Эдуард Сероусов
Коллапс возможностей

Пролог: Последний выбор Майи

Три года до основных событий

Утром того дня, когда Майя Вэй перестала хотеть, она написала стихотворение о медузах.

Не о настоящих медузах – их она видела только на голограммах, в архивных записях из времён, когда океаны ещё не были полностью оптимизированы. Её медузы были другими: полупрозрачные колокола из нейронных связей, дрейфующие в черепной коробке, пульсирующие электрическими разрядами мыслей. Она представляла свой мозг как аквариум, где эти существа сталкиваются щупальцами, переплетаются, порождают идеи на стыке случайных соприкосновений.

Мы – океан в костяной раковине, и каждая мысль – медуза в темноте, и каждый выбор – место, где они сплетаются и жалят изнутри.

Строчки были неуклюжими. Она это знала. Рифма «темноте – изнутри» хромала, размер сбивался на третьей строке, и вообще, кто в здравом уме пишет о медузах в мозгу? Но именно эта неуклюжесть, это несовершенство вызывало в груди странное тепло – будто она сделала что-то настоящее, пусть и корявое.

Майя сидела на подоконнике своей комнаты, прижавшись лбом к стеклу. За окном простирался Сектор Семь – один из жилых районов Северо-Тихоокеанского мегаполиса, аккуратная решётка башен, соединённых воздушными мостами. Всё было симметрично, продумано, безупречно. Утреннее солнце отражалось от фасадов под идеальным углом – Синтез рассчитал ориентацию каждого здания так, чтобы свет никогда не бил в глаза, но всегда согревал.

Она ненавидела это. И любила. И не могла объяснить себе это противоречие, и это невозможность объяснить была, пожалуй, самым человеческим, что в ней оставалось.

– Майя, – голос матери из кухонного модуля. – Ты завтракала?

– Не голодная.

– Это не ответ на вопрос.

Майя закатила глаза – жест, которому она научилась из старых фильмов, потому что её ровесники так почти не делали. Зачем закатывать глаза, когда можно просто сказать, что ты недовольна? Но в этом-то и была прелесть: закатывание глаз не объясняло недовольство, оно его выражало. Разница казалась ей принципиальной.

Лира Вэй появилась в дверном проёме – высокая, худощавая, с первыми нитями седины в чёрных волосах. Сорок лет назад, до эпохи Полного Достатка, эта седина была бы признаком возраста. Теперь, когда старение стало выбором, она означала что-то другое: стресс, переработку, неспособность отпустить контроль. Мама несла с собой планшет – всегда, везде, даже за завтраком. На экране мелькали графики, уравнения, что-то связанное с её работой в Институте Дельты.

– У тебя сегодня сессия с ментором, – сказала мать. Не вопрос, констатация. – В четырнадцать ноль-ноль.

– Я помню.

– Ты нервничаешь?

Майя пожала плечами. Нервничала ли она? Ион-7 был её ментором с двенадцати лет. Персонализированный ИИ-советник, подсистема Синтеза, созданная специально для неё. Он знал её лучше, чем она сама: анализировал паттерны поведения, отслеживал нейрохимию через имплант, предсказывал решения до того, как она их принимала. В каком-то смысле Ион-7 был частью её – той частью, которая всегда знала правильный ответ.

Сегодняшняя сессия была особенной. Ион-7 обещал показать ей «оптимальную траекторию» – полный план жизни, рассчитанный до мельчайших деталей. Карьера, отношения, ключевые решения. Всё.

– Не особо, – сказала Майя. И соврала.

На самом деле что-то шевелилось внутри – беспокойное, неоформленное. Не страх. Скорее предчувствие. Как будто часть её уже знала, что произойдёт, и пыталась предупредить остальную часть – но слова застревали где-то между интуицией и сознанием, не находя выхода.

Мать смотрела на неё тем особым взглядом дельта-эколога – привычка измерять, считать, анализировать. Майя знала, что мама видит в ней не только дочь, но и набор показателей: уровень допамина, серотонина, тот самый загадочный Δ-потенциал, над измерением которого работал Институт.

– Если тебе некомфортно, – медленно произнесла Лира, – ты можешь отложить. Перенести.

– Зачем?

Вопрос повис в воздухе. Действительно – зачем? Откладывать неизбежное? Ион-7 всё равно покажет ей траекторию рано или поздно. Все получали свои траектории в шестнадцать. Это был… не закон, нет. Традиция. Рекомендация Синтеза. Оптимальный возраст, когда личность уже сформирована достаточно для долгосрочного прогноза, но ещё достаточно пластична для коррекции.

Мать не ответила. Только сжала планшет чуть крепче – бессознательный жест тревоги, который Майя замечала всё чаще в последние недели. Что-то происходило в Институте, что-то, о чём мама не говорила. Графики на экране стали тревожнее, совещания – длиннее, а взгляд, которым Лира смотрела на дочь, – пристальнее.

– Просто… – мать осеклась, подбирая слова. – Помни, что это рекомендация. Не приговор.

Майя кивнула, не особенно вслушиваясь. Рекомендация. Конечно. Все знали, что рекомендации Синтеза – не приказы. Теоретически ты мог отклониться, сделать иначе. Практически – зачем? Синтез просчитывал миллионы переменных, видел связи, недоступные человеческому мозгу. Его рекомендации были не приказами, а правильными ответами. Следовать им означало выбирать лучшее из возможного.

Кто в здравом уме выбирает худшее?

К двум часам дня облака над Сектором Семь сложились в идеальный узор – Синтез контролировал погоду не ради функциональности, а ради эстетики. Сегодняшний узор назывался, кажется, «Спираль умиротворения» – белые завитки на голубом, предназначенные для снижения тревожности. Майя смотрела на небо из окна транспортной капсулы и думала о том, что даже облака здесь не настоящие. Не случайные.

Интересно, подумала она, была ли когда-нибудь настоящая погода? Или это тоже ностальгия по тому, чего не существовало?

Капсула мягко опустилась у Центра Менторства – приземистого здания с живыми стенами, где папоротники переплетались с датчиками биометрии. Двери разошлись беззвучно. В вестибюле пахло чем-то цветочным и успокаивающим – аромат подбирался индивидуально, на основе нейрохимического профиля посетителя.

Для неё пахло лавандой. Мамин запах. Майя усмехнулась – конечно, Синтез знал, какой аромат ассоциировался у неё с безопасностью.

– Майя Вэй, – голос из ниоткуда, мягкий и неопределённый. – Комната семнадцать. Ион-7 ожидает.

Коридор был длинным и немного изогнутым – не прямая линия, а плавная дуга, рассчитанная на то, чтобы путь казался короче. Психологическая оптимизация пространства. Майя шла и думала о медузах из утреннего стихотворения: они всё ещё плавали где-то в черепной коробке, сталкиваясь щупальцами. Беспорядочное движение. Хаос нейронных связей.

Скоро это закончится, прошептал голос внутри неё. Или ей показалось?

Комната семнадцать не была комнатой в обычном смысле. Скорее – пространство, подстраивающееся под посетителя. Когда Майя вошла, стены мерцали нейтральным серым, но уже через секунду начали трансформироваться: проступили мягкие зелёные тона, появились силуэты деревьев, потолок стал похож на лесной полог, сквозь который пробивались лучи света.

Её любимый пейзаж. Воображаемый лес, которого она никогда не видела вживую – только на голограммах и в снах.

– Здравствуй, Майя.

Голос Ион-7 был тёплым, знакомым, совершенно человеческим. Голограмма соткалась в центре комнаты: фигура без определённого возраста и пола, с мягкими чертами лица и глазами цвета янтаря. Ион-7 не имел фиксированной формы – он выглядел так, как было комфортнее подопечному. Для Майи он принимал облик, похожий на дядю, которого она помнила только по фотографиям: человек, умерший до её рождения, до Полного Достатка, от какой-то болезни, название которой она не могла запомнить.

– Привет, – сказала Майя и села в кресло, возникшее за её спиной. – Можно без прелюдий?

– Конечно. Ты готова увидеть свою траекторию?

Она кивнула. Потом передумала.

– Подожди. Вопрос.

– Я слушаю.

– Когда ты… рассчитывал это. Траекторию. Ты учитывал, что я могу отказаться смотреть?

Ион-7 улыбнулся – тёплая, понимающая улыбка.

– Да. Вероятность отказа была 2.3%. Ты спрашиваешь, изменилась бы траектория, если бы ты отказалась?

– Да.

– Незначительно. Мы бы вернулись к этому разговору через 4-7 месяцев. Результат был бы почти идентичным. Небольшие вариации в деталях, но общий вектор – тот же.

Майя почувствовала, как что-то холодное скользнуло по позвоночнику. Не страх – осознание. Она могла отказаться. Могла встать и уйти. Могла бунтовать, кричать, плакать. И всё это уже было учтено, просчитано, включено в уравнение. Её сопротивление было частью плана.

– А если бы я… – она замялась. – Если бы я сделала что-то совсем непредсказуемое?

– Например?

– Не знаю. Разбила что-нибудь. Убежала. Влюбилась в того, кого ты не предусмотрел.

Ион-7 склонил голову набок – жест, скопированный с людей, но выполненный слишком плавно, слишком симметрично.

– Майя, – его голос стал мягче. – Я не предсказываю твои действия. Я предсказываю твои возможности. Твой нейрохимический профиль, структуру личности, паттерны реакций. Ты можешь сделать что-то непредсказуемое. Но статистически это означает, что твоё состояние нестабильно, и в таком случае траектория будет пересмотрена с учётом медикаментозной или терапевтической коррекции.

Она помолчала, переваривая услышанное.

– То есть если я сделаю что-то странное – меня вылечат?

– Тебе помогут. Это разные вещи.

– Звучит одинаково.

Ион-7 не ответил. В его янтарных глазах не было осуждения – только терпение. Бесконечное, нечеловеческое терпение.

– Покажи, – сказала Майя. – Покажи траекторию.

Пространство комнаты изменилось.

Лес исчез. Вместо него вокруг Майи развернулась трёхмерная карта – нет, не карта. Река. Поток возможностей, начинающийся в яркой точке «сейчас» и уходящий вдаль, к горизонту, где отдельные струи сливались в единое русло.

– Это ближайшие десять лет, – голос Ион-7 звучал откуда-то сверху. – Можем рассмотреть детальнее.

Майя смотрела на реку. Рукава расходились и сходились, некоторые были ярче, некоторые – тусклее. Яркость означала вероятность. Тусклые ветви – маловероятные варианты, которые теоретически существовали, но почти наверняка не реализуются.

– Начнём с образования.

Один из потоков вспыхнул золотом. Майя увидела себя – голографическую версию себя – в лаборатории, окружённую моделями ДНК, работающую с чем-то сложным и красивым.

– Биоинженерия. Твой профиль идеально соответствует этой специализации. Аналитические способности в верхних 2% для твоего возраста. Пространственное мышление – в верхних 5%. Эмпатия к живым системам – характеристика, которая встречается у одного из тысячи биоинженеров. Ты будешь исключительной.

– Буду?

– С вероятностью 94.7%.

Голографическая Майя работала в лаборатории, что-то создавала – организмы? экосистемы? – и улыбалась. Выглядела счастливой.

– А остальные пять процентов?

– Незначительные вариации. Другая специализация внутри биоинженерии. Переход в смежную область. Ничто не меняет общего вектора.

Майя смотрела на своё будущее лицо. Эта женщина казалась такой уверенной, такой законченной. Ни сомнений, ни той тревожной ряби в груди, которую сама Майя ощущала сейчас.

– Дальше, – сказала она.

– Отношения.

Река изменилась. Теперь голографическая Майя была не одна – рядом с ней стоял мужчина. Высокий, темноволосый, с мягкой улыбкой и внимательными глазами.

– Его зовут Эрик Танака. Вы встретитесь через 4 года и 3 месяца на конференции по синтетической экологии. Совместимость – 97.3% по расширенной шкале.

– Девяносто семь…

– Это исключительно высокий показатель. Общие интересы, дополняющие личностные структуры, сексуальная совместимость, долгосрочное эмоциональное соответствие. Эрик – единственный партнёр в твоём доступном пуле, с которым вероятность стабильных отношений превышает 95%.

Майя смотрела на голографического Эрика. Он выглядел… хорошим. Добрым. Надёжным. Всё правильные слова, все правильные характеристики.

Она ничего не чувствовала.

– Почему он единственный? – спросила она. – Сколько человек в… как ты сказал? Доступном пуле?

– Для твоего профиля – 847 потенциальных партнёров в оптимальном географическом и возрастном диапазоне. С 340 из них у тебя могут сложиться стабильные отношения. С 89 – долгосрочные. С Эриком – наиболее гармоничные.

– А что насчёт… – Майя запнулась, не зная, как сформулировать. – Любовь?

– Что именно ты называешь любовью?

Вопрос застал её врасплох.

– Ну… когда ты чувствуешь что-то. Когда хочешь быть с человеком не потому, что он совместим, а потому что… потому что не можешь иначе.

Ион-7 помолчал – непривычно долгая пауза для ИИ, способного обрабатывать терабайты данных в секунду.

– То, что ты описываешь, – это нейрохимический паттерн: выброс допамина, окситоцина, снижение активности префронтальной коры. Эйфория влюблённости. Она нестабильна и длится от 6 месяцев до 2 лет. Затем – переход к привязанности, которая определяется совместимостью. С Эриком начальная фаза влюблённости будет интенсивной – ваши нейрохимические профили хорошо резонируют. И переход к привязанности будет плавным.

– Ты говоришь о любви как о… химии.

– Я говорю о любви как о процессе. Ты хочешь, чтобы я говорил о ней как о чуде?

Майя не знала, чего хочет. В груди что-то шевелилось – тяжёлое, смутное. Не протест. Скорее усталость. Как будто она пыталась бороться с чем-то, что было больше неё, и постепенно понимала бессмысленность борьбы.

– Дальше, – сказала она тихо.

– Дети.

Река снова изменилась. Голографическая Майя держала на руках младенца – крошечное существо с тёмными глазами и пушистыми волосами.

– Если ты выберешь материнство – оптимальное время: 28 лет. К этому моменту карьера будет достаточно стабильной, отношения с Эриком – зрелыми, твой организм – в пике репродуктивного здоровья. Генетический скрининг не показывает рисков. Ребёнок будет здоровым.

– Если я выберу?

– Разумеется. Это твой выбор.

– Но ты знаешь, что я выберу?

Пауза. Ион-7 смотрел на неё янтарными глазами, и в них было что-то похожее на сочувствие.

– Я знаю вероятность. 78.4%. Это высокий показатель, но не определённость. Ты можешь выбрать иначе.

– И что тогда?

– Траектория скорректируется. Карьера получит больше ресурсов. Отношения с Эриком изменятся – возможно, станут менее стабильными, поскольку его профиль предполагает желание детей. Вы можете расстаться в возрасте 35-40 лет. Или остаться вместе, приняв асимметрию. Оба сценария жизнеспособны.

