулировать, как мозг обрабатывает информацию.

– Первое поколение?

– Прототипы. – Марек положил ладонь на стекло. – Мы думали, что создаём лекарство. От тревоги, от депрессии, от информационной перегрузки. Мир тонул в данных, и люди не справлялись. Фейковые новости, глубокие фейки, альтернативные факты – каждая группа жила в собственной реальности. Мы хотели дать людям инструмент, чтобы отличать правду от лжи.

– И что пошло не так?

Марек обернулся. Его лицо было тёмным – тени от оконной рамы пересекали его, как шрамы.

– Utility fog, – сказал он. – Программируемая материя. Её разработали параллельно с нашими имплантами. Идея была красивой: материал, который может принять любую форму. Строительство, медицина, искусство – туман мог быть чем угодно.

– Но туман реагировал на наблюдателей.

– Да. – Марек вернулся к дивану, сел. – Это обнаружили случайно. Когерентность тумана зависела от того, что видели люди вокруг. Если все смотрели на стену и верили, что это стена – туман становился стеной. Если кто-то сомневался…

– Стена начинала осциллировать.

– Именно. – Он потёр лицо руками. – Сначала это казалось мелочью. Технической проблемой. Мы думали, что решим её калибровкой. Но потом…

Он замолчал. Тишина в доме стала гуще – даже ветер за окном, казалось, притих.

– Потом был Шанхай, – сказала Лира.

– Ты знаешь.

– Читала. Здание, которое «мерцало» между тремя состояниями. 847 погибших.

– 847 – официальная цифра. – Голос Марека стал глуше. – Реальная – больше. Намного больше. Но это был только первый… инцидент.


2043 год. Варшава. Крыша лаборатории.

Марек стоит у парапета и смотрит вниз.

Он не понимает, что видит.

Улица Маршалковская – главная артерия города – существует в трёх версиях одновременно. В одной – поток машин, привычный трафик буднего дня. В другой – воронка от взрыва, которого никогда не было, обломки и дым. В третьей – парк, зелёные деревья и скамейки, который снесли двадцать лет назад, чтобы расширить дорогу.

Три версии накладываются друг на друга, мерцают, перетекают одна в другую. Туман над улицей клубится, не зная, какую форму принять.

И люди.

Люди идут сквозь друг друга.

Те, кто видит улицу с машинами, обходят транспорт, который для других не существует. Те, кто видит воронку, стоят на краю, не решаясь шагнуть в пустоту. Те, кто видит парк, сидят на скамейках, которые другие не замечают.

Три реальности. Одно пространство. Хаос.

– Марек!

Он оборачивается. Ирена – его коллега, нейрофизиолог из Кракова – стоит на балконе соседнего здания. Для неё балкон есть. Для Марека…

Он смотрит на балкон. Перила осциллируют: есть / нет / есть / нет. Пол под её ногами мерцает, словно не может решить, твёрдый он или пустота.

– Ирена! – кричит он. – Не двигайся!

Она не слышит. Или слышит, но не понимает. Она делает шаг вперёд – к перилам, чтобы лучше видеть, что происходит внизу.

Балкон решает, что его нет.

Марек видит, как она падает. Не кричит – не успевает. Просто падает, как кукла с обрезанными нитями. Восемь этажей. Меньше трёх секунд.

Звук удара – влажный, окончательный – он будет слышать до конца жизни.

Марек смотрит на своё тело. Его руки мерцают. Он сам осциллирует между версиями себя: в одной он стоит на крыше, в другой – лежит на полу с инфарктом, в третьей – его здесь нет, никогда не было, он умер в детстве от пневмонии.

Три версии Марека. И ни одна не знает, какая из них настоящая.

В этот момент – в эту секунду, когда реальность распадается на куски, когда коллега лежит мёртвой восемью этажами ниже, когда собственное тело предаёт, отказываясь быть единственным – в этот момент Марек принимает решение.

Нужен консенсус.

Одна реальность.

Любой ценой.


– Я стоял на той крыше четыре часа, – сказал Марек. Его голос был почти шёпотом. – Ждал, пока осцилляция прекратится. Пока моё тело снова станет… моим.

Лира слушала молча. За окном ветер снова усилился, и дом застонал – громче, чем раньше. Скрип старых балок, треск оседающих стен.

– Когда я спустился, город был в хаосе. Половина зданий осциллировала. Люди… – Он сглотнул. – Люди застревали в неопределённости. Ты видела глитчей?

– Видела.

– Тогда их были тысячи. Люди, которые не могли определиться, в какой версии реальности они существуют. Их тела становились… размытыми. Неопределёнными. Ни живыми, ни мёртвыми.

– И вы решили создать «Гармонию».

– Мы решили создать консенсус. – Марек встал, прошёлся по комнате. Половицы скрипели под его шагами – ритмично, как метроном. – Precision-импланты уже существовали. Мы просто… расширили их функцию. Вместо того чтобы помогать отдельному мозгу фильтровать информацию, мы заставили миллионы мозгов синхронизироваться.

– Голосование.

– Да. – Он остановился у книжной полки, провёл пальцем по корешкам. Пыль поднялась в воздух, видимая в косых лучах света. – Туман реагирует на наблюдателей. Если достаточно наблюдателей видят одно и то же – туман стабилизируется. Мы создали систему, которая обеспечивает это «одно и то же».