Вячеслав Гот
Если бы ты знал

Пролог. Тот самый день, когда всё изменилось

Есть звуки, которые навсегда врезаются в память. Не грохот, не крик – а тишина. Та самая, что наступает после. Гулкая, тягучая, как смола. Она затекает в уши, в виски, в каждую клетку, пока ты не понимаешь: это тишина не снаружи. Она теперь внутри тебя.

Я стояла на краю, в буквальном смысле этого слова. Асфальт под ногами был холодным даже сквозь подошву кроссовок, хотя всего час назад палило солнце. Сейчас его словно и не было. Мир сузился до размеров этого двора, до белой линии разметки, до разбитого стекла, которое искрилось под фонарём, как чьи-то рассыпанные слёзы.

Я не чувствовала ничего. Ни страха, ни боли, ни даже холода. Только странную, леденящую пустоту в груди. Как будто кто-то взял и аккуратно вынул оттуда всё, что делало меня мной: смех, надежды, злость на маму за утренние нотации, досаду на несделанное домашнее задание по литературе. Всё. Осталась только оболочка. И этот звук.

Нет, не звук. Его отсутствие.

Потом начались крики. Приехали машины с мигающими синими глазами. Кто-то накинул мне на плечи одеяло, от которого пахло больницей. Ко мне подходили, что-то спрашивали, их губы двигались, но я слышала только то самое внутреннее молчание. Оно было громче всего.

Я посмотрела на свои руки. Они были чистые. Совершенно чистые. И это было самым ужасным. Потому что где-то там, за спиной, мир был перепачкан в алый. А мои руки – нет.

Тогда я дала себе обещание. Всего одно. Никто его не услышал, потому что я произнесла его мысленно, в такт стуку собственного, слишком громкого сердца.

Я никогда никому не позволю подойти так близко. Никогда.

Это было моей новой правдой. Моим законом. Единственным, что у меня осталось.

Я и подумать не могла, что есть кое-кто, кто знает, как звучит та тишина. Кто чувствует её запах. Кто различает её оттенки в глазах случайного прохожего.

И что однажды, в новой школе, в новой жизни, которая должна была стать побегом, я встречу его взгляд. Взгляд человека, который знает. Который видит не чистые руки, а тот самый день.

День, когда всё изменилось.

И который, кажется, готов разбить моё молчание вдребезги.

Глава 1. Первый день в новой реальности

Новая реальность пахла свежей краской и чужим стрессом.

Аромат был густой, липкий, витал в воздухе коридора «Лицея №3 имени какого-то забытого академика», смешиваясь с запахом дешёвого парфюма, школьной столовой и пыли на давно не мытых батареях. Я вдохнула этот коктейль, сжав ремень рюкзака так, что костяшки пальцев побелели. Здесь всё было другим. И это была единственная цель.

«Начинай с чистого листа», – сказала мама утром, избегая моего взгляда. Её пальцы нервно перебирали ручку её сумки. Мы стояли на пороге нашей новой, съёмной двушки на окраине города, ещё пахнущей хлоркой и одиночеством. «Просто будь… обычной. Никаких лишних разговоров. Учись. Возвращайся домой».

Обычной. Как будто это было что-то, что можно надеть, как этот новый, безликий серый свитер, купленный в гипермаркете. Как будто прошлое – это просто грязь на подошве, которую можно стереть о коврик.

Я толкнула тяжелую дверь с матовым стеклом, и волна звука накрыла меня с головой. Здесь не было той давящей, музейной тишины моей старой гимназии. Здесь грохотало. Смех, перекрикивания, скрип кроссовок по линолеуму, хлопанье металлических дверок шкафчиков. Движение было хаотичным, почти агрессивным. Я прижалась к стене, давая потоку из косух, рваных джинсов и ярких рюкзаков обтекать меня, как камень. Я была этим камнем. Невидимым, немым, чужим.

Мой взгляд скользнул по лицам. Никаких знакомых черт. Только чужие глаза, быстрые, оценивающие, скользящие по мне и тут же отскакивающие – ничего интересного. Отлично. Именно так, как надо.

Кабинет директора оказался островком наигранного спокойствия. Запах старой бумаги и лакового дерева. Директор, сухопарый мужчина с усталыми глазами за очками, пробежался взглядом по моим документам. Взгляд задержался на справке о переводе. На причине: «по семейным обстоятельствам». Он не спросил. Просто кивнул.

– Кириллова Алиса, так? Принята в десятый «Б», социально-экономический профиль. Классный руководитель – Маргарита Витальевна. Постарайтесь влиться в коллектив. У нас хорошая школа. – Его голос был ровным, отработанным, как текст на табличке «Добро пожаловать».

Он протянул мне ключ от шкафчика и бумажку с расписанием. Мои новые координаты в этой вселенной. Я взяла их, произнеся беззвучное «спасибо». Голос не дрогнул. Он звучал плоским, чужим даже для меня самой.

Маргарита Витальевна, женщина с добрым, но озабоченным лицом и вечным пятном мела на блузке, встретила меня у кабинета 304. Её взгляд был мягче, в нём мелькнуло что-то похожее на жалость. Это было хуже, чем равнодушие директора.

– Не волнуйся, Алиса, – сказала она, приоткрывая дверь в гулкий ад. – Ребята у нас хорошие. Познакомишься. Саша, – она обратилась к высокой девушке с аккуратным хвостом у первой парты, – это Алиса, новая. Поможешь ей сориентироваться, пожалуйста?

Саша улыбнулась. Улыбка была яркой, безупречной, как из рекламы зубной пасты. – Конечно, Маргарита Витальевна! Привет, Алиса, проходи.

Меня провели к свободной парте у окна, в конце ряда. Идеальное место. Можно видеть всех, оставаясь на периферии. Я опустила рюкзак, чувствуя на себе десятки взглядов. Быстрых, любопытных. Они сканировали мой вид, прикидывали «стоимость» кроссовок, «крутость» рюкзака. Я видела, как шепчутся несколько девушек в третьем ряду. Одна из них кивнула в мою сторону. Я опустила глаза в учебник, который лежал на столе предыдущего ученика. На полях кто-то вывел чернильной ручкой: «Скорее бы это всё закончилось».

Я мысленно подписалась под каждым словом.

Урок истории стал фоном, белым шумом. Голос учительницы, монотонный, как стук капель, рассказывал о причинах Первой мировой войны. Я смотрела в окно. Небо было серым, бетонным, того же оттенка, что и стены школы. Таким же должно было быть и моё сознание. Серым, плоским, без выступов и впадин, за которые могло бы зацепиться чужое внимание.

На перемене Саша, моя «наставница», подошла с группой подруг. Они были похожи на стайку ярких, шумных птиц.

– Так ты из Питера? Круто! А почему перевелась? Семейные обстоятельства – это как? Родители развелись? – сыпались вопросы. Их глаза блестели неподдельным, ненасытным любопытством.

– Да, – ответила я на первый вопрос. На остальные – лишь легкое движение плеч, полуулыбка, которая ничего не означала. «Серая мышка», – прочитала я через минуту в их взглядах. Интерес угас. Они заговорили о предстоящей вечеринке у кого-то на даче, о новом тренде в тиктоке. Я стала невидимкой. Часть интерьера. Миссия выполнена.

Я думала, что так будет всегда. Что я смогу пронести этот щит из тишины и безразличия через весь год, через всю оставшуюся жизнь, если потребуется.

Я ошиблась.

Всё изменилось после четвертого урока. Нужно было найти кабинет химии, который, согласно схеме, находился в старом крыле. Я свернула не в ту дверь и оказалась в почти безлюдном коридоре, ведущем к спортзалу. Здесь было тише, пахло потом и старым деревом. Я уже хотела развернуться, как вдруг услышала голоса из-за угла. Грубые, насмешливые.

– Ну что, гений, опять всё сам? Давай, делись домашкой, а то мало ли…

Я замерла, прижавшись к холодным кафельным стенам. Не хотела быть свидетельницей, не хотела вовлекаться. Но ноги не слушались.

Из-за угла вышли трое. Двое, по виду – старшеклассники, с вызывающими позами и хищными ухмылками, буквально зажимали третьего у шкафчиков. Тот, кого прижали, стоял ко мне спиной. Я видела только его сгорбленные плечи в тёмной, потрёпанной куртке и сжатые в кулаки руки с белыми костяшками.

– Я сказал, отстаньте, – прозвучал голос. Низкий, сдавленный, но с каким-то странным, металлическим отзвуком внутри. В нём не было страха. Была ярость. Голая, сдерживаемая силой воли.

– Ой, как он нам сказал! – передразнил один из нападавших, и его приятель грубо толкнул парня в куртке плечом.

Моё сердце вдруг забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Не от страха за него. От этого звука. От этой сцены. Она была другим, кривым зеркалом, в котором вдруг отразилось что-то, о чём я пыталась не думать. Тот же самый запах агрессии. Та же беспомощность. Только роли… роли были иными.

Я должна была уйти. Просто развернуться и уйти. Это не моё дело. Мой закон: не подпускать близко, не ввязываться.

Но в тот момент парень в куртке резко рванулся, вырвался из кольца и развернулся. И наш взгляды встретились.

Время споткнулось.

У него были глаза цвета грозового неба – тёмно-серые, почти стальные, с едва уловимыми всполохами синевы где-то в глубине. Но дело было не в цвете. Дело было в том, что в них было. В них не было ни капли смущения от того, что его застали в такой ситуации. Ни просьбы о помощи. В них было что-то настолько знакомое, что у меня внутри всё сжалось в ледяной ком. Это была ярость, да. Но под ней – тот самый, леденящий лёд. Та самая пустота, которую я видела в зеркале все эти недели. Пустота после того самого дня.

Он смотрел на меня не как на случайную свидетельницу. Он смотрел, будто узнавал. Будто видел не просто новенькую девочку у стены, а что-то ещё. Что-то, что было спрятано у меня внутри.

Один из парней, заметив меня, фыркнул:

– Эй, смотри, у гения появилась группа поддержки. Невеста, что ли?

Парень с глазами грозы даже не посмотрел на обидчика. Он не отрывал взгляда от меня. И в этом взгляде было что-то невыносимое. Знание. Слишком глубокое знание.