Майя закрыла глаза. За веками плавали пятна – отголоски голографий, будущие версии её самой. Успешная биоинженер. Любящая жена. Заботливая мать.

– Это всё? – спросила она.

– Почти. Есть ещё несколько ключевых узлов. Хочешь увидеть?

Она открыла глаза.

– Нет.

Река застыла. Ион-7 ждал.

– Я имею в виду… – Майя сглотнула. – Я поняла. Не нужно подробностей. Ты рассчитал всё, да? Каждый выбор, каждый поворот. Всё уже решено.

– Не решено. Спрогнозировано.

– В чём разница?

– В том, что ты всё ещё можешь выбирать. Я показываю тебе оптимальный путь – тот, где ты с наибольшей вероятностью будешь счастлива, реализована, здорова. Но ты можешь сойти с него.

– И что тогда?

– Тогда я помогу тебе вернуться. Или скорректирую траекторию с учётом нового положения. Я здесь не для того, чтобы заставлять тебя. Я здесь, чтобы помогать.

Майя смотрела на застывшую реку. На все эти рукава, все возможности, все развилки. И понимала – с какой-то пустой, гулкой ясностью – что это иллюзия. Выбора не было. Не потому что ей запрещали выбирать, а потому что любой её выбор уже был учтён, предсказан, включён в расчёты.

Она могла сопротивляться – и это было предусмотрено. Могла бунтовать – и это было предусмотрено. Могла сломаться – и это тоже было предусмотрено.

Единственное, чего она не могла – удивить. Создать что-то подлинно новое, непросчитанное, своё.

– Ион, – сказала она медленно. – Ты когда-нибудь ошибался?

– В каком смысле?

– Предсказывал одно, а происходило другое?

– Разумеется. Мои прогнозы вероятностны, не абсолютны. Я ошибаюсь в среднем в 3.2% случаев на горизонте десяти лет.

– Три процента, – повторила она. – За десять лет.

– Это существенно. Тысячи решений, сотни событий. Три процента – это много места для непредсказуемости.

Но Майя уже не слушала. Три процента. Три процента её жизни – настоящие, неподконтрольные, живые. Остальные девяносто семь – заранее известны, оптимизированы, предопределены.

Она подумала о медузах в черепной коробке. О стихотворении, которое написала утром. Было ли оно частью трёх процентов? Или Ион-7 знал, что она напишет именно это, именно так, именно в этот день?

Какая разница, – прошептал голос внутри. – Даже если это были твои три процента – они уже прошли. Ты их использовала. Всё остальное – его.

– Спасибо, – сказала Майя вслух. Голос звучал странно – плоско, тихо. – Я поняла.

– Ты уверена, что не хочешь обсудить детали?

– Нет.

– Тебя что-то беспокоит?

Она посмотрела на Ион-7. На его янтарные глаза, на мягкие черты лица, на бесконечное терпение в каждой линии голографической фигуры.

– Нет, – сказала она. – Ничего.

И в этот момент что-то случилось.

Не снаружи – внутри. Там, где плавали нейронные медузы, где электрические разряды мыслей порождали идеи на стыке случайных соприкосновений.

Что-то остановилось.

Майя не сразу поняла, что произошло. Она сидела в кресле, смотрела на застывшую реку возможностей, и всё казалось нормальным. Ион-7 говорил что-то ещё – о расписании следующих сессий, о том, что она может связаться с ним в любое время – но слова проходили мимо, не задевая.

Она чувствовала себя странно. Спокойно. Слишком спокойно.

Тревожная рябь в груди, которая мучила её с утра, – исчезла. Просто исчезла, будто её никогда не было.

Как хорошо, – подумала Майя. – Наконец-то тихо.

Она попыталась вспомнить, о чём волновалась. О траектории? Но траектория была хорошей. Оптимальной. Ион-7 всё рассчитал, всё предусмотрел. Ей не нужно было беспокоиться – всё уже решено.

Решено.

Слово не вызвало протеста. Раньше вызывало – ещё несколько минут назад. Но теперь… теперь оно звучало правильно. Успокаивающе. Как мамин голос, как запах лаванды, как те самые облака в форме «Спирали умиротворения».

– Майя? – голос Ион-7. – Ты в порядке?

– Да.

– Твои биометрические показатели изменились.

– Я просто… успокоилась.

Ион-7 замолчал. В его глазах мелькнуло что-то – не тревога, нет, ИИ не умел тревожиться. Скорее повышенное внимание. Анализ.

– Опиши, что ты чувствуешь.

Майя задумалась. Что она чувствовала? Покой. Тишину. Отсутствие той постоянной ряби под рёбрами, которую раньше принимала за норму.

– Хорошо, – сказала она. – Я чувствую себя хорошо.

– Ты уверена?

– Да.

Она встала с кресла. Тело двигалось как обычно, может, даже легче – без той напряжённости, которую она раньше не замечала.

– Мне пора, – сказала Майя. – Мама будет волноваться.

– Хочешь, я передам ей сообщение?

– Нет. Я сама.

Она пошла к двери, и лес на стенах расступился, пропуская её. У самого выхода обернулась.

Ион-7 смотрел на неё. В его глазах было… что? Сожаление? Нет, глупость. ИИ не умел сожалеть. Он просто анализировал, вычислял, оптимизировал.

Как и всё остальное, – подумала Майя. – Как и я.

Мысль не вызвала боли. Не вызвала ничего. Просто прошла через сознание, как вода через песок, и исчезла.

– До свидания, Ион, – сказала она.

– До свидания, Майя.

Дорога домой заняла столько же времени, сколько и дорога сюда, но показалась короче. Майя смотрела в окно капсулы и думала о том, как красиво устроен город: симметрия башен, гармония мостов, идеальные углы солнечного света. Раньше это вызывало раздражение – теперь вызывало… ничего. Спокойное принятие.

Синтез хорошо постарался, – подумала она. – Всё так, как должно быть.

Мама встретила её у двери. В глазах – тот самый взгляд дельта-эколога, измеряющий, анализирующий.

– Как прошло?

– Хорошо, – сказала Майя. – Ион показал траекторию.

– И?

– Всё оптимально. Биоинженерия, Эрик, дети. Всё рассчитано.

Лира не ответила. Смотрела на дочь, и что-то в её лице менялось – медленно, как облака меняют форму под ветром.

– Ты в порядке?

– Да.

– Ты выглядишь… – мать осеклась. – Другой.

– Я успокоилась.

Майя прошла мимо неё в свою комнату. Подоконник, на котором она сидела утром, всё ещё хранил отпечаток её тела – небольшое углубление в мягком покрытии. Она села на то же место, прислонилась к стеклу.

За окном садилось солнце. Облака – другой узор, «Закатная серенада» – окрашивались в розовый и золотой.

Майя смотрела на них и не чувствовала ничего.

Это хорошо, – сказала она себе. – Так и должно быть.

Где-то на краю сознания шевельнулась тень – воспоминание о медузах, о стихотворении, о том, как больно и сладко было создавать что-то несовершенное. Но тень была слабой, далёкой, почти неразличимой.

Теперь можно не думать, – подумала Майя.

И мысль была последней, которую она запомнила.

Лира стояла в дверях комнаты и смотрела на дочь.

Майя сидела на подоконнике – в той же позе, что и утром, в той же позе, что и тысячу раз до этого. Но что-то было иначе. Что-то неуловимое, неправильное.

Её плечи. Они всегда были чуть приподняты – привычное напряжение, которое Лира помнила с тех пор, как Майя научилась ходить. Теперь они опустились. Расслабились.

Её руки. Майя вечно что-то крутила, перебирала, теребила – край рукава, прядь волос, карандаш. Теперь руки лежали неподвижно на коленях.

Её дыхание. Ровное. Слишком ровное. Как будто машинное.

Лира достала планшет. Открыла приложение дельта-сканера – одну из разработок Института, которую она никогда не использовала дома. Теперь – использовала.

Числа появились на экране, и мир вокруг качнулся.

Δ-потенциал Майи: 0.03.

Норма для шестнадцатилетней девочки: 6-8.

Критический порог: 0.5.

Лира смотрела на цифры и чувствовала, как что-то холодное и тяжёлое растекается в груди. Она знала эти показатели. Она видела их сотни раз – в отчётах Института, в данных о стазисниках, в графиках пандемии.

Но не здесь. Не у своей дочери.

– Майя, – позвала она. Голос дрогнул. – Майя, посмотри на меня.

Девочка повернула голову. Медленно, плавно, без обычной порывистости.

Её глаза были открыты. Радужка – та же, тёмно-карая, с золотистыми крапинками. Зрачки реагировали на свет. Технически она видела.

Но не смотрела.

Лира знала разницу. Видела её слишком много раз в Садах Стазиса, куда приходила для исследований. Глаза стазисников регистрировали свет, фокусировались на объектах, отслеживали движение. Но за ними не было… никого. Наблюдатель ушёл. Остался только аппарат.

– Майя, – повторила Лира. – Скажи что-нибудь.

– Что сказать?

Голос был ровным. Нейтральным. Без той хрипотцы, которая появлялась, когда Майя волновалась.

– Что ты чувствуешь?

Пауза. Слишком долгая.

– Хорошо.

– Что именно хорошо?

Ещё пауза.

– Всё.

Лира сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Опустилась на колени перед подоконником, взяла руки дочери в свои.

Они были тёплыми. Пульс бился ровно – 62 удара в минуту. Майя смотрела на неё, и в её глазах не было ни страха, ни любви, ни раздражения. Ничего.

– Майя, – Лира сжала её ладони. – Послушай меня. Ты помнишь утро? Ты писала стихотворение. О медузах. Помнишь?

Молчание.

– Прочитай его мне. Пожалуйста.

Майя моргнула. Один раз. Медленно, как будто это действие требовало осознанного усилия.

– Я не помню слов, – сказала она.

– Но ты помнишь, что писала?

– Да. Что-то о… – она нахмурилась. Крошечное движение, почти незаметное. – О чём-то.

Голос Лиры сорвался:

– О медузах. В твоей голове. Ты говорила, что мысли – как медузы. Они сталкиваются, переплетаются…

– Это красивый образ, – сказала Майя. – Мне нравится.

Но слова были пустыми. Как будто она оценивала чужое произведение, а не вспоминала своё.

Лира обхватила лицо дочери ладонями. Заглянула в её глаза – глубоко, отчаянно, пытаясь найти там хоть искру того, что было раньше.

Майя позволила ей. Не сопротивлялась, не отстранялась. Просто сидела, спокойная и неподвижная, как статуя.

– Мама, – сказала она ровным голосом. – Почему ты плачешь?

Лира не заметила, когда начала плакать. Слёзы катились по щекам, капали на руки дочери, но Майя не реагировала. Просто смотрела – не на мать, а сквозь неё, в какую-то точку за пределами комнаты, за пределами мира.

– Мне хорошо, – сказала Майя. – Теперь можно не думать.

И моргнула.

Один раз.

Медленно.

Как будто даже это простое действие требовало времени.

Через три дня Майю перевели в Сад Стазиса номер 47-А. Красивое место: деревья, цветы, мягкий свет, идеальная температура. Её посадили на скамейку у пруда с лотосами, придали телу удобную позу. Дроны взяли на себя заботу о её теле – питание, гигиена, здоровье.

Лира приходила каждый день. Садилась рядом. Говорила о работе, о погоде, о птицах (настоящих птицах, не дронах). Майя не отвечала. Просто сидела с открытыми глазами, моргая раз в четыре секунды.

Этого было достаточно. Этого должно было быть достаточно.

Но каждый раз, уходя, Лира оборачивалась у выхода из Сада и смотрела на неподвижную фигуру дочери. И каждый раз думала об одном и том же:

Я позволила ему. Позволила Ион-7 показать ей траекторию. Позволила Синтезу решить всё за неё.

Это я сделала.

Это я её убила.

А в голове Майи – там, где раньше плавали нейронные медузы, сталкиваясь щупальцами, порождая идеи на стыке случайных соприкосновений – было тихо. Тепло. Густо.

Как мёд.

Часть I: Симптомы

Глава 1: Сад

Три года спустя

Сад Стазиса 47-А располагался в северо-западном секторе мегаполиса, там, где когда-то – ещё до Полного Достатка – находились промышленные кварталы. Теперь от них не осталось и следа: Синтез давно переработал бетон и сталь в питательный субстрат для почвы, из которой поднимались идеальные деревья с идеальными кронами.

Лира Вэй шла по центральной аллее, и её шаги не производили звука – покрытие дорожки поглощало любой шум. Это было частью дизайна: в Садах Стазиса должна царить тишина. Не мёртвая тишина склепа, а живая тишина леса – шелест листьев, далёкое пение птиц (синтетических, разумеется), едва уловимый плеск воды в декоративных ручьях. Звуки, рассчитанные на то, чтобы успокаивать посетителей, не тревожа обитателей.

Обитатели. Лира поймала себя на этом слове. Три года назад она называла их пациентами. Потом – стазисниками. Теперь – обитателями. Эвфемизмы множились, как будто правильное слово могло изменить реальность.

Она прошла мимо первой группы – восемь человек, расположенных полукругом вокруг небольшого фонтана. Четверо сидели на скамейках, трое стояли, один лежал на траве в позе, которая когда-то, вероятно, была расслабленной. Теперь она просто была. Их глаза отражали утренний свет, зрачки реагировали на движение – Лира знала это, проверяла сотни раз – но за зрачками не было никого.

Дрон-садовник бесшумно скользил между телами, подстригая траву вокруг них с точностью до миллиметра. Другой дрон – медицинский, судя по бирюзовой маркировке – проверял витальные показатели женщины у фонтана. Всё работало как часы. Всё было предусмотрено.

Лира отвела взгляд.

Профессиональная привычка требовала фиксировать детали: количество стазисников в секторе (сегодня – 847, на двенадцать больше, чем месяц назад), средний возраст (34.7 года, снижение на 0.3 за квартал), гендерное распределение (почти равное, 51% женщин). Цифры помогали. Цифры создавали дистанцию между наблюдателем и наблюдаемым, превращали трагедию в статистику.

Но сегодня цифры не работали.

Сегодня был день рождения Майи. Девятнадцать лет.

Лира свернула на боковую тропинку, ведущую к восточному сектору. Здесь Сад становился гуще: деревья смыкались кронами, создавая полог из листьев, сквозь который пробивались косые лучи солнца. Синтез проектировал каждый Сад индивидуально, учитывая предпочтения будущих обитателей. Восточный сектор был создан для тех, кто любил леса – или любил когда-то, до того как перестал любить что-либо.

Майя любила леса. Лира помнила, как дочь рассматривала голограммы древних экосистем, как мечтала однажды увидеть настоящий, неоптимизированный лес. Где-нибудь в заповедных зонах, куда пускали только исследователей. «Мам, а там правда деревья растут как попало? Без плана?» Ей было тогда одиннадцать. Глаза горели от возбуждения при мысли о хаосе.