Потом его губы, тонкие, сжатые в жёсткую нить, дрогнули. Не в улыбку. Ни в коем случае. Это было что-то другое. Горькое, искривлённое понимание.

– Видишь? – тихо, но отчётливо сказал он, и казалось, он обращался не к ним, а ко мне. – Ничего не меняется. Крысы всегда сбиваются в стаи.

Его голос, тот самый, с металлическим дном, прорезал воздух, и двое, кажется, на секунду опешили от такой прямой, презрительной ярости. Он использовал эту секунду. Резко дернул плечом, оттолкнул того, что стоял ближе, и шагнул вперёд, направляясь… ко мне.

Он шёл, не сводя с меня глаз. Я не могла пошевелиться, пригвождённая к месту этим взглядом. Он прошёл мимо, так близко, что я почувствовала запах – не парфюма, а просто чистого хлопка, осеннего ветра и чего-то ещё… чего-то холодного и горького, как пепел.

– И не мечтай, – прошептал он, проходя мимо. Слова были едва слышны, но я их уловила. Они упали прямо в ту тишину, что жила во мне. – Здесь не спрятаться. Особенно от себя самой.

И он ушёл, оставив меня стоять в пустом коридоре под недоуменными, а потом злыми взглядами его обидчиков. Его слова висели в воздухе, как ядовитый газ.

Я обернулась и посмотрела ему вслед. Он шёл, не оглядываясь, его фигура растворялась в полумраке дальнего конца коридора. Но ощущение от того взгляда не проходило. Оно жгло, как клеймо.

Он знал.

Не факты. Не историю. Он знал это. Ту самую пустоту. То самое молчание после падения.

Мой первый день в новой реальности только что треснул по швам. Чистый лист, на который я так рассчитывала, оказался исписан чужим, угадывающим почерком. И самым ужасным было не то, что этот парень с опасной репутацией видел меня в унизительной ситуации. Самым ужасным было то, что, глядя в его глаза грозового неба, я с абсолютной, леденящей душу ясностью поняла:

Он видел не новенькую Алису из 10 «Б».

Он видел ту, что стоит на краю, в тот самый день, когда всё изменилось.

И теперь, что бы я ни делала, куда бы ни пошла, он был живым напоминанием. Он был тем, кто знал мой самый страшный секрет, даже не зная его деталей.

Новая реальность только что обрела форму, цвет и имя. И это имя было полно угрозы.

Глава 2. Тени вместо лиц

После той встречи в коридоре школа превратилась в поле, напичканное невидимыми минами. Каждый поворот, каждый дверной проём таил в себе угрозу – не столкнуться ли с ним снова. С этим парнем, чьи глаза видели слишком много. Я старалась держаться на виду, в потоке людей, где можно раствориться, но парадоксальным образом теперь именно в толпе я чувствовала себя наиболее уязвимо. Каждый чужой взгляд, случайно скользнувший по мне, казался теперь потенциально оценивающим, знающим.

Его звали Лев. Лев Орлов. Это я узнала от Саши на следующей же перемене, когда та, указывая куда-то в сторону окна в коридоре, сказала с лёгким пренебрежением: «Смотри, это Орлов. Держись от него подальше. Говорят, он псих. В прошлом году чуть не убил парня с параллели. Чудом отмазался, остался в школе. С ним вообще никто не связывается».

Я посмотрела. Он стоял один, прислонившись к подоконнику на втором этаже, и смотрел в окно, за пределы школы. Его профиль был резким, словно высеченным из камня, но в позе читалась небрежная, почти хищная грация. Он и правда был словно отделён невидимым барьером от шумящего вокруг потока. Люди обтекали его, давая широкий радиус. Он был тенью, но тенью, от которой все инстинктивно шарахались.

– Почему «псих»? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, из простого любопытства.

Саша пожала плечами, уже теряя интерес к теме:

– Кто его знает. Вечно один, взгляд как у маньяка. С отцом у них проблемы, полиция у них дома частый гость. Вообще тёмная лошадка. Ты только не вздумай с ним заговорить, а то прилипнет. У него репутация.

Тёмная лошадка. С репутацией. Это было как ярлык, как официальная версия. Но я видела то, что было под ярлыком. Видела тот лёд в его глазах. И знала, что репутация – это лишь дымовая завеса для чего-то более сложного и страшного.

С тех пор я стала замечать его повсюду. Вернее, не его – его тень. Он редко появлялся в столовой в общее время, предпочитая приходить позже, когда зал был почти пуст. Он никогда не сидел на задних партах, как это обычно делают «проблемные» ученики, чтобы быть менее заметными. Он садился у окна, всегда один, создавая вокруг себя зону отчуждения. Учителя с ним говорили сдержанно, без привычных одергиваний или шуток. Он был призраком, которого все предпочитали не тревожить.

А я стала охотником за тенями. Моё внимание, которое я так хотела сфокусировать на безликих учебниках и нейтральных стенах, теперь неумолимо выхватывало его. Я ловила себя на том, что ищу его фигуру в толпе на перемене, краем глаза отмечаю, в каком кабинете загорается свет, если он туда заходит. Это было против всех моих правил, против моего обета. Но это было сильнее меня. Он стал магнитом для моей собственной, скрытой тьмы.

Однажды, на уроке литературы, когда мы разбирали «Преступление и наказание», учительница заговорила о муках совести, об отчуждении, о том, как преступление отрезает человека от мира людей. Я смотрела в текст, но буквы расплывались. Я думала не о Раскольникове. Я думала о том, как он, Лев, стоит в пустом коридоре. Один. Всегда один. И мне вдруг с болезненной ясностью пришло в голову: а что, если одиночество – это не его выбор? Что если это приговор? Наказание за что-то, что знает только он? Как у меня.

После урока я задержалась, собирая вещи, когда в классе уже никого не осталось, кроме пары девушек, что-то живо обсуждавших у доски. Я вышла в коридор и увидела его. Он стоял у своего шкафчика, что был в самом конце, в углу, где свет лампы мигал и трещал. Он не копошился с книгами. Он просто стоял, опустив голову, упершись ладонями в металлическую дверцу, словно не мог найти в себе сил её открыть. Его спина, обычно такая прямая и неприступная, сейчас выглядела сломленной. Это была не поза усталости. Это была поза отчаяния. Тихая, беззвучная, но оттого ещё более пугающая.

Я замерла, спрятавшись за углом, сердце колотилось где-то в горле. Мне следовало уйти. Просто развернуться и уйти. Но я не могла. Потому что в этой его спине, в этом немом крике, я увидела самое себя. Я видела те ночи, когда лежала в темноте в новой комнате и смотрела в потолок, чувствуя, как стены съёживаются, давя грузом молчания.

Он вдруг резко выпрямился, оттолкнулся от шкафчика и повернулся. Его взгляд метнулся по коридору и… нашел меня. На этот раз в его глазах не было того узнавания, что было в первый раз. Там была ярость. Голая, животная ярость от того, что его уловили в момент слабости.

– Тебе что, заняться больше нечем, кроме как подглядывать? – его голос прозвучал тихо, но каждое слово было как удар хлыста.

Я попыталась что-то сказать, издать какой-то звук, но горло сжалось. Я лишь покачала головой, чувствуя, как жар стыда заливает щеки. Я нарушила негласное правило. Я вторглась в его территорию отчаяния.

Он сделал шаг в мою сторону. Я инстинктивно отступила.

– Я… я не подглядывала, – наконец выдохнула я. Голос прозвучал слабо, жалко.

– А что это было? Созерцание? – он был уже близко. Теперь я видела всё: тёмные круги под глазами, едва заметный шрам над бровью, тонкую, почти незаметную дрожь в сжатых челюстях. Он пахал тем же – ветром и пеплом. Но сейчас в этот запах вплеталось что-то острое, как адреналин. – Ты думаешь, если будешь смотреть на меня своими испуганными кроличьими глазами, ты поймёшь что-то? Увидишь какую-то тайну?

– Нет, – прошептала я. – Я ничего не хочу видеть.

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно. Это был самый пугающий звук, который я когда-либо слышала.

– Врёшь. Все хотят видеть. Особенно такие, как ты. Пришли сюда «с чистого листа». Думаете, спрячетесь. Но вы же первые, кто тыкает пальцем в чужие шрамы. Вам нужно убедиться, что ваши – не самые ужасные.

Его слова попали прямо в цель. Они разорвали тонкую плёнку моей новой жизни, обнажив гнойник страха и вины, который я так тщательно скрывала. От него. От всех. От себя.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – сказала я, и в голосе впервые прозвучали нотки вызова. Отчаянного, иррационального.

Он наклонился чуть ближе. Теперь наши лица разделяли сантиметры.

– Знаю, – прошептал он, и в его шёпоте была непоколебимая уверенность. – Знаю, как пахнет страх. Знаю, каково это – просыпаться среди ночи от тишины, которая кричит. Знаю, что такое грань, после которой нет пути назад. И вижу это в тебе. Ты ходишь, как по стеклу. Боишься пошевелиться, чтобы не звякнуло. Так ведь?

Меня бросило в дрожь. Он говорил о моей жизни. Он описывал её с пугающей точностью.

– Замолчи, – вырвалось у меня.

– Почему? Правда болит? – он отступил на шаг, его взгляд стал оценивающим, холодным. – Ты не хочешь, чтобы я говорил? А сама всё время смотришь. Ищешь во мне что? Отражение? Подтверждение, что ты не одна такая? Забей. Даже если наши демоны одного поля ягоды, это не делает нас союзниками. Это делает нас опасными друг для друга.

Он повернулся, чтобы уйти. На этот раз я нашла в себе силы окликнуть его.

– Лев.

Он замер, но не обернулся.

– Что?

– А тебе… не страшно? – спросила я, сама не веря, что осмелилась. – Быть всегда одному?

Он обернулся. В его глазах уже не было ярости. Там была та самая, леденящая пустота, которую я узнала в первый день.

– Одиночество – это не самое страшное, Кириллова, – сказал он, и в его голосе прозвучала усталость всей вселенной. – Самое страшное – это когда кто-то подходит слишком близко и видит всё, что ты так тщательно прячешь. Как ты. Так что сделай нам обоим одолжение – перестань смотреть. И живи своей тихой, серой жизнью. Пока можешь.