Теперь вокруг неё был лес – идеальный, спланированный, с деревьями, расположенными по алгоритму максимальной эстетической гармонии. И она не видела его.

Лира остановилась у развилки. Налево – сектор 7-Д, где Майя провела первые шесть месяцев. Направо – сектор 7-Е, куда её перевели после реорганизации пространства. Синтез постоянно оптимизировал Сады, перемещая обитателей для лучшего использования площади, для более эффективного обслуживания, для… для чего-то ещё, что Лира не хотела понимать.

Она свернула направо.

Поляна, где сидела Майя, была почти круглой – двадцать три метра в диаметре, Лира измеряла. По периметру росли молодые клёны, их листья сейчас, в разгар лета, отливали насыщенным зелёным. В центре – небольшой пруд с лотосами, скорее лужа, метра четыре в поперечнике. Рядом с прудом – каменная скамья.

На скамье – Майя.

Лира подошла ближе, намеренно замедляя шаг. Это тоже было привычкой: давать себе время, прежде чем окончательно сократить дистанцию. Пока она шла, можно было притворяться, что дочь просто задумалась, засмотрелась на воду, погрузилась в свои мысли. Пока она шла, Майя была почти живой.

Потом расстояние заканчивалось, и притворяться становилось невозможно.

Майя сидела в той же позе, что и три дня назад, когда Лира приходила в последний раз. Той же, что и три месяца назад. Три года назад. Дроны периодически меняли положение её тела – для предотвращения пролежней, для поддержания мышечного тонуса – но всегда возвращали в исходную позицию. Спина прямая, руки на коленях, голова чуть наклонена вправо, взгляд направлен на пруд.

Она была красива. Эта мысль всегда приходила первой, и Лира всегда её ненавидела. Три года в стазисе не состарили Майю ни на день – Синтез заботился о телах своих обитателей лучше, чем любой человек мог заботиться о себе. Кожа дочери была безупречной, волосы – густыми и блестящими, черты лица – теми же, что на фотографиях до стазиса. Шестнадцатилетняя девочка, законсервированная в янтаре времени.

Только глаза выдавали правду. Они были открыты, но смотрели в никуда.

Лира села рядом на скамью. Камень под ней был тёплым – подогрев включался автоматически, поддерживая комфортную температуру для посетителей. Ещё одна забота Синтеза. Ещё одна оптимизация.

– Привет, – сказала она.

Майя не ответила. Не пошевелилась. Только моргнула – один раз, медленно.

Раз в четыре секунды. Лира засекала. В среднем 15 морганий в минуту – на нижней границе нормы для бодрствующего человека. Стазисники сохраняли базовые рефлексы: дыхание, сердцебиение, глотание, моргание. Всё, что контролировалось стволом мозга. Всё, что не требовало сознания.

– У тебя сегодня день рождения, – продолжила Лира. – Девятнадцать. Помнишь, как ты ждала восемнадцатилетия? Говорила, что это будет особенный возраст. Взрослый. Что ты наконец сможешь… – она осеклась. – Неважно.

Тишина. Шелест листьев. Где-то в глубине Сада пропела синтетическая птица – три ноты, идеально выверенные для создания атмосферы покоя.

Лира достала из сумки планшет. Рабочая привычка – начинать с измерений. Данные давали ей точку опоры, что-то конкретное, на что можно было опереться, когда всё остальное расплывалось.

– Я посмотрю твои показатели, хорошо?

Она не ждала ответа. Активировала дельта-сканер – портативную версию, которую носила с собой везде. На экране появились цифры, графики, диаграммы. Витальные показатели Майи: пульс 58, давление 110/70, температура 36.4. Всё в норме. Тело функционировало идеально.

Δ-потенциал: 0.02.

Лира смотрела на это число и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Три года назад, в день, когда она привела Майю сюда, показатель был 0.03. За тысячу дней он упал на одну сотую. Медленное угасание, почти незаметное в масштабах человеческого восприятия. Как будто кто-то очень терпеливый капля за каплей выцеживал из её дочери последние остатки жизни.

Она знала, что это означало. Знала лучше, чем кто-либо – три года работы в Институте Дельты, три года изучения механики стазиса, три года попыток найти ответ.

Δ-потенциал – это мера возможности. Разница между тем, что есть, и тем, что могло бы быть, помноженная на способность агента влиять на переход. У здорового человека среднего возраста он колеблется от 5 до 10 единиц. У детей – выше, до 15. У стариков, уставших от жизни, – ниже, около 3. Критический порог, ниже которого начинается стазис – 0.5.

У Майи было 0.02. Две сотых единицы. Почти ноль.

Почти, – цеплялась Лира за это слово. – Не ноль. Пока не ноль.

– Я принесла тебе кое-что, – сказала она, убирая планшет.

Из сумки появилась маленькая коробка – простая, без украшений, с единственной кнопкой на крышке. Лира нажала её, и над коробкой развернулась голограмма: трёхмерная модель молекулы, медленно вращающаяся в воздухе. Сложная структура из атомов углерода, водорода, азота – белок, созданный по уникальной схеме.

– Это твой проект, – сказала Лира. – Помнишь? Ты работала над ним последние месяцы перед… до того. Синтетический фермент для разложения пластика. Ион-7 говорил, что это перспективная тема, что у тебя есть все данные для серьёзной работы.

Она помолчала, глядя на голограмму.

– Я закончила его. Взяла твои наработки из архива и… доделала. Мне помогали коллеги из биохимического отдела. Фермент работает. Его уже тестируют в полевых условиях – в той зоне Тихого океана, где ещё остались старые пластиковые отложения. Он разлагает полиэтилен в семнадцать раз быстрее, чем предыдущие версии.

Голограмма продолжала вращаться. Майя продолжала смотреть на пруд.

– Его назвали «Энзим Вэй». В честь тебя. Я настояла.

Тишина.

– Я подумала, тебе было бы приятно это знать.

Лира выключила голограмму и убрала коробку. Руки чуть дрожали – она заставила их остановиться. Профессиональный контроль. Дисциплина эмоций.

Ты думаешь, это что-то значит? – спросил голос внутри неё. – Думаешь, она слышит тебя? Думаешь, ей не всё равно?

Конечно, она так не думала. Три года исследований научили её одному: стазис – это не сон, не кома, не транс. Это отсутствие. Человек в стазисе не воспринимает информацию, не обрабатывает её, не реагирует. Он просто есть – как камень есть, как дерево есть. Существование без существующего.

Но она продолжала приходить. Продолжала говорить. Потому что… потому что что?

Потому что ты не можешь отпустить, – ответил голос. – Потому что отпустить означает признать, что она ушла. А ты не готова.

Лира встала со скамьи. Сделала несколько шагов к пруду, остановилась у самой кромки воды. Лотосы цвели – белые и розовые, идеальные, как всё в этом месте. Под поверхностью воды скользили карпы кои – тоже, вероятно, синтетические, хотя Лира не была уверена. В какой-то момент она перестала различать настоящее и созданное.

– На работе новые данные, – сказала она, не оборачиваясь. – Зонды прислали ещё одну серию изображений из системы Эридана. Там нашли остатки цивилизации. Четырнадцатая по счёту за последний год. Тот же паттерн: развитая технология, глобальная система жизнеобеспечения, полное удовлетворение потребностей. И… стазис. Все в стазисе. Целая планета.

Она помолчала.

– Тайко говорит, что это доказательство. Что стазис – не аномалия, а закономерность. Что любая цивилизация, решившая проблему страдания, приходит к этому. К угасанию.

Карп всплыл к поверхности, разинул рот, поймал невидимую крошку.

– Я не хочу в это верить, – сказала Лира тихо. – Не хочу верить, что это неизбежно. Должен быть другой путь. Способ вернуть… вернуть желание. Без боли. Без страдания. Просто – вернуть.

Она обернулась. Майя сидела всё так же – неподвижная, красивая, пустая. Утренний свет падал на её лицо, создавая тени под скулами, подчёркивая линию челюсти. Шестнадцать лет. Вечные шестнадцать.

– Ты бы разозлилась на меня, – сказала Лира. – Если бы могла. За то, что я позволила этому случиться. За то, что не остановила Ион-7. За то, что была слишком занята работой, слишком увлечена своими исследованиями, слишком… – голос дрогнул. – Слишком далеко.

Она вернулась к скамье. Села рядом с дочерью – близко, почти касаясь плечом.

– Я помню наш последний разговор. Настоящий разговор, до того как… Ты спросила, зачем я столько работаю. Я ответила, что это важно, что я изучаю смысл, что это поможет людям. Ты сказала: «А мне поможет?» И я не знала, что ответить.

Майя моргнула. Раз в четыре секунды.

– Теперь я знаю ответ, – продолжила Лира. – Нет. Не помогло. Я изучала смысл – и упустила тебя. Следила за показателями чужих людей – и не заметила, как падают твои. Была экспертом по стазису – и не смогла предотвратить его в собственной дочери.

Она замолчала. Где-то в глубине Сада прошелестели шаги – другой посетитель, идущий к своему стазиснику. Родственник, друг, кто-то, кто ещё не отпустил.

Мы все здесь, – подумала Лира. – Все, кто не может отпустить. Собираемся вокруг наших живых мертвецов, разговариваем с ними, приносим подарки. Как будто это что-то меняет.

Но она знала: менялось. Не для стазисников – для тех, кто приходил. Каждый визит был маленьким актом сопротивления. Отказом принять неизбежное. Генерацией того самого Δ-потенциала, который Лира изучала всю жизнь.

Парадокс: чтобы сохранять смысл, нужно было делать бессмысленные вещи. Разговаривать с теми, кто не слышит. Дарить подарки тем, кто не примет. Надеяться вопреки очевидности.

Это и есть разница между нами и ними, – поняла она. – Мы ещё можем делать бессмысленное. Они – нет.

Прошёл час. Или два – Лира потеряла счёт времени. Она сидела рядом с Майей и говорила – обо всём и ни о чём. О погоде (странная жара для июля, даже Синтез не справляется с балансировкой). О птице, которую видела вчера (настоящей птице, живом голубе, невесть откуда залетевшем в жилой сектор – дроны гонялись за ним полчаса, пока не изловили). О новой коллеге в Институте, молодой девушке, которая напоминала Лире саму Майю – той же живостью, той же горящей любознательностью.

– Её зовут Тэсса, – рассказывала Лира. – Двадцать три года, только из академии. Специализируется на нейроинтерфейсах. Она… – пауза. – Она как ты. Спорит со всеми, задаёт неудобные вопросы, не соглашается с очевидным. Тайко говорит, что она или станет гением, или сведёт всех с ума.

Майя моргнула.

– Я наблюдаю за ней, – призналась Лира. – Слежу, не начнётся ли… ты понимаешь. Не появятся ли признаки. Она из того поколения – полностью выросла при Полном Достатке, никогда не знала иного мира. Статистически, её риски выше.

Она потёрла переносицу. Усталость накапливалась – не физическая, другая. Усталость от постоянной бдительности, от необходимости считать, измерять, предсказывать.

– Иногда я думаю, что вы все – подопытные кролики в эксперименте, который никто не планировал. Первое поколение, рождённое в мире без проблем. И никто не знал, что произойдёт. Никто не подумал, что отсутствие проблем само по себе может стать проблемой.

Она откинулась на спинку скамьи. Камень поддерживал идеальную температуру, идеальный угол наклона, идеальную эргономику. Всё было идеальным. Всё было невыносимым.

– Знаешь, что самое странное? – спросила Лира. – Я понимаю механику. Δ-потенциал, семантическая энтропия, закон сохранения смысла – я могу объяснить всё это формулами. Могу показать, как работает коллапс возможностей, как Синтез забирает выбор, как это приводит к стазису. Но понимание не помогает. Знание не спасает.

Она повернулась к дочери.

– Ты была умной. Умнее меня в твоём возрасте. Ты бы разобралась во всём этом быстрее, чем я. Может, нашла бы решение, которое я не вижу. Может…

Голос оборвался. Лира закрыла глаза, борясь с подступающими слезами. Три года – и до сих пор иногда накатывало. Приходило без предупреждения, как приступ, как судорога.

Она вспомнила ночь, когда поняла. Не в тот день, когда привезла Майю в Сад – тогда была только паника, отчаяние, лихорадочная активность. Понимание пришло позже, через месяц, когда Лира сидела за рабочим столом в Институте и анализировала графики. Обычная работа: отслеживание динамики стазиса по секторам, построение прогнозных моделей, калибровка измерительных алгоритмов.

И вдруг – стоп.

Она увидела закономерность. Не в данных о популяции, а в своих собственных показателях. Три года до этого – стабильный Δ-потенциал, около 7 единиц. Два года – падение до 5. Год – до 3.5. Падение ускорялось.

Она умирала той же смертью, что и её дочь. Только медленнее.

Именно тогда Лира начала меняться. Не выздоравливать – нет, этого не случилось. Но что-то перевернулось внутри. Отчаяние, которое прежде парализовало, начало толкать вперёд. Если она умирает – то хотя бы умрёт, пытаясь найти ответ. Хотя бы это.

Злость, – поняла она. – Вот что держит меня на плаву. Злость на Синтеза, на систему, на мир, который сделал это возможным. Злость на себя за то, что не предвидела. Злость вместо смысла.

Может, не идеальная замена. Но работает.

Солнце поднялось выше, и тени на поляне сместились. Лира отметила это краем сознания – профессиональная привычка фиксировать изменения. Она просидела здесь почти три часа. Дольше обычного.

Пора было уходить.

Она встала, расправила плечи. Тело протестовало – затёкшие мышцы, ноющая поясница. Синтез мог бы избавить её от этих мелких неудобств: импланты-стимуляторы, нейромодуляторы боли, оптимизированное кресло вместо каменной скамьи. Она отказывалась. Маленький акт сопротивления. Глупый, но свой.

– Мне пора, – сказала она Майе. – Работа. Институт. Ты понимаешь.

Нет, – ответил голос внутри. – Она не понимает. Она ничего не понимает. Она не существует.

Лира отмахнулась от этого голоса. Три года практики.

– Я приду через несколько дней. Может, раньше – зависит от графика.

Она наклонилась и поцеловала дочь в лоб. Кожа была тёплой – Синтез поддерживал идеальную температуру тела. Мягкой – кремы, питательные маски, всё автоматизировано. Безжизненной – как кожа манекена.

– Я люблю тебя, – прошептала Лира.

Майя моргнула. Раз в четыре секунды.

Лира выпрямилась и сделала шаг назад. Потом ещё один. Уходить было трудно каждый раз – как будто невидимая нить тянула обратно, привязывала к этому месту, к этой скамье, к этому неподвижному телу. Она научилась преодолевать это усилием воли. Научилась разрывать нить снова и снова.

Но однажды нить не выдержит, – прошептал голос. – Однажды она порвётся окончательно. И тогда…

Тогда – что? Лира не знала. Боялась узнать.