Он ушёл. Его тень растворилась в полумраке коридора, став частью общей картины – длинного, безликого школьного прохода, где люди были не людьми, а силуэтами, тенями, масками.

Я осталась стоять на месте, прижавшись ладонями к холодной стене. Он был прав. Я искала в нём отражение. И я его нашла. И это было ужасно. Потому что его демоны не просто были похожи на моих. Они, казалось, знали моих по имени. И это знание, это немое признание, между нами, было опаснее любой сплетни, любого открытого конфликта.

С этого момента лица вокруг окончательно потеряли чёткость. Они стали тенями, фоном. В этом мире теперь были только две точки отсчёта: я и он. Острова боли в океане безразличия. И каким-то чудовищным, необъяснимым образом эти острова начали испускать сигналы. Тревожные, негаснущие сигналы бедствия, которые, казалось, только мы двое могли услышать.

Но он не хотел их слышать. Он хотел, чтобы я отступила. А я… я боялась, что уже не могу. Потому что смотреть на его тень стало для меня навязчивой необходимостью. Единственной возможностью убедиться, что моя собственная тень – реальна.

Глава 3. Шёпоты в школьных коридорах

Шёпоты начались на третий день после нашего второго столкновения.

Сначала они были почти неотличимы от общего фонового гула – обрывки фраз, приглушённый смешок, брошенный украдкой взгляд, который быстро отводился, когда я пыталась его поймать. Но постепенно они стали обретать форму, клеймить пространство вокруг меня невидимыми, но чёткими границами.

Я шла к кабинету химии, и две девушки из параллельного класса, проходя мимо, резко замолкали. Одна из них, рыжая, с пренебрежительно приподнятой бровью, бросила на меня оценивающий взгляд – от макушки до кончиков кроссовок – и что-то быстро прошептала подруге. Та фыркнула. Звук был коротким, ядовитым, и он впился мне в спину, даже когда я уже зашла в класс.

На уроке физкультуры, когда мы, разбившись на пары, делали разминку, моя напарница, веснушчатая девчонка из моего же класса, по имени Юля, вдруг спросила, делая вид, что тянет носок:

– Слушай, а это правда, что ты… знакома с Орловым?

Вопрос повис в воздухе, между нами, тяжёлый и неловкий. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– Нет, – ответила я слишком резко. – Почему?

Юля пожала плечами, избегая моего взгляда.

– Да так… видели, как вы разговаривали. В том коридоре, у спортзала. И потом ещё. Говорят, он к тебе подходил. Это… странно. Он обычно ни с кем не общается.

«Говорят». Это слово стало главным в новой школьной симфонии. Оно витало в столовой, где я теперь предпочитала садиться в самом углу, спиной к стене. Оно слышалось из-за дверей туалетной кабинки, когда я замирала, услышав за дверью знакомые голоса. Оно было в быстрых переписках в телефонах, когда на уроке кто-то, поймав мой взгляд, торопливо опускал глаза на экран.

«Говорят, она сама к нему пристаёт».

«Говорят, он её будто знает откуда-то».

«Говорят, у неё тоже не всё чисто в прошлом, раз она с такими связывается».

«Говорят, она просто психичка, вот он её и выделил».

Каждое «говорят» было как маленький нож, сбривающий тонкий слой моей новой, искусственной кожи, под которой была только старая, незаживающая боль. Я пыталась не реагировать. Держать лицо каменной маской, как он. Но внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Я боялась не сплетен самих по себе. Я боялась того, что за ними стояло: пристального внимания. Любопытства. А любопытство могло привести к вопросам. А вопросы – к поискам ответов. К моему прошлому. К тому дню.

Саша, моя номинальная «подруга» и проводник, тоже изменила своё поведение. Её безупречная улыбка стала немного натянутой, а вопросы – более осторожными, будто она боялась напороться на что-то острое.

– Ты просто будь осторожна, слышишь? – сказала она однажды на перемене, отводя меня в сторону под предлогом помочь с конспектом. – С Орловым шутки плохи. У него реально крыша поехала. Недавно… – она оглянулась и понизила голос до шёпота, – его видели, как он ночью возле школы бродил. Один. В дождь. Нормальные так не делают.

Мне хотелось закричать, что «нормальные» – это те, кто шепчется за спиной, строя догадки о чужих жизнях, не зная и сотой доли правды. Но я молчала. Кивала. Делала вид, что принимаю её заботу к сведению.

И сквозь эту завесу шёпотов я продолжала видеть его. Льва. Он, казалось, существовал в параллельной реальности, где все эти разговоры не имели значения. Он был как скала, о которую разбивался любой шёпот. Но иногда я ловила на нём взгляд, когда кто-то слишком явно указывал на него или на меня. Взгляд был не злым. Он был… устало-презрительным. Будто он видел этот спектакль уже тысячу раз и ему смертельно надоели и актёры, и сюжет.

Однажды после уроков я задержалась в библиотеке, пытаясь найти материал для реферата. Библиотека была тихим, забытым богом местом, пахнущим пылью и старой бумагой. Я ушла в самый дальний угол, за стеллажи с архивными подшивками газет. И тут я услышала голоса. Знакомые голоса. Тех двух парней, что прижимали его тогда в коридоре. Они стояли за соседним стеллажом, не подозревая о моём присутствии.

– …просто крышу сносит, ей-богу, – говорил один, тот, что пониже и коренастее. – Теперь эта новенькая, Кириллова, тоже глазки строит. Видал, как она на него таращится?

– Да плевать, – отозвался второй, с сиплым от сигарет голосом. – Орлову только дай повод, он и её по своей психушке прокатит. Он же после той истории с Семёном… ты ж помнишь.

Моё дыхание застряло в горле. Я прижалась к холодным корешкам книг.

– Помню-помню, – засмеялся первый, но смех был нервным. – Бедолага Семён до сих пор заикается. И ничего не доказать. Орлов как воду в рот набрал. А папашка его отмазал. Говорят, они там вдвоём…

– Ты это помолчи, – резко оборвал второй, и в его голосе впервые прозвучала нотка не шутки, а настоящего страха. – Про этих лучше молчать. Отец у него… тот ещё фрукт. Недавно опять их дом «скорую» и наряд видели. Так что с ним не связывайся. А про девчонку – да забей. Сама нарвётся.

Они пошелестели страницами, будто ища книгу, и вскоре их шаги затихли вдалеке. Я осталась стоять в темноте между стеллажами, дрожа всем телом. Мои ладони были липкими от холодного пота. «Та история с Семёном». «Психушка». «Отец… тот ещё фрукт». Каждый обрывок фразы был как кусочек мозаики, складывающейся в картину чужой трагедии, которая пугающе отзеркалила мою собственную. Тоже насилие. Тоже тишина. Тоже отец, замешанный в чём-то тёмном.

Я вышла из библиотеки, когда уже стемнело. Школа была почти пуста, только уборщица где-то вдалеке грохотала ведром. Я шла по длинному, слабо освещённому коридору к выходу, погружённая в свои мысли, когда вдруг почувствовала – на меня смотрят.

Я подняла голову. Он стоял в другом конце коридора, у большого окна, в которое уже смотрелись первые звёзды. Он не двигался, просто смотрел на меня сквозь полутьму. Расстояние между нами было в полкоридора, но я снова ощутила тот же электрический разряд узнавания, что и в первый раз.

Я замедлила шаг. Мы смотрели друг на друга через пространство, наполненное тенями и шёпотами, которые теперь висели, между нами, как паутина. Он не уходил. Не отворачивался. Он ждал.

И тогда я сделала то, чего не планировала. Я изменила маршрут и пошла прямо к нему. Мои шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно за стенами.

Я остановилась в двух метрах от него. Он молчал.

– Они говорят, ты чуть не убил кого-то. «Семёна», —сказала я тихо. Мои слова прозвучали в тишине громко, как выстрел.

Он даже бровью не повёл.

– А ты веришь тому, что говорят? – его голос был спокоен, почти безучастен.

– Я не знаю, чему верить.

– Вот и умно. – Он перевёл взгляд на окно, на тёмное небо. – Шёпоты – это для них. Для стаи. Им нужно кого-то бояться, кого-то ненавидеть, чтобы чувствовать себя нормальными. Я просто удобная мишень. А теперь, похоже, и ты.

– Почему я? – спросила я, и в голосе прозвучала неподдельная боль. – Я ничего не сделала.

Он наконец посмотрел на меня. В его глазах в свете уличного фонаря мелькнуло что-то сложное. Не жалость. Скорее, усталое понимание.

– Ты появилась. И посмотрела на меня не так, как все. Для них этого достаточно. Ты нарушила порядок. В их мире я – чудовище. А чудовища должны быть одни. Тот, кто приближается к чудовищу, автоматически становится либо жертвой, либо таким же чудовищем. Они уже решили, что ты – второе. Просто пока не знают, за что именно.

Его слова были леденяще логичны. И от этого ещё страшнее.

– Что же мне делать? – прошептала я, ненавидя себя за этот вопрос, за эту слабость, но не в силах её сдержать.

Он помолчал, его взгляд снова стал отстранённым, будто он смотрел сквозь меня, в какую-то свою бездну.

– Или уйди. Или привыкни. Или… – он сделал паузу, и уголок его грохнул в едва уловимой, безрадостной усмешке, – стань настоящим чудовищем. Чтобы они боялись шептаться.

Он оттолкнулся от подоконника.

– И перестань ходить одна по пустым коридорам. Даже чудовища, – он бросил на меня тяжёлый взгляд, – иногда бывают опасны.

И он ушёл, оставив меня стоять перед тёмным окном, в котором отражалось моё собственное, испуганное лицо.

Я шла домой, и городские огни плыли мимо, размытые и неясные. Шёпоты в школьных коридорах теперь звучали у меня в голове, сливаясь с гулом машин и далёкими сиренами. Они были уже не просто сплетнями. Они были предупреждением. Границей, которую я нечаянно переступила, просто встретившись взглядом с другим изгоем.