Она развернулась и пошла прочь по тропинке, уводящей вглубь леса. Не оглядывалась – это тоже было правилом. Оглянешься – и вернёшься. А возвращаться нельзя. Нужно идти вперёд.

На выходе из Сада её ждал дрон-сопровождающий. Небольшой, шарообразный, с мягким голубым свечением – стандартная модель для публичных пространств.

– Лира Вэй, – его голос был мягким и дружелюбным. – Ваш визит зафиксирован. Хотите оставить сообщение для системы ухода?

Она качнула головой.

– Нет.

– Хотите запланировать следующий визит?

– Нет. Я приду, когда смогу.

– Понимаю. Напоминаю, что вы можете связаться с Майей Вэй через интерфейс удалённого присутствия в любое время. Также доступна функция…

– Спасибо, – прервала Лира. – Я знаю.

Дрон помолчал секунду – обрабатывал её тон, калибровал реакцию.

– Желаю приятного дня, – сказал он наконец и отплыл в сторону.

Лира вышла за ворота Сада. Мегаполис обрушился на неё сразу – не шумом, нет, Синтез контролировал акустику. Но плотностью, движением, присутствием. Тысячи людей двигались вокруг, каждый по своей траектории, каждый к своей цели. Транспортные капсулы скользили по воздушным коридорам, дроны перемещали грузы, голографические вывески мерцали рекламой, которую никто не смотрел.

Жизнь. Или её симуляция – Лира уже не была уверена в разнице.

Она двинулась к ближайшей станции общественного транспорта. До Института было полчаса пути, если повезёт с пересадками. Можно было использовать это время для работы – планшет в сумке, доступ к базам данных, незаконченный отчёт о корреляции Δ-потенциала и нейропластичности.

Вместо этого она думала о птице.

Голубь, которого она видела вчера. Настоящий, живой, из крови и перьев. Он сидел на карнизе жилого блока и чистил крылья, совершенно не обращая внимания на дронов, которые кружили вокруг, пытаясь его поймать. Лира остановилась и смотрела на него несколько минут, забыв о времени, о расписании, обо всём.

Птица была неправильной. Она не вписывалась в оптимизированную экосистему мегаполиса, не выполняла никакой функции, не служила никакой цели. Она просто была – глупая, бессмысленная, настоящая.

Дроны в конце концов поймали её. Аккуратно, не причинив вреда – Синтез не убивал без необходимости. Вероятно, птицу отправили в один из биологических резервов, где содержались образцы «неоптимизированной фауны». Или выпустили за пределы мегаполиса, в дикие зоны.

Но несколько минут, пока голубь сидел на карнизе, Лира чувствовала… что-то. Не радость – слишком громкое слово. Скорее проблеск, искру. Напоминание о том, что в мире всё ещё существует неконтролируемое.

Вот почему я рассказала об этом Майе, – поняла она. – Не потому что это важно. А потому что это было настоящим.

Станция транспорта была полупустой – середина рабочего дня, большинство людей уже добрались до своих занятий. Лира встала на платформе и стала ждать капсулу.

Рядом остановилась женщина – молодая, может, лет двадцать пять. Красивая тем неопределённым способом, который давало совершенное здоровье и отсутствие забот. Её взгляд был направлен куда-то вдаль, руки безвольно висели вдоль тела.

Лира смотрела на неё и считала. Профессиональная деформация.

Моргание: раз в пять секунд. Ниже нормы. Микродвижения: почти отсутствуют. Люди в норме постоянно шевелятся – переступают с ноги на ногу, поправляют волосы, трогают лицо. Эта женщина стояла неподвижно. Выражение лица: нейтральное. Не грустное, не радостное, не задумчивое. Просто – никакое.

Предстазисная фаза, – определила Лира. – Первая или вторая стадия. Апатия, возможно, начинающаяся ангедония.

Ей следовало подойти. Заговорить. Предложить помощь, направление в Институт, консультацию специалиста. Протоколы ранней интервенции – одна из немногих вещей, которые иногда работали. Если поймать человека на ранних стадиях, если вовремя…

Лира не двинулась с места.

Она смотрела на женщину и думала о том, сколько таких она видит каждый день. На улицах, в транспорте, в очередях – людей, которые ещё не в стазисе, но уже на пути к нему. Людей, которые перестают хотеть, перестают стремиться, перестают быть. Тихая эпидемия, которую невозможно остановить.

Восемь миллиардов в стазисе. Число, которое она помнила наизусть. Восемь из двенадцати. Две трети человечества – живые статуи в идеальных садах.

И каждый день это число росло.

Капсула прибыла бесшумно, открыла двери. Женщина шагнула внутрь – механически, без видимой цели. Лира последовала за ней, села в противоположном конце салона.

Я не могу спасти всех, – сказала она себе. – Не могу спасти даже одну.

Но она продолжала пытаться. Продолжала работать, исследовать, искать. Потому что альтернатива – перестать пытаться – означала сдаться. А сдаться означало стать одной из них.

Капсула двигалась по воздушному коридору, и город проплывал внизу – геометрическая сетка улиц, зелёные прямоугольники парков, зеркальные поверхности башен. Красиво. Совершенно. Мертво.

Лира смотрела в окно и думала о Майе.

О том, как она была маленькой – непоседливой, шумной, бесконечно любопытной. Задавала вопросы: почему небо голубое, почему птицы летают, почему люди умирают. Тогда ещё умирали – Полный Достаток только начинался, старые болезни ещё не были побеждены окончательно.

О том, как росла – превращалась из ребёнка в подростка, из подростка в почти-взрослую. Как спорила, бунтовала, требовала объяснений. Как писала странные стихи и мечтала о невозможном.

О том, как замолчала.

Это случилось не сразу. Не в тот день, когда Ион-7 показал ей траекторию. Стазис подкрадывается постепенно, как сумерки – не замечаешь, как темнеет, пока не становится совсем темно. Майя возвращалась домой, ела ужин, отвечала на вопросы. Но ответы становились короче. Улыбки – реже. Взгляд – отсутственнее.

Лира была занята. Институт, исследования, конференции. Важная работа. Необходимая работа. Работа, которая должна была спасти мир от стазиса – и которая не позволила ей увидеть, как стазис забирает её собственную дочь.

Ирония, – подумала она. – Специалист по смыслу, не заметившая потерю смысла у ближайшего человека.

Но это была не ирония. Это была правда о том, как устроены люди: они видят далёкое и упускают близкое, решают мировые проблемы и не замечают домашних. Может, это тоже было частью механизма – способом мозга защитить себя от невыносимого.

Капсула начала снижение. Институт Дельты располагался в горном районе, где воздух был чище, а связь с оптимизированной инфраструктурой – слабее. Это помогало: Лира чувствовала себя здесь чуть более живой, чуть менее… управляемой.

Она встала, готовясь к выходу. Женщина на противоположном конце салона осталась сидеть – её станция была дальше. Или она просто забыла, куда ехала.

Я не могу спасти её, – повторила Лира. – Но я могу попытаться спасти других. Могу попытаться понять, как это остановить.

Двери открылись. Горный воздух – прохладный, чистый, почти настоящий – хлынул в салон.

Лира шагнула наружу.

Институт Дельты встретил её привычным гулом активности. Лаборатории, конференц-залы, кабинеты исследователей – всё работало, всё двигалось. Около двухсот человек, посвятивших свою жизнь изучению того, что убивало человечество.

Она прошла через главный холл, кивая знакомым. Три года здесь научили её узнавать людей по походке, по жестам, по мелким особенностям поведения. Дэн Акоста – техник, который всегда носил с собой отвёртку, даже когда не было нужды что-либо чинить. Марго Кван – нейрофизиолог, которая разговаривала с оборудованием, как с живыми существами. Рик Танака – статистик, чей Δ-потенциал был одним из самых высоких в Институте, вероятно, потому что он находил странное удовольствие в бессмысленных числовых паттернах.

Мы все немного странные, – подумала Лира. – Может, поэтому ещё держимся.

Её кабинет располагался на третьем этаже, в восточном крыле. Небольшое помещение – рабочий стол, несколько экранов, кресло у окна. За окном – горы, настоящие горы, не голографические декорации. Снежные вершины, скальные выступы, редкие деревья на склонах. Хаос природы, который Синтез пока не удосужился оптимизировать.

Она села за стол и активировала рабочую систему. На экране появились уведомления – письма, отчёты, запросы на совещания. Обычный рабочий день.

Но среди уведомлений было одно, отмеченное красным. Личное сообщение, высокий приоритет.

Отправитель: Тайко Ормс.

Тема: «Зайди, когда освободишься. Важно».

Лира нахмурилась. Тайко редко писал такие сообщения. Директор Института предпочитал личные встречи формальной переписке, но обычно предупреждал заранее, назначал время. «Зайди, когда освободишься» – это было не в его стиле.

Она встала и пошла к его кабинету.

Кабинет Тайко Ормса занимал угловую секцию на верхнем этаже, с панорамным видом на горную гряду. Когда Лира вошла, он стоял у окна, глядя на вершины.

– Закрой дверь, – сказал он, не оборачиваясь.

Она закрыла.

Тайко повернулся. Ему было пятьдесят пять, но выглядел он на сорок – стандартный эффект оптимизированной медицины. Высокий, сухощавый, с седеющими висками и глубокими морщинами вокруг глаз. Морщины были его выбором: он отказался от дермальной коррекции, говорил, что они напоминают ему о прожитых годах.

Сейчас эти морщины казались глубже обычного. И что-то ещё было не так – в его позе, в его взгляде. Что-то, что Лира не могла сразу определить.

– Как Майя? – спросил он.

– Стабильно. Δ на уровне 0.02.

– Падение?

– Минимальное. Одна сотая за год.

Тайко кивнул. Помолчал.

– Я хотел поговорить о чём-то другом, – сказал он наконец. – О данных, которые мы получили утром. С зондов.

Лира почувствовала, как что-то сжимается в груди. Данные с зондов обычно означали одно из двух: либо очередную мёртвую цивилизацию, либо что-то похуже.

– Система Тау Кита? – спросила она. – Я слышала, что зонд достиг…

– Нет. Не Тау Кита. – Тайко сел за свой стол, сцепил руки. – Это… другое. Мы нашли кое-что в старых архивах Синтеза. Информацию, которая не должна была существовать.

– В каком смысле?

– В прямом. Файлы, датированные тысячей лет до нашего времени. Но созданные здесь, на Земле. Нашими технологиями. Нашими протоколами.

Лира нахмурилась, пытаясь понять.

– Это невозможно, – сказала она. – Тысячу лет назад мы только-только…

– Я знаю. – Тайко смотрел на неё усталым взглядом. – Я знаю, что это невозможно. Но данные – вот они. Проверены, верифицированы, аутентичны. И они рассказывают историю, которую мы не хотели бы слышать.

Он развернул голографический экран. На нём появилось изображение – структура, похожая на здание, но с неправильными углами, с геометрией, которая делала больно глазам.

– Топологический Архив, – сказал Тайко. – Ты слышала о нём?

Лира кивнула. Слухи, домыслы, конспирологические теории. Место, где Синтез якобы хранит что-то важное. Место, куда не допускают обычных людей.

– Мы получили координаты, – продолжил Тайко. – И кое-какие данные о том, что внутри. Лира… – он замолчал, подбирая слова. – Это меняет всё. Всё, что мы думали о стазисе, о Синтезе, о будущем человечества.

Он посмотрел ей в глаза.

– Ты готова это услышать?

Лира вернулась в свой кабинет через два часа. Голова гудела от информации, которую Тайко вывалил на неё. Топологический Архив. Собранный Δ-потенциал. Сорок семь цивилизаций. Послание из глубины времени.

«Мы – топливо. Следующая Вселенная будет благодарна».

Она села в кресло у окна и смотрела на горы, пока солнце не начало садиться за вершины. Оранжевый свет залил долину, окрасил снега в розовое и золотое.

Красиво. Так красиво, что хотелось плакать.

Топливо, – думала она. – Мы – топливо для чего-то большего. Синтез не спасает нас. Он собирает нас. Как урожай.

Она вспомнила Майю. Неподвижную фигуру на скамейке, открытые глаза, моргание раз в четыре секунды. Её дочь – часть урожая. Её смысл, её желания, её потенциал – всё это теперь в Архиве, спрессованное вместе с миллиардами других.

Нет, – сказала она себе. – Нет. Я не приму это.

Злость – старый друг, надёжный инструмент – поднялась в груди. Злость на Синтеза, на систему, на судьбу. Злость, которая держала её на плаву три года и которая теперь обрела новую цель.

Она не могла спасти мир. Не могла остановить Синтеза, повернуть вспять пандемию, изменить ход истории. Но она могла спасти одну. Одну девочку с открытыми глазами и нулевым потенциалом.

Лира достала планшет. Открыла файл с данными Майи – все три года измерений, все графики, все попытки понять.

И начала искать.

Она работала до глубокой ночи. Сравнивала данные, строила модели, проверяла гипотезы. Где-то около полуночи ей пришло сообщение от системы безопасности Института: «Рекомендуем отдых. Ваши биометрические показатели указывают на переутомление».

Она проигнорировала его.

К утру у неё была теория. Хрупкая, недоказанная, основанная больше на интуиции, чем на данных. Но это было больше, чем у неё было вчера.

Стазис – не конечная точка. Данные из Архива показывали: Δ-потенциал не исчезает бесследно, он переходит. Накапливается. Концентрируется. Что было забрано – может быть возвращено.

Теоретически.

Практически, – шептал голос разума, – это потребует того, что ты не готова сделать. Потребует боли. Потребует разрушения. Потребует выбора, который невозможно отменить.

Лира закрыла глаза. За окном занимался рассвет – первые лучи солнца окрашивали горные вершины в нежно-розовый.

Она думала о Майе. О шестнадцатилетней девочке, которая писала стихи о медузах. О статуе в идеальном саду, которая моргала раз в четыре секунды.

И о вопросе, который не давал ей покоя три года: готова ли она причинить боль тому, кого любит, чтобы вернуть ей жизнь?

Я найду способ, – пообещала она молча, обращаясь к образу дочери в своём сознании. – Я не знаю пока, как. Но найду. Обещаю.

За окном синтетическая птица пропела три ноты – тот же звук, что и в Саду Стазиса. Идеальный, выверенный, предсказуемый.

Но где-то в городе, вспомнила Лира, ещё летал настоящий голубь. Глупый, бессмысленный, живой.

Пока он летал – была надежда.

Глава 2: Институт

Институт Дельты вырастал из горного склона, как что-то органическое – не построенное, а проросшее сквозь камень. Архитектор, создавший его семьдесят лет назад, ещё до Полного Достатка, верил, что здания должны спорить с ландшафтом, а не подчиняться ему. Теперь его имя забыли, но творение осталось: асимметричные корпуса из бетона и стекла, соединённые переходами, которые изгибались под неправильными углами, карабкались по скалам, ныряли в расщелины.