И теперь у меня был выбор. Бежать, прятаться, стараться стереть это пятно. Или… принять эти шёпоты как часть нового пейзажа. Как плату за то странное, тянущее чувство, которое возникало каждый раз, когда я ловила на себе его взгляд. Чувство, что в этом мире полном теней и масок, он – единственный, кто видит моё настоящее лицо. Даже если это лицо ему не нравится. Даже если оно опасно.

Дома, закрыв дверь своей комнаты, я прислонилась к ней спиной. Тишина квартиры была другой – не школьной, пустой и голой, а давящей, насыщенной невысказанным. Мама была на работе, в ночную смену. Она всё больше работала, будто пыталась убежать от чего-то. Возможно, от меня. Возможно, от воспоминаний.

Я включила свет. На чистом, новом столе лежал блокнот для конспектов. На первой странице, в самом верху, я машинально вывела два слова, пока думала о чём-то другом.

«Семён. Психушка».

Я резко провела по ним каракулями, пока чернила не размазались в нечитаемое синее пятно. Но слова уже отпечатались в памяти. Как и его лицо в свете уличного фонаря. И его последнее предупреждение.

Шёпоты не умолкнут. Они будут становиться только громче. И скоро, я чувствовала это кожей, они потребуют ответа. И мне нужно будет решить – продолжать молчать, как он. Или найти в себе голос, чтобы ответить. Но для этого сначала нужно было понять, кто я в этой истории. Жертва? Сообщница? Или, как он сказал, – чудовище?

Глава 4. Первая встреча: не взгляд, а удар

Она произошла не там, где я её ожидала. Не в пустом коридоре, не под взглядами шепчущихся одноклассников. Она случилась там, где стирались все школьные маски – на заброшенной станции за рекой, месте, куда отправлялись только те, кому больше некуда идти.

Мама снова задержалась на работе, написав сухое «не жди, ешь, что в холодильнике». Тишина в квартире стала физически давить на виски, стены сжимались. Я не могла оставаться. Натянув тёмную ветровку с капюшоном, я выскользнула на улицу. Город в этот час был другим существом – не суетливым, а задумчивым, отстранённым. Я шла без цели, ноги сами несли меня через мост, мимо спящих дач, дальше по ржавым рельсам, которые вели в никуда.

Заброшенная железнодорожная станция «Речная». Место-призрак. Когда-то здесь кипела жизнь, а теперь остались только облупленные стены депо, разбитые стёкла будки стрелочника и покосившиеся скамейки на перроне, заросшем бурьяном. Местные подростки иногда устраивали здесь вечеринки, оставляя после себя пустые банки и окурки. Но сегодня было пусто. И тихо. Так тихо, что слышался шелест высохшей травы под ногами и далёкий, меланхоличный гудок товарняка где-то за горизонтом.

Я забралась на самый дальний перрон, села на холодный бетон, свесив ноги над насыпью, усыпанной битым стеклом и щебнем. Здесь, под открытым небом, в этом царстве разрушения, моя собственная руина чувствовала себя почти уместно. Я закрыла глаза, вдохнула воздух, пахнущий ржавчиной, полынью и осенней сыростью. И на секунду позволила маске соскользнуть. Позволила лицу отразить ту пустоту, что носила внутри.

Именно в этот момент я услышала шаги. Не быстрые, не торопливые – тяжёлые, размеренные, дробящие гравий под собой. Я замерла, не открывая глаз, надеясь, что это просто бродячая собака или случайный прохожий, который пройдёт мимо.

Шаги остановились в десяти метрах от меня.

Я всё ещё не смотрела. Но кожей почувствовала взгляд. Не любопытный, не оценивающий. Знающий. Тот самый.

Сердце упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло, бешено заколотившись. Я медленно открыла глаза и повернула голову.

Он стоял, засунув руки в карманы чёрной куртки, и смотрел на меня. Не на станцию, не на небо – прямо на меня. В свете одинокого, тусклого фонаря, что ещё чудом горел у входа в депо, его лицо было похоже на резную маску из теней и острых углов. Он был здесь так же не к месту, как и я. И так же на своём месте.

Мы молчали. Звуки ночи – писк летучей мыши, скрип ветки – казались оглушительными на фоне этой тишины. Я ждала, что он скажет что-то колкое, язвительное, как всегда. Спросит, что я тут делаю, прикажет уйти. Но он молчал. И это молчание было страшнее любых слов. Оно было общим. Оно было признанием.

В конце концов, я не выдержала.

– Ты… ты меня преследуешь? – голос прозвучал хрипло, чужим.

Он слегка склонил голову набок, словно прислушиваясь к эху моих слов.

– Преследовать можно того, кто бежит, – произнёс он наконец. Его голос был низким, грубоватым, будто простуженным от холодного ветра. – Ты не бежишь. Ты сидишь. На краю. – Он сделал паузу. – Знакомое место, да?

Последняя фраза ударила, как током. Я вскочила на ноги, готовая к бою, к защите, к чему угодно.

– Оставь меня в покое.

Он не двинулся с места. Его взгляд скользнул по моей фигуре, от трясущихся рук до плотно сжатых губ.

– Я и не трогаю. Я просто здесь. Так же, как и ты. И, судя по всему, по тем же причинам.

– Ты ничего не знаешь о моих причинах! – вырвалось у меня, и в голосе зазвенели сдерживаемые слёзы. Я ненавидела эту слабость, но не могла её контролировать.

– Знаю, – сказал он просто, и в этом не было высокомерия. Была усталая констатация факта. – Ты здесь, потому что дома – невыносимо. Потому что стены давят, а тишина звенит в ушах. Потому что нужно место, где можно не притворяться. Где можно быть разбитым, и это будет в порядке вещей. – Он кивнул в сторону обшарпанного здания вокзала. – Здесь всё уже разбито. Можно расслабиться.

Каждое его слово было точным попаданием. Он снял с меня слой за слоем, как будто я была прозрачной. Мне стало физически холодно.

– Перестань, – прошептала я.

– Почему? Правда режет? – он сделал шаг вперёд. Теперь между нами было метров пять. – Мне тоже режет. Каждый божий день. Так что, может, хватит строить из себя цирковых пони? Мы оба видим друг друга насквозь. Игра в «обычную новенькую» и «опасного психопата» здесь, на свалке, не работает.

Я не находила слов. Я просто смотрела на него, и впервые разглядывала не как угрозу, не как загадку, а как… человека. Я видела усталость в уголках его глаз, ту же, что была у меня в зеркале. Видела, как он чуть сутулится, будто неся невидимый груз. Видела бледность его кожи в холодном свете фонаря. Он был не монстром. Он был таким же сломанным.

– Что случилось с Семёном? – спросила я внезапно. Вопрос вырвался сам, прежде чем я успела его обдумать.

Его лицо на мгновение стало каменным. В глазах вспыхнула та самая опасная искра, о которой все шептались. Но она тут же погасла, сменившись той самой ледяной пустотой.

– Ты хочешь услышать школьную байку или правду? – спросил он тихо.

– Правду.

Он усмехнулся, но это было похоже на оскал.

– Правда в том, что Семён полез не в своё дело. Залез туда, куда не следовало. Увидел то, чего не должен был видеть. И получил за это. Я просто… был инструментом. – Он отвернулся, смотря в темноту за перроном. – Иногда насилие – это не вспышка ярости. Это холодный, тихий расчет. Наказание. Чтобы неповадно было. Чтобы другие не совали нос. – Он повернулся ко мне, и его взгляд стал пронзительным. – Понимаешь? Не всегда тот, кто бьёт, – главный злодей. Иногда он просто тень. Отражение чужой воли.

Мозг отказывался воспринимать смысл его слов. Они были слишком тяжёлыми, слишком тёмными.

– Чьей воли? – прошептала я.

Он покачал головой.

– Не сегодня. И, возможно, никогда. Некоторые знания… они как радиация. Заражают того, кто рядом. Ты и так уже на грани, Кириллова. Тебе не нужна моя радиация.

Он снова замолчал. Теперь мы оба смотрели в ночь. Общее молчание уже не было неловким. Оно было… обжитым. Как старый диван в приюте для бездомных – неудобный, колючий, но свой.

– Почему ты сказал тогда, что мне не спрятаться? – спросила я, глядя на звёзды, которых почти не было видно из-за городской засветки.

– Потому что люди, как мы, не прячутся, – ответил он, и его голос прозвучал прямо над моим плечом. Я вздрогнула – я не слышала, как он подошёл так близко. Теперь он стоял в метре от меня, и я чувствовала исходящее от него тепло и тот самый запах – ветра, пепла и чего-то горького. – Мы просто меняем одну пустоту на другую. Школу на заброшку, дом на улицу. Одну боль на другую. Но она всегда следует за нами по пятам. Как тень.

Я повернулась к нему. Наши взгляды встретились. И в этот раз это был не удар. Это было… падение. Падение в бездну понимания. В его серых глазах я увидела не отражение своего страха, а отражение своей боли. И увидела, что он узнаёт её. Принимает её. Не одобряет, не жалеет – просто признаёт.

– Мне страшно, – призналась я шёпотом, и это было самое честное, что я сказала за последние месяцы.

Он кивнул, один раз, коротко.

– Мне тоже. Всегда. Это не проходит. Просто учишься с этим жить. Как с хронической болезнью.

– А как? Как жить?

Он задумался, его взгляд стал далёким.

– Находить места, где можно дышать. Даже если это вонючая, разваленная станция. Находить моменты, когда тишина внутри не кричит, а просто молчит. И… находить тех, кто понимает без слов. Даже если такой человек всего один. И даже если он опасен.

Он посмотрел на меня.

– Я опасен, Алиса. Не забывай об этом. Я не рыцарь на белом коне. Я парень со сломанной психикой и руками, которые знают, что такое причинять боль. И я не обещаю, что не причиню её тебе. Просто потому, что иногда я не контролирую ту тень, что во мне.

Это должно было испугать. Должно было заставить отступить. Но странным образом… это успокаивало. Это была честность, на которую не был способен никто в моей жизни. Ни мама, ни учителя, ни те, кто шептались за моей спиной.

– Я тоже не обещаю, что не причиню боли тебе, – сказала я тихо, удивляясь собственным словам. – У меня внутри тоже что-то сломано. И я не знаю, как это починить.

Он снова усмехнулся, но на этот раз в этой усмешке было что-то похожее на тепло. Слабое, едва уловимое.

– Welcome to the club, – пробормотал он по-английски и отступил на шаг. – Я пойду. Нельзя надолго оставлять свою пустоту без присмотра. Она начинает шалить.

– Лев, – окликнула я его, когда он уже собирался уходить.

Он обернулся.

– Да?

– Спасибо. За… что не врёшь.

Он долго смотрел на меня, и в его взгляде снова мелькнула эта сложная, нечитаемая смесь боли, признательности и предостережения.

– Не благодари. Ещё неизвестно, что хуже – сладкая ложь или горькая правда. Спокойной ночи, Алиса.

И он растворился в темноте, оставив меня одну на краю перрона. Но странное дело – я больше не чувствовала себя одинокой. Я чувствовала себя… понятой. Увиденной. И, возможно, это было самым страшным и самым целительным чувством одновременно.

Первая настоящая встреча состоялась. И это был не взгляд, а удар. Удар правды, который снёс все стены, все маски, оставив только сырую, неприкрытую реальность двух сломанных людей на краю заброшенного мира. И я не знала, приведёт ли это к спасению или к новому падению. Но знала одно – пути назад уже не было.

Глава 5. Репутация, которая его окружает

Репутация – это не то, что о тебе думают. Это стена. Высокая, серая, почти осязаемая. Люди строят её из обрывков слухов, домыслов, полуправд, пока она не начинает отбрасывать тень настолько длинную и густую, что за ней уже не разглядеть человека. Лев Орлов жил в тени такой стены.

После ночи на станции я стала видеть эту стену повсюду. Не просто слышать шёпоты – видеть, как они материализуются в жестах, взглядах, в самой географии школьного пространства. Он был не просто изгоем. Он был точкой отсчёта для всего «ненормального», «опасного», «табуированного».

На уроке ОБЖ, когда зашла речь об агрессии в подростковой среде, учитель, молодой и явно нервничающий парень, невольно бросил взгляд в угол, где сидел Лев, и поспешил перевести тему. На химии, при раздаче реактивов для опытов, лаборантка молча поставила перед ним самый простой набор, без лишних колб и кислот, будто боялась дать в руки что-то потенциально опасное. Даже продавщица в школьном буфете, бабушка Рая, которая всех звала «зайками» и «солнышками», выдавая ему сок и булку, делала это молча, без обычной болтовни, быстро отдергивая руку, как от огня.

Но самым ярким проявлением этой репутации стал инцидент в спортзале.

Это была обычная тренировка по волейболу. Лев, как всегда, держался особняком, в своей команде отбивал мячи молча и с такой сосредоточенной, почти мрачной силой, что передавать ему мяч боялись даже его партнёры. Всё шло как обычно, пока один из парней с параллели, здоровенный качок по имени Денис, известный любитель самоутверждаться за счёт других, не решил «пошутить».

Лев в тот момент подавал. Он замер в высокой стойке, мяч в вытянутой руке, всё его внимание было сфокусировано на точке на противоположной стороне площадки. И в этот момент Денис, проходя мимо якобы за своим мячом, громко, на всю группу, сказал своему приятелю:

– Осторожней, братан, не подходи. У психопатов припадки бывают. Может, шаром по башке получишь. Как тот Семён.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Даже учитель физкультуры, обычно крикливый и активный, замер с свистком у губ. Все смотрели на Льва.

Он медленно опустил руку с мячом. Повернулся. Он не выглядел злым. Его лицо было совершенно бесстрастным, как маска. Но именно эта бесстрастность была страшнее любой ярости. Он не сводил глаз с Дениса. Его серые глаза стали плоскими, как лезвия.

– Повтори, – тихо сказал Лев. Его голос был настолько спокоен, что по спине побежали мурашки.

Денис, почувствовав себя на коне из-за внимания публики, самодовольно выпятил грудь.

– Я сказал, психопатам тут не место. Иди лечись, пока…

Он не договорил. Лев не побежал на него, не закричал. Он просто исчез с места подачи. Буквально. Одно движение – и он уже стоял в сантиметре от Дениса. Так быстро, что никто даже не успел понять, как он преодолел эти десять метров. Он не поднял руку. Не толкнул. Он просто встал так близко, что их носы почти соприкоснулись, и посмотрел Денису прямо в глаза.

– Я спросил: повтори, что ты сказал про Семёна, – произнёс Лев, и в его тихом голосе зазвучала сталь. Та самая, из глубин.

Денис дрогнул. Вся его бравада испарилась в одно мгновение. Он увидел что-то в этих гладах. Что-то, что заставило кровь отхлынуть от его накачанного лица. Он отступил на шаг.

– Я… я ничего…

– То-то же, – тихо, почти ласково сказал Лев. – Говорить легко. Особенно когда за спиной толпа. А один на один… уже не так смело, да?

Он ещё секунду постоял, впиваясь взглядом в побледневшего Дениса, а затем развернулся и пошёл к выходу из зала. Его шаги были чёткими, ровными. Он не выглядел победителем. Он выглядел… уставшим. Смертельно уставшим от этой бесконечной войны с ветряными мельницами репутации.

Учитель физкультуры, наконец опомнившись, крикнул ему вдогонку:

– Орлов! Ты куда? Урок не закончен!

Лев даже не обернулся. Он просто поднял руку, отмахиваясь, как от надоедливой мухи, и вышел, хлопнув высокой дверью. Звук эхом разнёсся по залу.

Наступила гнетущая тишина. Потом все заговорили разом, возбуждённо, испуганно. Денис, пытаясь сохранить лицо, что-то бурчал про «ненормального» и «скоро ему капец», но в его голосе уже не было уверенности. Он был унижен. Не физически – морально. Лев даже не прикоснулся к нему, но сделал нечто большее – заставил его самого почувствовать себя ничтожеством.

Я стояла у сетки, мяч замер в моих руках. Я видела всё. Видела не «вспышку психопата», как, наверное, видели другие. Я видела другое. Видела, как эта стена репутации – «опасный», «псих», «чуть не убил» – сомкнулась вокруг него в тот момент, когда Денис произнёс имя Семёна. И видел, как Лев использовал эту стену как оружие. Он не стал её ломать. Он стал ею. Он стал тем самым чудовищем, которым его считали, всего на несколько секунд – ровно столько, чтобы показать Денису, каково это – быть по ту сторону стены. И это было в тысячу раз страшнее любой драки.

После урока, когда я зашла в раздевалку, там царило возбуждение. Обсуждали только что произошедшее. «Вы видели его глаза? Я думал, он его сейчас порвёт!», «А Денис обосрался, ей-богу!», «Нет, ну Орлов точно не в себе, надо быть осторожнее…».

Я молча переодевалась, когда услышала за своей спиной голос Саши:

– Я же тебе говорила. Он неадекватный. Теперь видишь? На ровном месте чуть не случилось… ну, ты понимаешь.

Я повернулась к ней.

– Он ничего не сделал, – сказала я ровно.

Саша удивлённо подняла брови.

– Ты шутишь? Он мог бы!

– Но не сделал. Он даже пальцем не тронул. А Денис… Денис сам полез. Он хотел показаться крутым за его счёт. Получил по заслугам.

В глазах Саши мелькнуло непонимание, а затем лёгкое раздражение.

– Ты что, защищаешь его? Алис, он опасен! У него в голове не все дома. Это все знают.

«Все знают». Ключевая фраза. Основа стены.

– Может, не все так просто, как «все знают», – пробормотала я, застёгивая рюкзак.

– Ой, да ладно тебе, – Саша махнула рукой, её интерес ко мне как к странному экспонату явно возрастал. – Только смотри, чтобы он тебя в свою психушку не затянул. С такими шутки плохи.

Я вышла из школы, чувствуя тяжесть в груди. Я хотела его найти. Не знаю зачем. Чтобы сказать… что? Что я видела? Что я поняла? Это было глупо и опасно.

Он сидел на заборе за школой, курил, глядя куда-то вдаль. Я замедлила шаг. Он заметил меня, но не подал виду. Я подошла и остановилась в паре метров.

– Ты прогулял урок, – сказала я глупо.

Он выпустил струйку дыма.

– Остроумно. А ты следишь за моей посещаемостью?

– Все обсуждают, что было в зале.

– И что? – он бросил на меня быстрый взгляд. – Добавили пару кирпичей в стену? «Он чуть не убил Дениса взглядом». Знаю.

– Почему ты не ударил его? – спросила я прямо.

Он удивлённо поднял брови, затем усмехнулся.

– А что, надо было? Чтобы оправдать их ожидания? Чтобы «псих» поступил как «псих»? – Он потушил окурок о железную перекладину забора. – Я устал быть марионеткой. И их страхов тоже. Иногда самое страшное, что ты можешь сделать – это не сделать того, чего от тебя ждут.

Это было гениально и ужасно одновременно.

– Ты использовал свою… репутацию. Как щит. И как меч.

Он спрыгнул с забора, оказавшись со мной на одном уровне. Его лицо было серьёзным.

– Репутация – это клетка. Но если ты научишься жить в клетке, иногда можно сделать так, чтобы они боялись засовывать пальцы в прутья. Это не сила, Алиса. Это отчаяние. Последний козырь того, у кого больше нет карт в руках.

Он посмотрел на школу, на это кирпичное здание, которое было для него, наверное, такой же тюрьмой, как и для меня.

– Они думают, что моя репутация окружает меня. Но на самом деле она окружает их. Она защищает их от необходимости понять что-то сложное. От страха перед тем, что в каждом из нас может сидеть своё чудовище. Мне просто «повезло» – моё вылезло наружу и все его увидели. А их… их чудовища тихие. Спрятанные. И оттого, может, ещё страшнее.

Он повернулся ко мне.

– А теперь и тебя начинают окружать стены. Из-за меня. Ты это понимаешь?

Я кивнула. Я понимала. Шёпоты уже не были просто слухами. Теперь я была «той, что общается с Орловым». Моя собственная чистая, серая, незаметная репутация была испорчена.

– Мне жаль, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, не показная искренность.