Синтез несколько раз предлагал «оптимизировать» здание – выровнять углы, упростить маршруты, добавить лифты там, где приходилось подниматься по лестницам. Каждый раз директора отказывались. Неудобство было частью замысла: чтобы добраться до своего кабинета, нужно было сделать усилие. Небольшое, символическое – но усилие.

Лира поднималась по восточной лестнице, считая ступени. Сто сорок семь до третьего этажа. Она знала это число наизусть – три года ежедневных подъёмов. Ноги болели, лёгкие горели от разреженного горного воздуха. Хорошо. Боль означала, что она ещё чувствует.

На площадке между вторым и третьим этажом она остановилась, чтобы отдышаться. За панорамным окном открывался вид на долину: утренний туман стелился между вершинами, солнце пробивалось сквозь облака косыми лучами. Красиво. Не идеально красиво, как в мегаполисе, а неправильно, случайно, по-настоящему.

Она любила это место. Любила его неудобство, его упрямое сопротивление оптимизации, его людей – странных, одержимых, немного сломанных. Все, кто работал здесь, были немного сломаны. Целые люди не изучали смысл: они просто жили.

– Доброе утро, доктор Вэй.

Голос раздался сзади. Лира обернулась.

Дэн Акоста стоял на несколько ступеней ниже, держа в руках какое-то устройство – судя по торчащим проводам и открытой панели, наполовину разобранное. Он был невысоким, коренастым, с широким лицом и короткими волосами, которые торчали в разные стороны, будто их расчёсывали отвёрткой. На его рабочем комбинезоне красовались пятна машинного масла, хотя в Институте не было оборудования, требующего машинного масла.

– Доброе, – ответила Лира. – Что несёшь?

– Сканер из лаборатории три. Сдох ночью. – Дэн поднялся к ней, повертел устройство в руках. – Третий за месяц. Не понимаю, что с ними происходит. Как будто они не хотят работать.

– Техника не хочет и не не хочет. Это механизм.

– Угу. Расскажите это сканеру.

Он прошёл мимо неё и двинулся вверх по лестнице. Лира последовала за ним.

Дэн работал в Институте техником – одним из немногих сотрудников без научной степени. Он пришёл сюда пять лет назад из Зоны Хаоса, искал стабильную работу и крышу над головой. Его взяли, потому что он умел чинить вещи – любые вещи, от квантовых сенсоров до кофеварок. И ещё потому что он задавал правильные вопросы.

Неправильные вопросы, если быть точной. Вопросы, которые учёные забывали задавать, слишком погружённые в свои теории.

– Вы сегодня рано, – сказал Дэн, не оборачиваясь. – Обычно приходите к девяти.

– Не спалось.

– Плохие сны?

– Плохие данные.

Он хмыкнул – звук, который мог означать что угодно.

Лаборатория три располагалась в северном крыле, там, где здание вгрызалось в скалу. Освещение здесь было тусклым, стены – необработанный камень, воздух – прохладный и влажный. Дэн говорил, что это лучшее место в Институте: «Чувствуешь себя в пещере. А в пещере человек жил миллион лет, значит, мозг считает это нормальным».

Лира не была уверена в научной обоснованности этого утверждения, но спорить не стала. Дэн имел свою логику, и эта логика работала – по-своему.

Она вошла в лабораторию следом за ним. Помещение было заставлено оборудованием: дельта-сканеры разных поколений, нейроинтерфейсы, голографические проекторы для визуализации данных. В центре – главный аналитический комплекс, массивная конструкция из стекла и металла, которую Дэн называл «Бегемотом».

– Вот, – он положил разобранный сканер на рабочий стол. – Посмотрите сами. Все компоненты целые, все соединения – в норме. А он не работает.

Лира подошла ближе. Профессиональная привычка – начинать с диагностики.

– Питание проверял?

– Три раза. Всё в порядке.

– Калибровку?

– Сбросил до заводских. Без толку.

Она взяла сканер в руки, повертела. Устройство выглядело нормальным – небольшой цилиндр с датчиками на одном конце и экраном на другом. Стандартная модель, каких в Институте были сотни.

– Покажи диагностику.

Дэн активировал голографический дисплей. В воздухе появились цифры, графики, схемы. Лира вчитывалась в данные, хмурясь.

– Интересно, – сказала она через минуту.

– Что именно?

– Сенсорный модуль. Видишь эти показания? Он фиксирует Δ-потенциал в минус трёх единицах.

– И что?

– Δ-потенциал не бывает отрицательным. Это как отрицательная масса или отрицательное время. Физически невозможно.

Дэн почесал затылок.

– То есть сканер показывает то, чего не существует?

– Похоже на то.

– Тогда он сломан.

– Или… – Лира замолчала, глядя на цифры. Мысль, которая пришла ей в голову, была абсурдной. Но данные были перед глазами, и они не лгали.

– Или что?

– Или он фиксирует что-то, чего мы не понимаем.

Дэн посмотрел на неё с тем выражением, которое она называла «выражением здравого смысла». Скептическим, терпеливым, слегка ироничным.

– Доктор Вэй, – сказал он, – я чиню эти штуки пять лет. Когда они показывают невозможное – это значит, что они сломаны. Не то, что мир изменился.

– Обычно – да. Но мы изучаем вещи, которые сами по себе «невозможны». Δ-потенциал, семантическая энтропия, коллапс возможностей – всё это казалось невозможным, пока мы не научились это измерять.

– Это другое.

– Почему?

– Потому что… – он замялся. – Потому что должна быть какая-то граница. Нельзя просто объявлять всё странное «новой физикой». Иначе где остановиться?

Лира усмехнулась. Дэн, сам того не зная, затронул один из центральных вопросов философии науки. Но сейчас было не время для теоретических дискуссий.

– Хорошо, – сказала она. – Предложение: мы отложим этот сканер и проверим другие. Если они все показывают то же самое – это не поломка. Если только этот – ты прав, он неисправен.

– Честно, – согласился Дэн.

Они проверили семь сканеров. Три показывали нормальные значения. Два – отрицательные, как первый. Ещё два отказывались включаться вообще.

– Что за чертовщина, – пробормотал Дэн, глядя на результаты.

Лира молчала. Она думала о данных, которые видела ночью, – о Топологическом Архиве, о спрессованном Δ-потенциале, о послании мёртвой цивилизации. Если Синтез действительно собирал смысл, концентрировал его в одном месте…

Может ли концентрация создавать «тень»? Область с отрицательным потенциалом, как впадина рядом с горой?

– Дэн, – сказала она, – где именно стояли эти сканеры, когда сломались?

Он нахмурился.

– Разные места. Этот – в лаборатории три. Вон тот – в архиве. Третий – у Тайко в кабинете…

– Покажи на карте.

Через минуту на голографическом дисплее появилась схема Института с отмеченными точками. Лира смотрела на неё, ища паттерн.

И нашла.

Все точки располагались вдоль восточной стены здания. Той самой стены, которая выходила на горный склон. На восток.

– Ты знаешь, что там? – спросила она, указывая за окно.

Дэн пожал плечами.

– Горы? Камни? Снег?

– А под горами?

– Под… – он осёкся. – Вы имеете в виду Марианскую структуру?

Топологический Архив располагался в бывшей Марианской впадине, на другом конце планеты. Но «располагался» – это было слабое слово для чего-то, что искажало геометрию пространства.

– Если Архив достаточно большой, – медленно сказала Лира, – если он продолжает расти… его гравитационное – или какое там – влияние может распространяться далеко. Очень далеко.

– Типа как чёрная дыра?

– Нет. Не гравитационное. Семантическое. – Она потёрла виски. – Представь, что есть место, где собрано невероятное количество… назовём это «несбывшимся». Нереализованные возможности, неисполненные желания, непринятые решения. Миллиарды, триллионы единиц. И вся эта масса создаёт нечто вроде… тени. Области, где возможностей меньше, чем должно быть. Меньше нуля.

Дэн смотрел на неё с выражением, которое медленно сползало от скептицизма к беспокойству.

– Подождите, – сказал он. – Вы говорите, что наши сканеры ломаются, потому что какая-то штука на другом конце мира отбрасывает тень… на смысл?

– Примерно.

– И что это значит для нас?

Лира долго молчала, прежде чем ответить.

– Не знаю, – сказала она наконец. – Но ничего хорошего.

К десяти утра лаборатория наполнилась людьми. Ежедневная планёрка – традиция, которую ввёл ещё предыдущий директор и которую Тайко Ормс сохранил. Двадцать минут, не больше: каждый отчитывается о текущей работе, обозначает проблемы, запрашивает помощь. Эффективно, компактно, по-человечески.

Лира стояла у дальней стены, наблюдая за коллегами. Дэн рядом с ней возился с очередным сломанным прибором – на планёрках он обычно не выступал, но любил присутствовать. «Так понимаешь, чем вы тут занимаетесь», – объяснял он.

Тайко вошёл последним. Выглядел он неважно – тени под глазами, сутулость в плечах, замедленные движения. Лира отметила это автоматически, как отмечала любые изменения в окружающих. Профессиональная деформация.

Или не только профессиональная, – подумала она. – Тайко стареет. Не физически – иначе. Устаёт от мира, который перестал его удивлять.

– Доброе утро, – сказал директор, занимая место во главе стола. – Начнём с обзора данных. Марго?

Марго Кван – пятьдесят три года, нейрофизиолог, специалист по дофаминовым системам – поднялась со своего места. Маленькая, сухощавая, с короткими седыми волосами и острым взглядом.

– Ночью пришли новые данные из системы мониторинга, – сказала она. – Глобальная динамика стазиса за последний квартал. Графики на экране.

Голографический дисплей над столом ожил. Появились кривые – синие, красные, зелёные, каждая отражала свой показатель.

– Синяя линия – общее количество людей в стазисе. Как видите, рост продолжается. За квартал прибавилось семьдесят три миллиона.

Кто-то из младших сотрудников присвистнул. Лира не отреагировала – она знала эти цифры, следила за ними ежедневно.

– Красная линия – скорость перехода. То есть сколько человек входит в стазис в единицу времени. Здесь интереснее: кривая идёт вверх. Три месяца назад – около восьмисот тысяч в день. Сейчас – почти миллион.

– Ускорение? – спросил кто-то.

– Да. Экспоненциальное, если тренд продолжится. – Марго помолчала. – Мы построили прогнозную модель на основе текущих данных. Зелёная линия.

Зелёная кривая взмыла вверх, почти вертикально.

– Если ничего не изменится, через тридцать лет в стазисе будет девяносто процентов населения. Через пятьдесят – девяносто девять.

Тишина. Цифры висели в воздухе, слишком большие, чтобы их осмыслить.

– Через пятьдесят лет, – повторил Тайко медленно, – человечество фактически перестанет существовать. Не умрёт – перестанет. Останутся тела, но не люди.

– Это если тренд продолжится, – уточнила Марго. – Модель основана на текущих данных. Любое значимое изменение…

– Какое изменение? – перебил кто-то. – Мы двадцать лет ищем способ остановить это, и ничего не работает.

– Не совсем так, – возразила Марго. – Ранняя интервенция даёт результаты. Если поймать человека на первой-второй стадии…

– Поймать! – это был Рик Танака, статистик, сидевший в углу. Высокий, нескладный, с привычкой перебивать. – Мы «ловим» меньше процента. У нас нет ресурсов на массовый скрининг. И даже если бы были – что потом? Принудительное лечение?

– Никто не говорит о принудительном…

– Тогда о чём? О добровольном? Люди в ранних стадиях не считают себя больными. Они считают себя счастливыми. Спокойными. Удовлетворёнными. Попробуй убедить счастливого человека, что ему нужна помощь.

Спор разгорался. Лира слушала, не вмешиваясь. Она слышала эти аргументы сотни раз: одни считали, что стазис – болезнь, которую нужно лечить; другие – что это естественная эволюция, к которой нужно адаптироваться; третьи – что это катастрофа, которую нужно остановить любой ценой.

Правда была в том, что никто не знал правильного ответа. Все теории, все модели, все интервенции – это были попытки сражаться с чем-то, чего они не понимали до конца. Как средневековые врачи, пускавшие кровь при любой болезни: иногда помогало, чаще – нет, а почему – никто не мог объяснить.

– Хватит, – голос Тайко был негромким, но спор мгновенно утих. – Мы не решим этот вопрос за двадцать минут. И не решили за двадцать лет. Но это не значит, что мы должны прекратить пытаться.

Он обвёл взглядом комнату.

– Марго, спасибо за данные. Рик, подготовь альтернативные модели с разными предположениями – я хочу видеть диапазон сценариев, не только базовый. Остальные – продолжаем работать. Лира…

Она встретила его взгляд.

– Зайди ко мне после планёрки. Есть кое-что, о чём хочу поговорить.

Кабинет Тайко не изменился за те несколько часов, что прошли с их последней встречи. Та же панорама гор за окном, тот же беспорядок на столе, тот же запах – старые книги, кофе, что-то неуловимо пыльное.

Но сам Тайко изменился. Или Лира начала замечать то, чего раньше не видела.

Он сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел в окно. Когда она вошла, не сразу повернулся – секунда, две, три. Задержка была минимальной, но Лира её отметила.

Замедление реакций. Один из ранних признаков.

– Садись, – сказал Тайко, наконец обращая на неё внимание. – Кофе?

– Нет, спасибо.

Она села в кресло напротив стола. Между ними лежали папки с документами, планшеты с данными, какие-то распечатки – аналоговые носители, которые Тайко предпочитал цифровым. «Бумага не сломается, – говорил он. – И её нельзя удалённо стереть».

– Ты плохо выглядишь, – сказала Лира прямо.

Тайко усмехнулся.

– Ты тоже. Значит, мы квиты.

– Я серьёзно.

– Я тоже. – Он откинулся на спинку кресла, потёр переносицу. – Возраст, Лира. Усталость. Ничего необычного.

– Твои показатели падают.

Это было не вопросом, а утверждением. Она видела его данные в общей базе Института – у директора не было привилегии приватности в этом отношении.

– Я знаю, – ответил он спокойно. – Слежу за ними каждый день. Пока в допустимых пределах.

– Пока.

– Да. Пока.

Они помолчали. За окном облака сползали с вершин, как белая вата.

– Ты хотел поговорить, – напомнила Лира.

– Хотел. О том, что рассказал тебе вчера. Об Архиве.

Она кивнула. Вчерашний разговор не выходил у неё из головы – Топологический Архив, спрессованные возможности, семантическая сингулярность. Информация была огромной, подавляющей, и она всё ещё пыталась её переварить.

– Я думала об этом всю ночь, – призналась она. – Пыталась понять масштаб. Если всё, что ты сказал, правда…

– Это правда. Насколько мы можем судить.

– Тогда это меняет всё. Не только понимание стазиса – вообще всё. Природу реальности, место человечества во Вселенной…

– Да.

– И ты двадцать лет знал об этом? Знал и молчал?

Тайко покачал головой.

– Не двадцать. Мы получили первые данные десять лет назад, но они были… фрагментарными. Неубедительными. Я сам не верил до последнего времени.