– Не надо, – ответила я. – Я… Я предпочла бы эту стену той, что была у меня раньше. Та была из стекла. И из неё было видно всё, что я пыталась скрыть. А эта… – я посмотрела на него, – эта хоть честная. Грубая. Но честная.

Он долго смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Какая-то ледяная глыба внутри, казалось, дала трещину.

– Ты удивительная, – тихо произнёс он. – И, возможно, глупая до невозможности.

– Спасибо, – я улыбнулась. Впервые за долгое время улыбка не была наигранной.

– Не за что, – он вздохнул. – Просто помни: репутация – это не только стена. Это ещё и ярлык. И ярлык «девушка Орлова» может быть опаснее, чем «псих». Потому что он делает тебя мишенью для тех, кто хочет ударить по мне. И для тех, кто боится того, что мы вдвоём представляем.

– А что мы представляем? – спросила я, хотя боялась услышать ответ.

Он помолчал, снова глядя вдаль.

– Нарушение порядка. Живое доказательство того, что боль не всегда красива и тиха. Что иногда она ходит по школьным коридорам, смотрит тебе в глаза и не отводит взгляд. А они этого боятся больше всего на свете.

Он тронулся с места, чтобы уйти, но на полпути обернулся.

– И, Алиса?

– Да?

– Если эта стена станет для тебя слишком высокой… если станет невыносимо… ты знаешь, где меня найти. На той станции. Но подумай трижды, прежде чем приходить. Потому что за этой стеной – не сказка. Только другая, более тёмная сторона.

И он ушёл, оставив меня стоять перед школой, перед этой огромной, безликой крепостью, где у каждого была своя репутация-стена. Моя только начала расти. И я не знала, смогу ли я жить в её тени. Но одно я знала точно: я больше не хотела жить в тишине за стеклянной стеной. Даже если новая стена была сложена из страхов, лжи и предрассудков. По крайней мере, за ней был кто-то, кто видел мир таким же сломанным, как и я.

Репутация окружала его. А теперь начинала окружать и меня. И, странным образом, в этом объединении двух изгоев, двух «опасных» типов, я впервые за много месяцев почувствовала не страх одиночества, а странное, тревожное чувство принадлежности. Мы были двумя островами в океане непонимания. И океан этот бушевал, но, между нами, теперь был хоть какой-то, хрупкий и опасный, мост.

Глава 6. Нарушенные границы

Границы – это то, что отделяет «я» от «не я». Личное пространство от чужого. Безопасность от угрозы. Мои границы после переезда были просты и нерушимы: не подпускать никого близко, не рассказывать, не доверять, не чувствовать. Они были моей крепостью, возведённой на руинах прошлого. Лев Орлов, со своей чудовищной проницательностью и той пустотой в глазах, что так напоминала мою, стал первым, кто не просто подошёл к стенам этой крепости – он, кажется, родился уже по ту их сторону.

Нарушение началось с мелочей. С того, что перестало быть мелочью.

Раньше я приходила на заброшенную станцию, чтобы быть в одиночестве. Теперь я приходила туда с подсознательной, тщательно скрываемой даже от себя надеждой – а что, если он тоже там? И он часто был. Мы не договаривались. Это было немое соглашение двух скитальцев, что этот кусок разрухи – их общая, нейтральная территория. Мы могли сидеть на противоположных концах перрона, не разговаривая час, просто глядя в темноту, и это не было неловко. Это было… мирно. Впервые за долгое время тишина между нами не была враждебной или тягостной. Она была общей. Как одеяло, которым укрываются двое на холодном ветру.

Однажды вечером шёл холодный осенний дождь. Небо плакало тягучими, серыми слезами. Я сидела под течью в крыше депо, на ящике из-под оборудования, кутаясь в ветровку. Было промозгло, тоскливо, и мысль о тёплой квартире казалась абстрактной и чужой. Там тоже было холодно, просто по-другому.

Я услышала шаги, шлёпающие по лужам. Не обернулась. Знала, чьи это шаги. Он вошёл под навес, отряхиваясь, как большая собака. С него текло. Он присел на корточки напротив, вытащил из внутреннего кармана куртки мятую пачку сигарет. Промокшую. Он с досадой швырнул её в угол.

– Чёрт, – тихо выругался он. Просто констатация факта.

Я порылась в своём рюкзаке и достала сухую пачку мятной жвачки. Протянула ему.

– Держи. Не согреет, но хоть займёшь рот.

Он посмотрел на жвачку, потом на меня. В его взгляде было удивление. Маленькое, но настоящее. Он взял пластинку.

– Спасибо.

Мы сидели, слушая, как барабанит дождь по железной кровле. Жвачка у него во рту была единственным звуком, нарушающим эту симфонию воды.

– Почему ты всегда здесь одна? – спросил он наконец, не глядя на меня. – Где твоя… семья?

Вопрос был как нож, аккуратно вставленный между рёбер. Мои границы сжались в болезненный комок.

– Мама работает. Много. – Коротко. Без подробностей.

– А отец?

– Нет отца, – выпалила я, и голос прозвучал резче, чем хотелось.

Он кивнул, как будто этого было достаточно. Как будто эти два слова – «нет отца» – говорили ему целую историю. Может, и говорили.

– У меня отец есть, – сказал он после паузы. Его голос был плоским. – Жаль.

Это «жаль» было произнесено с такой ледяной, безнадёжной горечью, что у меня внутри всё перевернулось. Я посмотрела на него. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на стену, по которой стекали ручьи воды. Его профиль в полумраке казался вырезанным из самого мрака.

– Что… что с ним? – осторожно спросила я.

Он усмехнулся. Звук был пустым.

– Он и есть главный архитектор. Моей репутации. Моей… ситуации. – Он повернул голову, и его глаза в темноте казались бездонными. – Он полицейский. Майор. И он считает, что мир делится на сильных и слабых. На правых и виноватых. И если его сын оказывается в какой-то истории… ну, сын майора не может быть виноват. Понимаешь? Ты всегда прав, если за тобой стоит достаточная сила. Или видимость силы.

Кусочки пазла с ужасающей ясностью складывались в картину. Полицейский отец. «Та история с Семёном». Замолчавшие свидетели. Репутация, которая работала как щит и как тюрьма одновременно.

– И Семён… он был слабым? – прошептала я.

Лев закрыл глаза.

– Он был не в том месте и не в то время. Увидел то, чего не должен был. Мой отец… у него свои методы воспитания. И поддержания порядка. Семён стал уроком. Не только для меня. Для всех. А я… я был инструментом. Сначала не хотел, потом… потом уже было всё равно. Грань стирается, когда тебе с детства объясняют, что боль – это нормально. Что ты либо причиняешь её, либо принимаешь.

Он открыл глаза. В них не было слёз. Только та самая пустота, которая была страшнее любых слёз.

– Так что да. У меня есть отец. И это самое худшее, что со мной случилось.

Я не знала, что сказать. Какие слова могут быть утешением для такой исповеди? «Всё будет хорошо»? Это была бы насмешка. Я молча встала, перешла промозглое пространство сарая и села рядом с ним на сырой бетонный пол. Не вплотную. Но близко. Настолько близко, чтобы он чувствовал моё присутствие. Нарушая его границы, как он нарушал мои.

Он не отодвинулся. Не посмотрел на меня с удивлением. Он просто сидел, и его плечо почти касалось моего.

– А у тебя? – спросил он тихо. – Что было твоей… гранью?

Воздух вырвался из моих лёгких, будто меня ударили в живот. Моя крепость затрещала по швам. Я смотрела на струйки воды, бегущие по полу, и слова подступали к горлу, жгучие и опасные. Я никогда никому не рассказывала. Даже маме мы делали вид, что ничего не было. Мы просто переехали. Начали с чистого листа.

– Я тоже была не в том месте, – начала я, и голос звучал чужим, плоским, как будто я рассказывала не свою историю, а чью-то чужую. – Не в то время. С друзьями. Глупость… подростковая глупость. Поехали за город. Была вечеринка. Алкоголь. Шум. – Я сделала паузу, глотая ком в горле. – Потом… потом была ссора. Не моя. Ребята… они что-то не поделили. Крики. Толкотня. А я стояла на краю. Буквально. Терраса была… ненадёжная. Старая.

Я замолчала, увидев перед глазами не потёкшую стену сарая, а то тёмное дерево перил, хрустнувшее под чьим-то весом. Не услышала дождь, а тот оглушительный, всепоглощающий звук – не грохот, а именно звук падения. И тишину после.

– Он упал, – выдохнула я. – Мой… друг. Бывший, наверное. Мы только что поругались. И он… – Я сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. – Я ничего не сделала. Не толкала. Я просто стояла. А он… оступился. Или его… до сих пор не знаю. Было темно. Шумно. Все кричали.

Лев молчал. Он просто слушал. Его присутствие было тяжёлым, но не давящим. Как якорь в шторм.

– Его не стало, – прошептала я, и наконец слёзы, которых не было все эти месяцы, подступили к глазам, жгучие и незнакомые. – И все смотрели на меня. Потому что мы только что ругались. Потому что я была рядом. Потому что… потому что я выжила. А он – нет. И в их глазах… в их глазах я уже была виновата. Даже если официально это назвали несчастным случаем. Даже если мама продала всё, что могла, и мы уехали. Я видела это в их взглядах. И теперь вижу в своём. Каждое утро в зеркале.

Слёзы потекли по щекам, тихие, без рыданий. Я не пыталась их смахнуть. Пусть видят. Он. Только он.

– И эта тишина после… – продолжила я, – она поселилась во мне. И не уходит. Как будто часть меня упала вместе с ним и разбилась. А я осталась тут. С дырой внутри. Которая не болит. Она просто… пустая. И холодная.

Я закончила. Исповедь висела в сыром воздухе, между нами, как призрак. Я ждала осуждения. Страха. Отторжения. Того, что видели тогда в глазах «друзей».

Лев медленно выдохнул. Потом протянул руку. Не чтобы обнять. Не чтобы утешить. Он просто положил свою ладонь поверх моих сжатых кулаков. Его рука была холодной, шершавой, но твёрдой. Настоящей.

– Знакомо, – сказал он просто. Одно слово. И в нём было всё: признание, понимание, отсутствие осуждения. – Дыра. Да. Холодная пустота вместо того, что должно было быть живым. Как будто кто-то выключил свет внутри и забыл, где выключатель.

Я кивнула, не в силах говорить. Его рука на моих руках была мостом через пропасть нашей общей боли. Нарушением всех границ, которые мы оба так тщательно выстраивали. Но в этом нарушении не было насилия. Было… милосердие. Странное, неуклюжее милосердие двух сломанных людей.

– Они смотрят на нас и видят монстров, – тихо сказал он, глядя на нашу точку соприкосновения. – А мы просто дети, которые стояли слишком близко к краю. Или которых подтолкнули. И теперь носим в себе обломки того, что разбилось.

Он убрал руку. Контакт прервался, но ощущение его тепла – нет.

– Мои границы, – сказал он, – были в том, чтобы никого не подпускать. Чтобы моя радиация никого не заразила. Кажется, я уже опоздал.

– Мои тоже, – прошептала я. – И я тоже.

Мы снова сидели в тишине, но теперь эта тишина была другой. В ней не было одиночества. В ней было совместное несение тяжести. Дождь за стенами стихал, переходя в мелкую морось.

– Они правы, в чём-то, – сказал Лев, поднимаясь. – Мы опасны. Но не так, как они думают. Мы опасны друг для друга. Потому что мы видим. И понимаем. И это… это может быть вызывает привыкание. И закончиться плохо.

– А может и не закончиться, – сказала я, тоже вставая. Мои ноги онемели, но я чувствовала себя… легче. Как будто я скинула с плеч камень, который носила месяцами.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

– Ты идеалистка, – констатировал он. – Несмотря на всё. В этом твоя сила. И твоя самая большая уязвимость.

Мы вышли из сарая. Ночь была промокшей насквозь, но дождь почти прекратился. Луна, бледная и размытая, пыталась пробиться сквозь рваные облака.

– Я пойду, – сказал он. – Отец сегодня в ночную. Лучше я буду дома, когда он вернётся. Чтобы не было лишних вопросов.

– Лев, – окликнула я его.

Он обернулся. Его лицо в лунном свете было бледным и очень молодым. Таким же молодым, как моё. Таким же уставшим.

– Спасибо. За то, что не испугался.

Он слабо улыбнулся. Впервые по-настоящему. Улыбка не добралась до глаз, но изменила всё его лицо.

– Страшно было бы не выслушать. Мы же одной крови, ты и я. Спокойной ночи, Алиса.

И он ушёл, оставляя за собой следы на мокром асфальте.

Я шла домой, и мир вокруг казался иным. Не безопаснее. Нет. Но более… честным. Мои границы были нарушены. Кто-то заглянул в самую тёмную часть моей души и не отвернулся. И я заглянула в его. И мы увидели в друг друге не монстров, а таких же испуганных, виноватых, потерянных детей.

Это знание было страшным. Оно создавало связь. А связь – это уязвимость. Это точка, куда можно ударить. Это ответственность.

Но в ту сырую, осеннюю ночь, с солёным вкусом слёз на губах и призрачным теплом его руки на своей, я думала только об одном: границы, которые я так тщательно выстраивала, рухнули. И на их месте не осталось пустыни. Осталось что-то хрупкое, опасное и невероятно живое. Что-то, что походило на доверие. И, возможно, на что-то ещё более пугающее. На что-то, что начиналось с совместной тишины и понимания, и не имело имени. Пока что.

Глава 7. «Мы с тобой одной крови»

Эта фраза повисла в воздухе, между нами, как клятва, которую не давали, и диагноз, который не ставили. «Одной крови». Она звучала не как романтичная метафора из дешёвого романа, а как приговор. Констатация неизлечимой болезни, которую мы оба носили в себе. После той ночи в сарае всё изменилось. Мы не стали встречаться. Не стали целоваться под дождём. Мы просто… перестали притворяться, что не видим друг друга.

Это проявлялось в мелочах. На уроке литературы, когда учительница говорила о вине Раскольникова, мой взгляд сам находил его – он сидел у окна, и его взгляд был прикован к серому небу за стеклом, но я знала, что он не видит облаков. Он видит своего Семёна. Или отца. Или ту грань, которую пересёк. И когда я смотрела на него, он, словно чувствуя тяжесть моего взгляда, поворачивал голову. Наши глаза встречались на секунду. Не было улыбки. Не было даже кивка. Просто молчаливое признание: «Да. Я тоже об этом думаю».

В столовой он теперь иногда садился не в полном одиночестве, а за стол рядом с моим. Не напротив. Не рядом. Рядом. Так, чтобы между нами было пустое пространство и два метра воздуха, но уже не целая вселенная. Мы ели молча, каждый свой безвкусный шницель, но это молчание было совместным. Мы были как два пассажира в поезде, которые не разговаривают, но знают, что едут в одном направлении – к общему концу пути.

Именно в столовой это и случилось. Юля, та самая веснушчатая девчонка из моего класса, подсела ко мне с подругой, пока Лев был у раздачи, наливая себе компот. Она косилась в его сторону, а потом, наклонившись ко мне, сказала с фальшивой заботой:

– Алис, ты как? Ничего, что мы присели? А то ты тут всегда одна… или с ним.

– Всё нормально, – сухо ответила я, отодвигая тарелку.

– Просто мы волнуемся, – вступила её подруга, Катя, с круглыми, наивными глазами. – Ты же новенькая. Может, не знаешь… Он же нестабильный. У него отец – мент, и они с отцом… ну, ты слышала про ту историю? Семён до сих пор в психушке, между прочим. Не просто так.

Меня будто обдали кипятком. «В психушке». Не просто напуган, не просто переведён в другую школу. В психушке.

– Что? – вырвалось у меня. Я не слышала этой детали.

– Да-да, – зашептала Юля, довольная эффектом. – После того, как Орлов с ним «поговорил», парень совсем съехал с катушек. Говорит всякую белиберду, про каких-то людей в форме, про то, что его заставили… Ну, бред, ясно же. Но факт – он там. И Лев гуляет на свободе. Потому что папаша прикрыл. Вот и думай.

В этот момент Лев вернулся с стаканом в руке. Он услышал последнюю фразу. Услышал и замер на месте. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, но стакан в его руке дрогнул, и жёлтый компот плеснулся через край. Он медленно поставил стакан на свой стол, ни на кого не глядя. Но напряжение от него исходило такое, что воздух вокруг словно загустел.

Юля и Катя поспешно встали.

– Ладно, мы пошли. Подумай, Алис. Хорошего тебе дня.

Они ретировались, оставив меня сидеть с камнем в желудке. Лев сел за свой стол спиной ко мне. Он не обернулся. Не сказал ни слова. Но я видела, как его плечи напряглись под тёмной тканью куртки. Видела, как он с силой сжал свою пластиковую вилку, и она согнулась пополам с тихим хрустом.

После уроков я не пошла домой. Я пошла за ним. Он шёл быстро, почти бежал, срываясь с места на перекрёстках, будто пытаясь убежать от самого себя. Он привёл меня не на станцию, а в другое место – на старую, заброшенную стройку на окраине района. Башни из серого бетона с зияющими чёрными проёмами окон, кучи ржавой арматуры, горы битого кирпича. Место ещё более мрачное и безлюдное, чем станция. Его личный ад.

Он остановился посреди пустыря, перед грудой бетонных плит, и просто стоял, тяжело дыша, уставившись в землю.

– Лев, – позвала я осторожно, останавливаясь в паре метров.

– В психушке, – прохрипел он, не оборачиваясь. Его голос был полон такой ненависти – к себе, к миру, ко всему на свете – что мне стало физически холодно. – Они сказали «в психушке»?

– Да, – тихо подтвердила я.

Он резко развернулся. Его глаза горели. Не метафорически. В них действительно пылал какой-то внутренний, само разрушительный огонь.

– А они знают, ПОЧЕМУ он в психушке? – он закричал, и эхо подхватило его слова, разнеся по пустырю: «психушке… психушке…». – Знают, что его туда загнал не я? Что его туда загнал мой отец и его дружки в погонах? Что они делали с ним в том подвале, пока я был вынужден СМОТРЕТЬ? Чтобы я понял, что бывает с теми, кто перечит майору Орлову?

Он подошёл к бетонной плите и со всей силы ударил по ней кулаком. Глухой, кошмарный звук удара мяса о камень.

– Я не трогал его! – кричал он, и в его голосе уже слышались слёзы ярости и беспомощности. – Я даже близко не подошёл! Они сами всё сделали! А потом посмотрели на меня и сказали: «Вот, сынок. Вот что бывает. Запомни». И я запомнил! Я запомнил его глаза! Его… его сломанные пальцы! И то, как он потом смотрел на меня, как на такого же монстра, как они!

Он ударил ещё раз. И ещё. На его костяшках выступила кровь, алая и яркая на сером бетоне.

– А теперь он там. А я тут. И все думают, что это я. Что я – чудовище. И знаешь что? Может, они и правы! Потому что я молчал! Я молчу до сих пор! Я живу в его доме, ем его хлеб и ношу эту проклятую фамилию! Я такой же соучастник! Может, я и есть чудовище!

Я не думала. Я просто бросилась к нему и схватила его за запястье, прежде чем он нанёс следующий удар. Его рука была твёрдой, как сталь, и дрожала от не выплеснутой ярости.

– Лев, остановись! Ты себя покалечишь!

Он попытался вырваться, но я вцепилась мёртвой хваткой. Мы стояли так, лицом к лицу, он – дыша, как загнанный зверь, я – держа его окровавленную руку.

– Пусти, – прошипел он.

– Нет.

Мы смотрели друг другу в глаза. В его был ураган боли, стыда и ненависти. В моих, наверное, – ужас и что-то ещё. Что-то, что заставило меня не отпускать.

– Ты не чудовище, – сказала я твёрдо, хотя внутри всё тряслось. – Ты жертва. Так же, как и он.

– Какая разница? – его голос сорвался на шёпот. Вся энергия, казалось, вышла из него. Он обмяк. – Разве от этого ему легче? Разве от этого мои руки чистые? Они в крови, Алиса. В его крови. И в моей. Она никуда не смывается. Она просто… впитывается. Становится частью тебя.

Я не отпускала его руку. Медленно, осторожно, я разжала его пальцы. Ладонь была разбита в кровь, ссадины, синяки.