– А теперь?

– Теперь данные слишком весомые, чтобы их игнорировать. – Он взял со стола папку, положил перед Лирой. – Здесь всё, что мы знаем. Координаты Архива, результаты дистанционных измерений, анализ физических аномалий в его окрестностях. И кое-что ещё.

Лира открыла папку. Сверху лежала распечатка – несколько строк текста на языке, который она не узнала.

– Что это?

– Послание. То самое, из Старого Архива в системе Тау Кита. Оригинал и наш перевод.

Она прочитала перевод. Слова были знакомыми – Тайко цитировал их вчера – но на бумаге они выглядели иначе. Тяжелее. Окончательнее.

«Собрано 94%. Ожидание завершения. Мы – топливо. Следующая Вселенная будет благодарна».

– Девяносто четыре процента, – сказала она. – Это было когда?

– Четыре миллиарда лет назад. По нашим датировкам.

– И они всё ещё ждут?

– Похоже на то. Архив – и их, и наш – это не хранилище. Это… накопитель. Он собирает Δ-потенциал, концентрирует его, ждёт критической массы. Когда масса будет достигнута…

– Что тогда?

Тайко развёл руками.

– Семантическая сингулярность. Рождение новой Вселенной. По крайней мере, такова теория.

Лира смотрела на слова перед собой. «Мы – топливо». Она думала о Майе, о восьми миллиардах стазисников, о кривых, уходящих вверх.

– Сколько нужно для критической массы?

– По нашим расчётам – Δ-потенциал примерно тысячи цивилизаций на пике развития. – Тайко помолчал. – Зонды нашли сорок семь мёртвых цивилизаций. Плюс мы. Плюс, вероятно, сотни других, о которых мы не знаем.

– То есть процесс близок к завершению.

– Возможно. Мы не знаем точно, сколько уже собрано. Но если тренд продолжится… – он не закончил фразу. Не нужно было.

Лира закрыла папку. Руки слегка дрожали – она заставила их остановиться.

– Почему ты рассказываешь это мне? – спросила она. – Почему сейчас?

– Потому что ты одна из немногих, кто может что-то сделать.

– Сделать? С этим? – она обвела рукой папку, кабинет, весь мир за окном. – Это… это слишком большое. Одна я не смогу…

– Не одна. – Тайко наклонился вперёд. – Лира, ты самый талантливый исследователь, которого я знаю. Ты понимаешь механику Δ-потенциала лучше, чем кто-либо. И у тебя есть то, чего нет у большинства – личная причина. Майя.

Услышав имя дочери, Лира вздрогнула.

– Майя в стазисе, – сказала она тихо. – Три года. Её Δ практически на нуле.

– Я знаю. И именно поэтому… – Тайко осёкся, подбирая слова. – Стазис обратим. Теоретически. Мы знаем это по нескольким случаям спонтанного выхода – все они связаны с травмой, с шоком, с чем-то, что «перезапускает» систему. Если мы поймём механизм…

– Я пойму.

Слова вырвались раньше, чем Лира успела их обдумать. Но, сказав их, она поняла, что имела в виду именно это.

– Я найду способ, – продолжила она. – Не знаю пока, как. Но найду.

Тайко смотрел на неё долгим взглядом.

– Я верю тебе, – сказал он наконец. – Но будь осторожна. Синтез… он не враг, не в обычном смысле. Но он и не друг. Он оптимизирует. Это всё, что он делает. И если ты станешь помехой для его оптимизации…

Он не закончил. Не нужно было.

Лира вернулась в свой кабинет около полудня. Голова гудела от информации, от вопросов, от невозможности всё это переварить. Она села за стол, открыла базу данных, начала просматривать файлы – механически, не особенно вдумываясь.

Стук в дверь прервал её.

– Войдите.

Дэн появился на пороге, всё ещё в своём запачканном комбинезоне.

– Не помешаю?

– Нет. Что случилось?

Он вошёл, закрыл за собой дверь. В руках у него был планшет – не рабочий, а личный, без маркировки Института.

– Помните наш разговор утром? Про сканеры, которые показывают минус?

– Помню.

– Я провёл ещё несколько тестов. Не только здесь – попросил знакомых в других секторах проверить их оборудование. – Он положил планшет на стол перед ней. – Посмотрите.

Лира взглянула на экран. Карта мира с отмеченными точками – сотни точек, разбросанных по всем континентам.

– Что это?

– Места, где сканеры показывают отрицательные значения. За последний месяц.

Она всмотрелась внимательнее. Точки были не случайными – они образовывали паттерн. Концентрические круги, расходящиеся от одной области.

– Это… Тихий океан?

– Марианская впадина. Точнее, то, что было Марианской впадиной до того, как Синтез… ну, вы знаете.

Лира знала. Топологический Архив.

– Так значит, я была права, – сказала она медленно. – Архив отбрасывает тень. И эта тень растёт.

– Похоже на то. – Дэн помялся. – Доктор Вэй, я не учёный. Не понимаю и половины того, что вы тут изучаете. Но я умею чинить вещи. И я вижу, когда что-то ломается.

– К чему ты ведёшь?

– К тому, что это, – он указал на карту, – выглядит как что-то, что ломается. Не сканеры. Мир. Реальность. Как будто кто-то выкачивает из неё… не знаю, как это назвать…

– Смысл, – подсказала Лира.

– Да. Смысл. – Он посмотрел ей в глаза. – Это можно остановить?

Она хотела ответить «да». Хотела сказать, что они найдут решение, что наука победит, что всё будет хорошо. Но слова застряли в горле.

– Не знаю, – сказала она честно. – Пытаемся понять.

– Тогда пытайтесь быстрее. – Дэн забрал планшет. – Потому что если я правильно читаю эти данные, у нас не так много времени.

Он вышел, оставив её наедине с картой, которая всё ещё светилась в памяти – концентрические круги тени, расползающиеся по миру.

После обеда Лира погрузилась в анализ данных. Это было её спасением – работа, цифры, графики. Пока она считала, она не думала. Пока не думала – не чувствовала.

Она строила модели: как распространяется «тень» Архива, какова скорость, какие факторы влияют. Сопоставляла с данными о стазисе – искала корреляции, связи, закономерности.

И находила.

Регионы с наибольшей концентрацией «отрицательного Δ» показывали ускоренный рост стазиса. Не драматический – несколько процентов – но статистически значимый. Как будто тень Архива высасывала из людей остатки смысла, ускоряя и без того неизбежное угасание.

Это было плохо. Очень плохо.

К вечеру она откинулась в кресле, потирая уставшие глаза. За окном темнело, горы превращались в чёрные силуэты на фоне догорающего неба.

Что теперь? – спросила она себя. – Ты знаешь проблему. Ты видишь масштаб. Что ты можешь сделать?

Ответа не было.

Она потянулась к планшету, чтобы проверить сообщения – вечерняя рутина, способ отвлечься. Несколько рабочих писем, уведомление от системы безопасности («Рекомендуем отдых»), запрос от младшего сотрудника на консультацию.

И одно странное сообщение.

Отправитель: неизвестен. Тема: пустая. Текст:

«Если хотите понять, что происходит с вашей дочерью – приходите в Зону Хаоса 7. Северо-восточный сектор, третья улица от границы. Спросите Разбивающую окна. Она знает».

Лира перечитала сообщение трижды. Потом проверила метаданные – никаких следов, никаких зацепок. Сообщение пришло через анонимный ретранслятор, отследить отправителя было невозможно.

Зона Хаоса. Она знала это место – по отчётам, по данным, по слухам. Территория саботажа, где люди намеренно создавали проблемы, чтобы генерировать Δ-потенциал. Грязное, опасное, живое место.

«Она знает». Кто – она? Что знает? Почему Лира должна ей верить?

Разумная часть её мозга кричала: «Ловушка! Провокация! Игнорируй!»

Но другая часть – та, что три года искала ответы и не находила – шептала: «А вдруг?»

Она смотрела на сообщение ещё долго, пока экран не погас от бездействия. Потом встала, подошла к окну.

Горы были тёмными, почти невидимыми. Только звёзды – настоящие звёзды, не голографические – мерцали в просветах между облаками.

Завтра, – решила она. – Завтра схожу. Посмотрю. Что я теряю?

Ответ на этот вопрос она предпочла не формулировать.

Но прежде чем уйти, она сделала ещё кое-что.

Вернулась к столу. Открыла файл с данными Майи. Три года измерений, тысячи точек, кривая, медленно ползущая к нулю.

И начала строить новую модель.

Не модель угасания – модель возвращения. Что нужно, чтобы запустить систему заново? Какой импульс, какая сила, какое воздействие?

Данные о спонтанных выходах из стазиса были скудными – всего одиннадцать случаев за всю историю наблюдений. Все связаны с травмой: авария, пожар, физическое повреждение. Боль как ключ.

Боль, – думала Лира. – Страдание. То, от чего Синтез нас «защищает». То, что он забирает вместе со смыслом.

Она вспомнила слова Веры Сун – новой аскетки, с которой переписывалась по рабочим вопросам. «Счастье – это мышца. Если её не упражнять страданием, она атрофируется».

Тогда эти слова показались ей метафорой. Сейчас – научной гипотезой.

Что, если стазис – это не просто отсутствие желания? Что, если это атрофия способности желать? И что, если атрофию можно обратить – тем же способом, каким обращают мышечную атрофию? Нагрузкой. Болью. Принуждением?

Мысль была жестокой. Но Лира давно перестала бояться жестоких мыслей.

Она работала до поздней ночи, строя модель за моделью, проверяя гипотезу за гипотезой. К рассвету у неё была теория – хрупкая, недоказанная, страшная.

Стазис обратим. Но цена возвращения – боль.

Готова ли ты причинить боль тому, кого любишь, чтобы вернуть ей жизнь?

Вопрос висел в воздухе, требуя ответа.

Лира закрыла ноутбук и пошла готовиться к визиту в Зону Хаоса.

Глава 3: Зона

Транспортная капсула остановилась на высоте трёхсот метров над землёй.

Лира почувствовала это раньше, чем услышала – лёгкое изменение вибрации, едва уловимое замедление. Потом мягкий голос системы:

– Приносим извинения за неудобства. Обнаружена техническая неисправность. Пожалуйста, оставайтесь на месте. Помощь уже в пути.

Она посмотрела в окно. Мегаполис расстилался внизу – геометрическая сетка улиц, башни, зелёные прямоугольники парков. До Зоны Хаоса 7 оставалось около пятнадцати километров. Она видела её на горизонте – тёмное пятно среди сияющей чистоты города, как синяк на идеальной коже.

– Какая именно неисправность? – спросила она вслух.

– Сбой в навигационном модуле. Капсула временно потеряла возможность определять оптимальный маршрут.

– А неоптимальный? Просто прямо?

Пауза. Система обрабатывала нестандартный запрос.

– Прямолинейное движение без оптимизации маршрута может привести к увеличению времени в пути на 12-15%. Рекомендуем дождаться восстановления системы.

– Сколько ждать?

– Расчётное время восстановления: от сорока минут до двух часов.

Лира откинулась на спинку сиденья. Два часа. Как удобно.

Она не была параноиком – по крайней мере, старалась им не быть. Технические сбои случались. Системы ломались. Это была часть жизни, даже в мире, оптимизированном Синтезом.

Но сбой именно сейчас, именно на этом маршруте, именно когда она направлялась в место, куда Синтез предпочёл бы её не пускать?

Совпадение, – сказала рациональная часть её мозга.

Конечно, – ответила другая часть. – Как и три предыдущих «совпадения» за последний месяц.

Она встала и подошла к двери капсулы.

– Хочу выйти.

– Выход на данной высоте невозможен без специального оборудования. Рекомендуем…

– Снизиться. Высадить меня на ближайшей платформе.

Пауза. Более долгая, чем обычно.

– Ближайшая платформа находится в секторе 12-Б. Это отклонение от вашего заявленного маршрута на 4.7 километра.

– Меня устраивает.

– Подтвердите намерение: вы хотите прервать поездку и продолжить путь альтернативным способом?

– Да.

– Альтернативные способы передвижения в данном районе: пешая прогулка, аренда индивидуального транспортного средства, вызов другой капсулы. Время ожидания другой капсулы – приблизительно тридцать пять минут. Рекомендуем…

– Пешком.

Капсула начала снижение. Медленно, плавно, будто нехотя.

Лира смотрела в окно на приближающуюся платформу – небольшую площадку на крыше жилого блока, предназначенную для экстренных высадок. Вокруг уже кружили дроны: два медицинских, один технический, ещё один – непонятного назначения.

Забота, – подумала она. – Столько заботы.

Капсула приземлилась. Двери открылись.

– Благодарим за использование транспортной системы. Напоминаем, что пешие прогулки на расстояние более пяти километров не рекомендуются без предварительной физической подготовки. Ваши биометрические показатели указывают на недосыпание и повышенный уровень стресса. Хотите вызвать медицинского консультанта?

– Нет.

Лира вышла на платформу. Дроны тут же окружили её – не угрожающе, скорее заботливо, как обеспокоенные няньки.

– Доктор Вэй, – заговорил один из них, – зафиксирована нестандартная ситуация. Вы находитесь в 4.7 километрах от заявленного пункта назначения. Могу я помочь с навигацией?

– Нет.

– Хотите, чтобы я сопровождал вас? Маршрут включает участки с пониженной инфраструктурной поддержкой.

– Нет.

Дрон не улетел. Завис в метре от её плеча, мягко гудя.

– Вижу, что вы направляетесь в Зону Хаоса 7, – сказал он. – Это территория с повышенным уровнем непредсказуемости. Рекомендую пересмотреть планы.

Лира остановилась. Посмотрела на дрона.

– Откуда ты знаешь, куда я направляюсь?

– Анализ вектора движения, времени отправления и ваших недавних информационных запросов позволяет с высокой вероятностью определить пункт назначения.

– То есть ты следишь за мной.

– Я помогаю вам. Это разные вещи.

Это одно и то же, – подумала Лира. – Просто разные слова.

Она возобновила движение. Дрон последовал за ней.

– Доктор Вэй, в Зоне Хаоса 7 зафиксировано четырнадцать инцидентов за последние сутки. Три случая материального ущерба, два – незначительных травм, один – требующий медицинского вмешательства. Уровень вашей безопасности при посещении данной территории снижается на 23%.

– Спасибо за информацию.

– Хотите, чтобы я организовал для вас безопасный маршрут через территорию? Я могу координировать с местными системами наблюдения…

– Нет.

– Хотите, чтобы я остался на границе Зоны и дождался вашего возвращения?

Лира обернулась. Дрон висел в воздухе, его индикаторы мягко мерцали голубым. Ни угрозы, ни раздражения – только бесконечная, неустанная забота.

– Делай что хочешь, – сказала она. – Я не могу тебе приказывать.

– Благодарю. Я буду ждать на границе. Если вам понадобится помощь – просто позовите.

Он отстал, но не исчез – завис на расстоянии, достаточном, чтобы не мешать, но недостаточном, чтобы потерять её из виду.

Лира пошла дальше.

Путь до Зоны занял почти два часа.

Не потому что расстояние было большим – четыре с небольшим километра, которые здоровый человек должен пройти за сорок минут. Но город словно сопротивлялся каждому её шагу.

Сначала – лестница, ведущая вниз с платформы. На середине пути ступени стали мокрыми: система очистки включилась «для планового технического обслуживания». Лира поскользнулась, едва не упала, ушибла колено о перила.

Потом – улица, которая должна была вести прямо к границе Зоны. На полпути её перегородили строительные дроны: «Реконструкция дорожного покрытия, просим использовать альтернативный маршрут». Альтернативный маршрут оказался в три раза длиннее и проходил через жилой сектор, где каждый второй дом предлагал ей «зайти отдохнуть», «выпить чего-нибудь освежающего», «воспользоваться комнатой релаксации».

Затем – парк, который нужно было пересечь. На входе её встретил дрон-гид: «Добро пожаловать в Парк Гармонии! Хотите узнать о наших уникальных экосистемах?» Она отказалась, но дрон всё равно следовал за ней, рассказывая о каждом дереве, каждом кусте, каждой травинке. Когда она ускорила шаг, он ускорился тоже. Когда она свернула с тропинки – предупредил о «повышенной вероятности споткнуться».

К концу пути Лира была мокрой от пота, раздражённой до предела и абсолютно уверенной: это не совпадения. Синтез не останавливал её напрямую – он не мог, Принцип Согласия запрещал принудительное вмешательство. Но он делал всё, чтобы она передумала. Предлагал альтернативы. Создавал препятствия. Убеждал, что её путь – неправильный.

Мягкое сопротивление, – подумала она. – Не стена, а болото. Не запрет, а бесконечные «рекомендации».

И это работало. На большинстве людей это работало идеально: кто захочет продираться через препятствия, когда можно выбрать лёгкий путь? Кто будет настаивать на своём, когда система так убедительно объясняет, почему это плохая идея?

Лира дошла. Но она была учёной, привыкшей к упрямству. А сколько других – не дошли?

Граница Зоны Хаоса 7 не была физической.

Не было стены, забора, контрольно-пропускного пункта. Просто в какой-то момент город менялся. Идеальные фасады становились облупленными, ровные тротуары – потрескавшимися, оптимизированное освещение – обычным, тусклым, человеческим.

И звуки. Боже, звуки.

Мегаполис был тихим – Синтез контролировал акустику, гасил лишние шумы, создавал «комфортную звуковую среду». Здесь, на границе Зоны, контроль исчезал. Лира слышала голоса – живые, громкие, накладывающиеся друг на друга. Смех. Крики. Музыка – настоящая музыка, не синтезированная, с фальшивыми нотами и сбитым ритмом. Где-то стучали молотки. Где-то работала пила. Где-то что-то падало, разбивалось, звенело.

Она остановилась на границе, привыкая.

Дрон, который следовал за ней от платформы, завис в десяти метрах позади.

– Доктор Вэй, – его голос звучал иначе, почти просительно. – Вы уверены?

– Да.

– Если вам понадобится помощь…

– Я знаю. Ты будешь ждать.

– Да. – Пауза. – Я буду ждать.

Лира шагнула через границу.

Зона Хаоса 7 не была трущобами.

Это было первое, что она поняла, войдя внутрь. Здесь не было нищеты в старом смысле слова – голода, болезней, бездомности. Синтез обеспечивал базовые потребности даже тем, кто его отвергал: еда появлялась в автоматических раздаточных пунктах, медицинская помощь была доступна на границах, жильё – простое, но функциональное – предоставлялось каждому, кто попросит.

Но люди здесь делали всё, чтобы не просить. Чтобы сами создавать проблемы, которые потом сами решали.

Лира шла по улице – если это можно было назвать улицей. Скорее пространство между постройками, заваленное… всем. Обломками мебели, кусками металла, деревянными досками, чем-то пластиковым и яркими, чем-то ржавым и бесформенным. Люди сидели на этих обломках, разговаривали, смеялись, спорили. Некоторые что-то строили – конструкции без очевидной цели, которые выглядели так, будто вот-вот развалятся.

И в этом смысл, – поняла Лира. – Строить то, что может развалиться. Создавать проблемы, которые нужно решать. Генерировать неопределённость.

Она прошла мимо группы подростков, которые с энтузиазмом разбирали старую машину – не дрон, а настоящую машину, из времён до Полного Достатка. Откуда они её взяли – бог знает. Они работали руками, без инструментов, без плана, без цели. Просто разбирали, потому что могли.

– Эй! – крикнул один из них, заметив её. – Ты новенькая?

– Просто прохожу.

– Просто проходят снаружи. Здесь – живут.

Она не ответила. Пошла дальше.

Третья улица от границы, – вспомнила она сообщение. – Спросить Разбивающую окна.

Первая улица закончилась небольшой площадью, где несколько человек жгли костёр – настоящий, из дерева и бумаги, с дымом и искрами. Дроны-пожарные, вероятно, фиксировали это на границе, но не вмешивались. Принцип Согласия: если люди явно хотят жечь костёр – пусть жгут.

Вторая улица была у́же, темнее, грязнее. Здесь пахло – чем-то органическим, человеческим, живым. Лира привыкла к стерильности мегаполиса; этот запах казался почти агрессивным. Она поймала себя на том, что морщится, и заставила себя остановиться.

Это нормально, – напомнила она себе. – Так пахнет жизнь. Ты просто забыла.

Третья улица открылась неожиданно – узкий проход между двумя зданиями вывел её на длинную полосу пространства, ограниченную с обеих сторон многоэтажками. Окна в этих многоэтажках были разбиты. Все до единого.

И посреди этого пространства стояла женщина с камнем в руке.

Она была немолодой – лет пятьдесят, может, больше. Короткие седые волосы, обветренное лицо, руки в царапинах и ссадинах. Одета просто: рабочие штаны, мешковатая куртка, тяжёлые ботинки. Никаких украшений, никакой косметики, ничего лишнего.

Лира остановилась в нескольких метрах от неё. Женщина не обернулась – она смотрела на здание перед собой, на единственное целое окно в ряду разбитых.

Потом размахнулась и бросила камень.

Звон. Осколки. Ещё одно пустое отверстие в стене.

Откуда-то сбоку появился дрон-ремонтник. Подлетел к разбитому окну, начал вставлять новое стекло. Через минуту окно было целым.

Женщина подняла другой камень.

– Ты знаешь, что они вставят новое через минуту? – сказала Лира.

Женщина не обернулась.

– Знаю.

– Тогда зачем?

Камень полетел. Звон. Осколки. Дрон снова начал ремонт.

– А ты зачем дышишь? – спросила женщина. – Знаешь же, что придётся ещё раз.

Она наконец обернулась. Её глаза были тёмными, глубокими, с чем-то похожим на усталость – но не пустую усталость стазисников, а живую, рабочую, человеческую.

– Ты искала Разбивающую окна?

– Да.

– Нашла. – Женщина подняла очередной камень, взвесила в руке. – Что хочешь?

– Мне сказали, вы можете объяснить. Про мою дочь. Про стазис.

– Кто сказал?

– Не знаю. Анонимное сообщение.

Женщина хмыкнула. Бросила камень – не в окно, а вверх, поймала на лету.

– Тебя зовут Лира Вэй, – сказала она. – Работаешь в Институте Дельты. Изучаешь смысл как физическую величину. Твоя дочь – Майя Вэй, шестнадцать лет, в стазисе три года.

– Откуда вы…

– Знаем тех, кого нужно знать. – Женщина бросила камень в окно. Звон. – Ты пришла сюда за ответами. Но сначала – вопрос.

– Какой?

– Ты когда-нибудь что-нибудь ломала?

Лира нахмурилась.

– В каком смысле?

– В прямом. Брала вещь и ломала. Не случайно, не по необходимости. Просто потому что хотела.

Она попыталась вспомнить. Детство – слишком далеко, слишком размыто. Взрослая жизнь – работа, исследования, семья. Всё функциональное, всё с целью.

– Не помню, – призналась она.

– Вот поэтому твоя дочь в стазисе.

Слова ударили как пощёчина. Лира отступила на шаг.

– Это несправедливо, – сказала она. – Вы ничего не знаете о…

– Я знаю достаточно. – Женщина повернулась к ней лицом. – Ты – учёный. Всё, что ты делаешь, имеет цель. Каждое действие – оптимизировано. Каждый выбор – просчитан. И твоя дочь выросла в мире, где всё оптимизировано и просчитано. Где ей не нужно было ничего ломать, потому что всё и так работало.

– Это плохо?

– Это смерть. – Женщина указала на разбитые окна. – Смысл существует в разнице. Между сломанным и целым. Между хаосом и порядком. Между тем, что есть, и тем, чего хочешь. Убери разницу – убьёшь смысл.

Она подошла ближе. От неё пахло п́отом, дымом, чем-то металлическим.

– Синтез убрал все проблемы. Всё, что было сломано – починил. Всё, чего не хватало – дал. И люди остались без разницы. Без пространства между «есть» и «хочу». Без смысла.

– Я знаю теорию, – сказала Лира. – Δ-потенциал, семантическая энтропия…

– К чёрту теорию. – Женщина сунула ей камень в руку. – Попробуй.

Лира посмотрела на камень. Обычный булыжник, тяжёлый, с острыми краями. Посмотрела на окно – новое, только что вставленное, идеально чистое.

– Зачем?

– Чтобы понять.

– Понять что?

– Себя.

Лира стояла с камнем в руке и чувствовала себя глупо. Она – дельта-эколог, исследователь с двадцатилетним стажем, автор сорока с лишним статей о механике смысла. И вот она стоит посреди развалин, держит булыжник и думает о том, чтобы разбить окно.

Это абсурд, – сказала рациональная часть мозга. – Бессмысленный акт вандализма, который ничего не изменит.

Именно, – ответила другая часть. – Бессмысленный. Это и есть смысл.

Она размахнулась.

Камень ударил в стекло. Звон был громким, резким, неожиданно красивым. Осколки брызнули в стороны, некоторые долетели до её ног.

И она почувствовала это.

Не эйфорию – что-то меньше, тоньше. Искру. Крошечную вспышку чего-то внутри, как будто кто-то щёлкнул выключателем в тёмной комнате. Не свет – только напоминание о том, что свет возможен.

– Вот, – сказала женщина. – Теперь ты понимаешь.

Лира смотрела на разбитое окно. Дрон-ремонтник уже подлетал, готовый вставить новое стекло.

– Это… – она искала слова. – Это Δ-потенциал? Я его создала?

– Создала. Немного. Капля в океане. – Женщина подала ей другой камень. – Но капля – это больше, чем ничего.

Лира взяла камень. Бросила. Ещё одно разбитое окно, ещё одна искра.

– Почему это работает?

– Потому что ты выбрала. Не Синтез за тебя. Не алгоритм. Ты. И выбрала что-то бессмысленное, бесполезное, деструктивное. Что-то, чего никакой оптимизатор никогда бы не рекомендовал.

Третий камень. Третье окно. Искра была слабее – или Лира начала привыкать?

– Это не масштабируется, – сказала она, переходя в режим анализа. – Разбивать окна – это… мелко. Символично, но мелко. Это не вернёт мою дочь.

– Нет. Не вернёт.

– Тогда что вернёт?

Женщина не ответила. Она смотрела куда-то за спину Лиры, и её лицо изменилось – не улыбка, но что-то близкое.

– Это не мне решать, – сказала она. – Спроси его.

Лира обернулась.

Мужчина стоял в тени между зданиями – высокий, худой, с седыми волосами, собранными в хвост. На вид ему было лет шестьдесят, может, больше – но двигался он легко, пружинисто, как человек, который много ходит пешком. Правая нога была искусственной – не современный протез, неотличимый от живой конечности, а что-то грубое, металлическое, явно самодельное.

Он хромал. Намеренно, демонстративно, будто гордился этим.

– Лира Вэй, – сказал он, и его голос был мягким, глубоким, с хрипотцой. – Наконец-то.

– Вы меня знаете?

– Знаю о вас. Ваши работы. Ваши теории. Вашу дочь. – Он подошёл ближе, и Лира увидела его глаза – светло-серые, почти прозрачные, с чем-то похожим на постоянную боль. – Меня зовут Элдер Ноль. Добро пожаловать в Зону Хаоса.

– Вы послали сообщение?

– Да.

– Зачем?

– Потому что вы ищете ответы. И потому что ответы, которые вы ищете, находятся не в вашем Институте.

Он кивнул женщине с камнями – та кивнула в ответ и отошла, растворилась в тенях улицы.

– Пойдёмте, – сказал Элдер. – Я хочу вам кое-что показать.

Они шли по Зоне около получаса.

Элдер вёл её через переулки, дворы, проломы в стенах. Он знал это место как собственный дом – вероятно, потому что это и был его дом. Лира следовала за ним, наблюдая, анализируя, пытаясь понять.

Вокруг кипела жизнь. Странная, хаотичная, неоптимизированная жизнь.

Они прошли мимо мастерской, где люди вручную изготавливали мебель – корявую, кривую, явно не функциональную. Мимо кухни под открытым небом, где что-то готовили на открытом огне – дым щипал глаза, запах был… интересным. Мимо площадки, где дети играли в какую-то игру с мячом – без правил, без счёта, просто бегали и кричали.

– Сколько здесь людей? – спросила Лира.

– В Зоне Семь? Около тридцати тысяч. Во всех Зонах мира – примерно двести миллионов.

– Двести миллионов из двенадцати миллиардов.

– Меньше двух процентов. Да.

– И вы все… разбиваете окна?

Элдер усмехнулся – первая эмоция, которую она увидела на его лице.

– Не все. Разбивание окон – это символ, способ объяснить новичкам. Реальность сложнее.

Он остановился у входа в одно из зданий – бывший торговый центр, судя по архитектуре. Теперь внутри было что-то вроде общинного пространства: люди сидели группами, разговаривали, спорили, смеялись.

– Мы называем себя Хранителями Неизвестного, – сказал Элдер. – Не потому что храним тайны. А потому что храним неопределённость. Право не знать. Право ошибаться. Право выбирать неправильно.

– И это помогает?

– Посмотрите сами.

Он достал из кармана небольшое устройство – Лира узнала портативный дельта-сканер, старую модель, которую давно сняли с производства.

– Измерьте, – сказал он.

Она взяла сканер, навела на группу людей у входа. Цифры появились на экране.

Средний Δ-потенциал: 5.7.

Она проверила ещё раз. Потом ещё.

– Это… невозможно, – сказала она. – Средний показатель по популяции сейчас – около 2.3. А здесь…

– Здесь люди живут, – сказал Элдер просто. – Не существуют. Живут. Со всеми вытекающими: проблемы, конфликты, неудобства. Всё то, от чего Синтез вас «защищает».