– Вот видишь, – прошептала я. – Ты причиняешь боль только себе. Это не делает тебя чудовищем. Это делает тебя… человеком, который не знает, куда деть свою боль.

Он смотрел на свою окровавленную ладонь, потом на меня. Его дыхание выравнивалось.

– Ты так говоришь, потому что твои руки чистые, – сказал он, но уже без злости. С усталой покорностью.

– Нет, – возразила я. Я всё ещё держала его руку. Я подняла её, повернула ладонью вверх, к его лицу. – Посмотри. Это кровь. Настоящая. Её можно остановить. Перевязать. Она заживёт. А та кровь… та, что из прошлого… она не здесь. – Я ткнула пальцем в его грудь, прямо в сердце. – Она здесь. И у меня тоже. Мы оба носим её внутри. Не на руках. Внутри. И от этого мы – одной крови. Не от насилия. От вины. От беспомощности. От того, что выжили, когда кто-то другой – нет.

Слёзы наконец покатились по его щекам. Бесшумные. Он не рыдал. Он просто плакал, стоя передо мной с разбитыми руками, а я держала его за запястье, как якорь.

– Я не хочу этой крови, – прошептал он, и это было похоже на молитву.

– Я знаю. Я тоже.

Я достала из кармана чистый бумажный платок (мамина привычка – класть их везде) и осторожно прижала к его ладони.

– Держи.

Он взял платок, сжал в кулаке.

– Зачем ты это делаешь? – спросил он, глядя на меня мокрыми от слёз глазами. – Я же тебя предупреждал. Я токсичный. Я… испорченный.

– Потому что ты первый человек, который не смотрит на меня как на монстра, – ответила я просто. – Потому что ты видишь мою дыру внутри. И мне не нужно объяснять тебе, как там холодно. Потому что… потому что если я отвернусь от тебя, то мне придётся отвернуться и от самой себя. А я устала от этого.

Он медленно кивнул, как будто понял что-то очень важное.

– «Одной крови», – повторил он свою же фразу, но теперь в ней не было горечи. Было принятие. Страшное, болезненное, но принятие.

– «Одной крови», – подтвердила я.

Мы стояли посреди бетонной пустыни, и ветер нёс к нам запах ржавчины и далёких костров. Два сломанных подростка, связанные невидимой нитью общей вины и понимания. Его рука всё ещё была в моей. Кровь проступала через белый платок, алым цветком.

– Что нам теперь делать? – спросил он тихо, как ребёнок.

– Я не знаю, – честно ответила я. – Но, думаю, мы должны держаться вместе. Чтобы эта кровь внутри не отравила нас по отдельности. Может, вдвоём… может, мы сможем её пережить. Или хотя бы не дать ей убить нас.

Он молча смотрел на меня, и в его взгляде впервые за всё время появилось что-то, кроме боли и пустоты. Что-то похожее на слабую, едва мерцающую надежду. Или на решение.

– Ладно, – сказал он наконец. – Вместе. Но, Алиса… это будет не прогулка по парку. Мой отец… если он узнает, что у меня есть кто-то… что ты для меня что-то значишь… он использует это. Он найдёт твоё слабое место и нажмёт. У него такой талант.

– У меня уже нет слабых мест, – горько усмехнулась я. – Они все уже разбиты.

– Не говори так, – он покачал головой. – Они всегда есть. Мама. Твоё прошлое. Страх, что оно откроется. Он найдёт. И он использует. Чтобы контролировать меня. А через меня – и тебя.

Его слова должны были испугать. Но странным образом, они меня успокоили. Потому что это была правда. И мы оба это знали. Не было иллюзий. Не было розовых очков. Только холодная, жёсткая реальность и два человека, решивших стоять в ней плечом к плечу.

– Тогда пусть попробует, – сказала я, и в голосе прозвучала твёрдость, которой я сама в себе не знала. – У меня тоже есть чему поучиться у своих демонов. Я не та девочка, которой можно просто нажать на кнопку и сломать.

Он снова посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, а потом слабо улыбнулся.

– Знаешь, иногда ты пугаешь меня больше, чем мой отец.

– Взаимно, – ответила я, и мы оба рассмеялись. Коротко, нервно, но это был смех. Настоящий. Среди руин, с окровавленными руками и грузом прошлого за плечами, мы засмеялись.

Мы шли обратно к городу, и, между нами, теперь было не просто молчаливое понимание. Было соглашение. Негласный, но нерушимый договор. Мы были двумя островами в океане боли, и мы только что построили между ними хлипкий, опасный мост. По нему можно было упасть. Его могли разрушить. Но пока он был.

И фраза «одной крови» теперь означала не только общую рану. Она означала общее оружие. Общую крепость. И общую, страшную надежду на то, что вдвоём, может быть, нам будет не так холодно в этой вечной, внутренней зиме.

Мы расстались у моста. Он пошёл к своему дому, к своему отцу-майору и тихой домашней войне. Я пошла к своей пустой квартире и маме, которая смотрела сквозь меня. Но теперь я несла с собой не только свою боль. Я несла знание, что где-то там, в этом же городе, под этим же серым небом, есть ещё один человек, который знает цену этой боли. И который, кажется, готов разделить её со мной.

Кровь на платке в его кармане и невысказанные слова в моём сердце были нашим тайным знаком. Мы с тобой одной крови. И от этой крови, возможно, не избавиться. Но, может быть, можно научиться жить с ней. Не в одиночку.

Глава 8. Случайность, похожая на знак

Школьный проект по литературе стал той самой случайностью, которая потянула за собой ниточку, ведущую прямиком в сердце тьмы. Нас разделили на пары для анализа «Преступления и наказания» – не случайно, якобы по алфавитному списку. Кириллова и Орлова. К и О. Между нами, должна была быть ещё пара, но та девушка внезапно перевелась в другую школу. Совпадение. Случайность.

Маргарита Витальевна объявила пары у доски, и когда наша с ним фамилия прозвучала в одном ряду, в классе повисла та самая, знакомая, звенящая тишина. Все обернулись – сначала на меня, потом на него, будто ожидая взрыва. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Лев, сидевший у окна, лишь поднял голову и посмотрел на учительницу с бесстрастным лицом, затем его взгляд скользнул по мне и снова ушел в окно. Никакой реакции. Но я знала – за этим молчанием скрывалось напряжение тетивы.

После урока он подошел ко мне, пока я собирала вещи. Не близко. На почтительном, публичном расстоянии.

– Кириллова. Надо встретиться, обсудить. Когда свободна? – Голос был официальным, безличным, как будто мы и правда были случайными партнёрами.

– После школы, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – В библиотеке?

Он едва заметно поморщился. Библиотека – это территория глаз и шёпотов.

– Лучше на «Речной». В шесть. – И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл.

«Речная». Наша заброшенная станция. Нейтральная, ничья территория. Это был разумный выбор, но он заставил моё сердце ёкнуть. Это была уже не случайная встреча двух тоскующих душ. Это было назначенное свидание. Деловое, но всё же.

В шесть часов было уже почти темно. Осенние сумерки сгущались быстро, окрашивая ржавые рельсы и облупленные стены в сизые, печальные тона. Он уже был там, сидел на привычном ящике под дырявой крышей, и в свете его телефона, который он держал в руках, было видно, как он что-то конспектирует в тетради. Он выглядел… обычным. Подростком, делающим домашку. Это зрелище было настолько несообразным с его репутацией, что я на секунду застыла в дверном проёме.

Он поднял глаза.

– Пришла. Садись. Я уже начал.

Я опустилась на другой ящик напротив. Между нами лежала ржавая железная балка, как символический разделитель.

– Что будем делать? – спросила я, достав свою тетрадь.

– Анализ мотивов Раскольникова. Социальные и философские аспекты его теории о «тварях дрожащих» и «право имеющих». Маргарита Витальевна любит копать глубоко, – отчеканил он, глядя в экран. – Я подумал, можно взять за основу тему отчуждения и границ дозволенного. Как система и окружение доводят человека до мысли, что он вправе вершить суд.

Его слова были чёткими, умными, выверенными. Это был не тот Лев, который ломал руки о бетон. Это был другой – холодный, аналитичный, спрятавший всю свою бурю глубоко внутри. И в этом было что-то даже более пугающее.

– Звучит… мрачно, – заметила я.

– Книга мрачная. Мы не будем её приукрашивать.

Мы принялись работать. Обсуждали цитаты, строили логические цепочки, спорили о тонкостях трактовки. Это было странно – сидеть в полуразрушенном сарае, среди запаха плесени и тления, и говорить о Достоевском так, словно мы были в уютной библиотеке. Но постепенно деловой тон стал давать трещины. Слишком многое в этой книге било точно в цель.

– Вот здесь, – сказал Лев, зачитывая с телефона, – «Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, я думаю, должны ощущать на свете великую грусть». Ты согласна?

Я посмотрела на него. Свет экрана выхватывал из темноты жёсткую линию его скулы, тень от длинных ресниц.

– Я думаю, это оправдание, – ответила я осторожно. – Чтобы чувствовать себя избранным в своей боли. Особенным. Но боль… она не делает тебя великим. Она просто делает тебя одиноким. И ты начинаешь думать, что эта избранность одиночества даёт тебе право на что-то. На ошибку. На падение.

Он пристально посмотрел на меня, потом кивнул.

– Точнее не скажешь. Раскольников возомнил себя «право имеющим» потому, что был отрезан от всех. Его боль и нищета создали такую… капсулу. И в этой капсуле его теория казалась гениальной. Пока он не вышел наружу и не столкнулся с последствиями.

– А как выйти из капсулы? – спросила я не столько про Раскольникова, сколько про нас. – Если ты в ней заперт годами? Если стены этой капсулы построены не тобой?

Он отложил телефон. Свет погас, и мы остались в почти полной темноте, освещённые только тусклым отблеском уличного фонаря где-то вдалеке.

– Иногда капсулу взламывают извне, – тихо сказал он. – Кто-то или что-то. Случайность. Которая похожа на знак.

Наступило молчание. Его слова висели в воздухе, тяжёлые и значимые.

– Ты думаешь, наше знакомство… это знак? – прошептала я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.