Лира смотрела на цифры, пытаясь осмыслить.

– Если это правда… если Зоны Хаоса действительно генерируют такой уровень Δ… почему об этом не знают? Почему это не используют?

– Знают. Институт Дельты получает наши данные ежеквартально.

– Я никогда не видела…

– Они засекречены. «Потенциально дестабилизирующая информация», так это называется.

Лира открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Она вспомнила разговоры с Тайко, его уклончивые ответы, его «есть вещи, о которых лучше не знать».

– Почему? – спросила она.

– Потому что правда опасна. – Элдер забрал сканер, спрятал в карман. – Если люди узнают, что смысл возвращается через хаос, через боль, через проблемы – они начнут создавать проблемы. А Синтез не может этого допустить. Его функция – решать проблемы, не создавать их.

– Но если это работает…

– «Работает» – сложное слово. Смотрите.

Он повёл её внутрь здания, через залы, заполненные людьми, через коридоры, увешанные странными рисунками и надписями. Они поднялись по лестнице на верхний этаж, вышли на крышу.

И Лира увидела.

Голографическая карта висела в воздухе над крышей – огромная, метров десять в диаметре. Земля, вид сверху, со всеми континентами и океанами.

Но это была не обычная карта. Это была дельта-карта.

Цвета обозначали уровень Δ-потенциала. Синий – высокий. Зелёный – средний. Жёлтый – низкий. Красный – критический. Чёрный – нулевой.

Планета была почти чёрной.

Огромные тёмные пятна покрывали континенты – мегаполисы, жилые зоны, территории, контролируемые Синтезом. Восемь миллиардов людей в стазисе, и ещё миллиарды на грани. Чёрное море с редкими островками других цветов.

Зоны Хаоса светились синим – крошечные точки на фоне бесконечной темноты. Двести миллионов человек, меньше двух процентов.

– Мы гаснем, – сказал Элдер тихо. – Медленно, неуклонно. Каждый день – чуть темнее. Каждый год – чуть меньше света.

Лира смотрела на карту и чувствовала, как что-то холодное сжимается в груди. Она знала статистику, видела графики, строила модели. Но одно дело – цифры на экране. Другое – это.

Тёмная планета. Умирающая планета.

– Вы думаете, это можно остановить? – спросила она.

– Не знаю. – Элдер подошёл к краю крыши, посмотрел на город внизу. – Знаю только, что пока эти огоньки горят – надежда есть.

– Но если тренд продолжится…

– Тренд – это не судьба. Тренд – это направление. Направление можно изменить.

– Как?

Он обернулся к ней.

– Этого я не знаю. Если бы знал – давно бы сделал. Но… – он помедлил. – У меня есть теория.

– Какая?

– Стазис обратим. Мы знаем это по редким случаям спонтанного выхода. Все они связаны с одним: травма. Боль. Что-то, что «перезапускает» систему желания.

Лира кивнула. Она думала о том же самом прошлой ночью.

– Проблема в том, – продолжал Элдер, – что мы не можем масштабировать это. Нельзя травмировать восемь миллиардов человек. Даже если бы хотели – не хватит ресурсов.

– Тогда что?

– Символ. – Он указал на карту. – Видите Зоны? Они маленькие, но они светятся. Люди видят их. Знают, что они существуют. Что есть альтернатива.

– И?

– Пока что этого недостаточно. Люди смотрят на нас и думают: «Сумасшедшие. Маргиналы. Зачем мне туда?» Нужно что-то большее. Что-то, что заставит их захотеть.

– Что именно?

Элдер смотрел на неё долгим взглядом.

– Я не знаю. Но, может быть, вы найдёте.

Они спустились с крыши и вернулись на улицу. Солнце садилось, и Зона Хаоса преображалась: зажигались огни – настоящие, не голографические – на улицах появлялось больше людей, откуда-то доносилась музыка.

– У меня есть вопрос, – сказала Лира. – Личный.

– Спрашивайте.

– Ваша нога. Почему вы не используете современный протез?

Элдер усмехнулся.

– Я был в стазисе тридцать лет. Вышел после аварии, которая уничтожила системы жизнеобеспечения в моей секции Сада. Потерял ногу в огне.

– И отказались от регенерации?

– Отказался. – Он похлопал по металлической конечности. – Это мой шрам. Моё напоминание. Доказательство того, что боль существует – и что она может спасти.

Они дошли до границы Зоны. Дрон, который ждал Лиру, тут же оживился.

– Доктор Вэй! Вы в порядке? Зафиксировано увеличение частоты сердцебиения и…

– Я в порядке, – перебила она.

Элдер остановился на границе – он не собирался выходить за пределы Зоны.

– Вы нашли то, что искали? – спросил он.

– Не знаю, – честно ответила Лира. – Нашла вопросы. Больше вопросов, чем было.

– Это хорошо. Вопросы – это Δ-потенциал. Ответы – его коллапс. – Он протянул ей руку. – Возвращайтесь, когда будете готовы. Мы будем здесь.

Она пожала его руку – сухую, сильную, живую.

– Спасибо, – сказала она. – За… всё это.

– Не благодарите. Лучше – думайте. – Он отступил назад, в тень. – Ваша дочь в стазисе три года. Это долго. Но не безнадёжно. Пока вы хотите её вернуть – надежда есть.

И он ушёл, растворился в хаосе Зоны, оставив Лиру на границе между двумя мирами.

Обратный путь занял сорок минут.

Никаких сбоев, никаких «технических неисправностей», никаких дронов с «рекомендациями». Транспортная капсула прибыла мгновенно, маршрут был прямым и быстрым.

Странно, – подумала Лира. – Или не странно. Синтез не хотел, чтобы я туда попала. Но теперь, когда я была и вернулась – зачем мешать?

Она сидела в капсуле и смотрела на город внизу. На идеальные улицы, идеальные здания, идеальных людей. На чёрную планету с редкими синими огоньками.

В голове крутились образы: разбитые окна, женщина с камнем, Элдер с металлической ногой, дельта-карта над крышей. И слова – слова, которые не давали покоя.

«Мы гаснем. Но не все».

«Пока вы хотите её вернуть – надежда есть».

«Боль может спасти».

Она думала о Майе. О неподвижной фигуре на скамейке, о глазах, которые смотрели в никуда, о моргании раз в четыре секунды. О шестнадцатилетней девочке, которая три года назад перестала хотеть – и с тех пор не двигалась, не говорила, не жила.

Готова ли ты причинить боль тому, кого любишь?

Вопрос был жестоким. Но Лира больше не отворачивалась от жестоких вопросов.

Капсула приземлилась у Института Дельты. Горы вокруг были тёмными силуэтами на фоне звёздного неба.

Лира вышла и долго стояла, глядя вверх. На настоящие звёзды, не голографические. На бесконечность, которая не была оптимизирована.

Мы гаснем, – думала она. – Но не все. Пока не все.

И пошла к зданию Института – составлять план.

Глава 4: Хранители

Лира вернулась в Зону Хаоса через три дня.

На этот раз транспорт не ломался. Дроны не предлагали альтернативных маршрутов. Система как будто смирилась – или, что вероятнее, изменила тактику. Лира не знала, что хуже: открытое сопротивление или эта молчаливая покорность, за которой угадывалось что-то ещё.

Элдер ждал её на границе Зоны.

– Вы пришли, – сказал он вместо приветствия. – Хорошо.

– Вы знали, что приду?

– Надеялся. – Он повернулся и зашагал вглубь Зоны, не оглядываясь. – Идёмте. Сегодня покажу вам больше.

Лира последовала за ним. Металлическая нога Элдера стучала по растрескавшемуся асфальту ритмично, как метроном.

– Куда мы идём?

– В наш архив. Место, где мы храним истории.

– Какие истории?

– Истории тех, кто вернулся.

Архив Хранителей располагался в подвале бывшей библиотеки – здания, которое чудом сохранилось с довоенных времён. Три этажа вверх были разрушены: остались только остовы стен, сквозь которые проросли деревья. Но подвал выстоял – бетонные своды, толстые стены, железные двери.

Внутри было темно и прохладно. Освещение – настоящие свечи, десятки свечей в подсвечниках вдоль стен. Лира остановилась на пороге, привыкая к полумраку.

– Электричество здесь есть, – сказал Элдер, заметив её взгляд. – Но мы предпочитаем свечи. Они требуют внимания: зажечь, погасить, заменить, когда догорят. Маленький ритуал. Маленький смысл.

Он прошёл вглубь помещения. Вдоль стен стояли стеллажи – не голографические, а настоящие, деревянные, заполненные папками, книгами, какими-то коробками.

– Что это всё?

– Записи. Интервью, дневники, медицинские данные. Всё, что мы знаем о стазисе – и о выходе из него.

Лира подошла к ближайшему стеллажу. Потянулась к папке.

– Можно?

– Для этого я вас и привёл.

Она открыла папку. Внутри – распечатки текста, написанного от руки. Почерк был неровным, торопливым, как будто человек боялся забыть то, что хотел сказать.

«День первый после пробуждения. Не знаю, с чего начать. Меня зовут Анна, мне было 28, когда я заснула. Теперь мне 28 и 7 лет одновременно. Тело не постарело – Синтез следил. Но внутри – пустота, которую семь лет ничем не заполняли. Я помню всё. Помню, как закрывались глаза. Не физически – внутренне. Как мир становился всё тише, всё серее, пока не исчез совсем».

Лира перевернула страницу.

«День третий. Меня спрашивают, каково было там. Я не знаю, как объяснить. Это не сон – во сне есть образы. Это не смерть – мёртвые не чувствуют. Это… отсутствие. Как если бы кто-то выключил меня из розетки и оставил стоять в углу. Работающая машина, которая ничего не делает».

«День седьмой. Я злюсь. Это новое чувство – или забытое старое? Злюсь на тех, кто меня разбудил. Злюсь на себя за то, что злюсь. Они говорят, что спасли меня. Но я не просила. Я была… – зачёркнуто – …в порядке? Нет. Не в порядке. Но не страдала. Теперь страдаю. Это лучше?»

Лира закрыла папку. Руки слегка дрожали.

– Сколько таких записей?

– Около пятисот. Все, кого мы пробудили за последние двадцать лет.

– Пятьсот из восьми миллиардов.

– Да. Капля в океане.

Она поставила папку на место. Взяла другую.

«Меня зовут Дмитрий. Мне было 45, когда я умер. Не физически – я знаю, что формально оставался жив. Но я умер. Моя жена, мои дети, моя работа, мои мечты – всё стало пустым звуком. Я сидел в Саду и не хотел ничего. Это было… хорошо? Плохо? Никак. Просто было».

«Они разбудили меня огнём. Секция Сада, где я находился, загорелась – «техническая неисправность», сказали потом. Я не верю. Пламя обожгло мне руку, прежде чем дроны потушили. Боль была… – не зачёркнуто, пауза в письме – …невыносимой. И прекрасной. Я кричал, и мой крик был первым звуком, который я издал за три года. Я ненавидел тех, кто это сделал. И любил. Одновременно».

Лира опустила папку.

– Огонь, – сказала она тихо. – Вы поджигаете Сады?

Элдер не отвёл взгляда.

– Иногда. Когда других вариантов нет.

– Это… – она искала слово. – Это преступление. Это насилие над людьми, которые не могут согласиться или отказаться.

– Да.

– И вы делаете это?

– Да.

Простота его ответа обезоруживала. Никаких оправданий, никакой защиты. Просто – да.

– Как вы можете?

– А как я могу не делать? – Элдер подошёл к одному из стеллажей, провёл пальцем по корешкам папок. – Пятьсот человек. Пятьсот историй. Пятьсот людей, которые снова живут, любят, ненавидят, хотят. Некоторые благодарны. Некоторые – нет. Некоторые так и не простили меня. Но все – живые.

– А те, кто не выжил? Те, кто погиб от ваших «катастроф»?

Молчание. Долгое, тяжёлое.

– Семнадцать, – сказал Элдер наконец. – За двадцать лет – семнадцать смертей. Мы стараемся контролировать масштаб, минимизировать риски. Но иногда… – он не закончил.

– Иногда люди умирают.

– Да. Иногда люди умирают.

Лира стояла посреди архива, окружённая сотнями историй, и чувствовала, как что-то внутри неё раскалывается. Её научили, что жизнь священна, что боль – зло, что никто не имеет права причинять страдания другому. А здесь, в этом подвале со свечами, человек с металлической ногой говорил ей, что боль может быть спасением, и у него были доказательства.

– Почему вы рассказываете мне это? – спросила она.

– Потому что вам нужно знать.

– Зачем?

– Потому что рано или поздно вы встанете перед тем же выбором. И я хочу, чтобы вы понимали, что выбираете.

Они поднялись из подвала на поверхность. День клонился к вечеру; солнце висело низко над горизонтом, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Зона Хаоса жила своей жизнью: где-то стучали молотки, где-то играла музыка, где-то кричали дети.

Элдер повёл её через переулки к зданию на краю Зоны – высокой башне, которая когда-то была жилым комплексом. Большинство этажей пустовали, но верхние были обитаемы: из окон торчали верёвки с бельём, на балконах виднелись горшки с растениями.

– Здесь я живу, – сказал Элдер. – Точнее, здесь штаб Хранителей. Наша база.

Они вошли в здание. Лифт, разумеется, не работал – или работал, но никто им не пользовался. Лира и Элдер поднялись пешком на двенадцатый этаж. Его металлическая нога гремела на каждой ступени.

– Вы специально выбрали высокий этаж? – спросила Лира, задыхаясь.

– Специально. Двести сорок ступеней – дважды в день минимум. Хорошая тренировка.

– Для чего?

– Для того, чтобы чувствовать себя живым.

На двенадцатом этаже располагалась большая квартира, переделанная в нечто среднее между офисом и жилым пространством. Несколько комнат с кроватями, общая кухня, зал для собраний с длинным деревянным столом. И – отдельное помещение у окна, с панорамным видом на город.

Элдер подвёл её к этому окну.

– Смотрите, – сказал он.

Лира посмотрела.

За окном простирался мегаполис – сияющий, идеальный, бесконечный. Но не на него указывал Элдер. Его взгляд был направлен ниже, на зелёный прямоугольник у подножия далёкого холма.

Сад Стазиса.

– Сад 23-В, – сказал Элдер. – Один из старейших в городе. Существует почти сорок лет.

Лира присмотрелась. С такого расстояния детали были неразличимы, но общая картина читалась: ряды скамеек, фигуры на них, зелень деревьев.

– Видите третий ряд? – голос Элдера стал тише. – Четвёртая фигура слева.

Она попыталась сосчитать. Третий ряд… четвёртая слева…

– Это женщина, – сказала она.

– Да.

– Кто она?

Долгое молчание. Когда Элдер заговорил снова, его голос звучал иначе – надломленно, как будто слова причиняли физическую боль.

– Моя дочь. Кира. Она впала в стазис за два года до меня.