# Падшие

Таня Роу

Говорят, надежда умирает последней. Но в мире, где даже небо пропитано жестокостью, надежда это самый изощрённый вид пытки.

Когда у меня отняли всё, что я любила, я оказалась в руках тех, кто прикрывает первобытную жестокость маской благородства. Разлука с братом, бесконечные пытки и приговор стать ненужной вещью должны были сломить. Но этого не произошло. Я смогла выбраться и теперь, преследуемая тенью могущественной корпорации, вынуждена прятаться в холодном мёртвом мире среди падших и бороться за жизнь, чтобы найти дорогу домой.

Я стала призраком лесов, зверем, выгрызающим право на каждый следующий вдох. Этот путь ведет через абсолютную тьму, где за каждым поворотом ждёт не спасение, а безответная тишина. И я чувствую, что внутри меня есть нечто, что невозможно уничтожить.

Падшие это история о пути, у которого нет хорошего исхода. Ведь настоящая тьма наступает не тогда, когда гаснет свет, а когда ты понимаешь, что за тобой никто не придёт.

## Примечание от автора

Данная книга содержит нецензурную лексику, сцены насилия и жестокости, описание физических и моральных страданий, а также эпизоды, связанные с курением и употреблением спиртных напитков. Некоторые моменты могут показаться вам эмоционально тяжёлыми, неприятными или шокирующими.

«Падшие» — это жестокая и мрачная история о выживании в постапокалиптическом мире, где человеческая природа испытывается на прочность. Здесь нет правильных решений и удобных ответов на все вопросы. Герои могут ошибаться, совершать жестокие и опрометчивые поступки. Они ломаются и принимают решения, с которыми вы можете не согласиться — или, наоборот, понять и принять их выбор, каждый из которых стоит дорого и всегда имеет последствия.

Эта книга не утешит вас и не сгладит острые углы.

Будет тяжело и больно.

Если вас беспокоит подобный контент, настоятельно рекомендую взвесить своё решение перед чтением.

Если вам важно эмоциональное погружение, советую использовать плейлист, созданный специально для этой истории.

Читайте эту книгу на свой страх и риск.

## Плейлист

UNSECRET feat. Ruelle — Slip Away

Mako, Grey — What Have They Done to Us

Ramsey — Goodbye

Woodkid —Any Love of Any Kind (Choir Version)

Notan Nigres — New Beginnings

Low Lying Sun — Dirty Lip

Good Vibes Tribe 11:11 — I'm Not What Happened to Me

Hidden Citizens, Tim Halperin — Novocaine

2WEI — Hurt

Royal & The Serpent — Wasteland

League of Legends, 2WEI, Forts, Tiffany Aris — Still Here

Tenth Dimension — Something to Fight For

2WEI feat. Edda Hayes — Blindside

Benedict Benjamin — Had What You Had

Steelfeather — Heart of Darkness

Chelsea Wolfe — Feral Love

Life On Venus — Summer

Hozier — In the Woods Somewhere

Notan Nigres — Redemption

Tommee Profitt feat. Jessie Early — Will I Make It Out Alive

2WEI — Toxic

M83, Felsmann + Tiley — Solitude Felsmann + Tiley Reinterpretation

Agnes Obel — Fuel to Fire

Ely Eira — Out of the Shadows

UNSECRET feat. Alaina — Out of My Cage

HAERTS — No Love for the Wild

2WEI feat. Edda Hayes — Rise Up

Hidden Citizens — Somebody's Watching Me

Astyria — Hold Your Breath

Isamar — Sacred Ground

2WEI feat. Tommee Profitt feat. Fleurie — Mad World

Steelfeather — Can You Feel It Coming

Lisa Gerrard & Patrick Cassidy — Elegy

Emmit Fenn — Count on Me

Nathan Ball — Can’t Work You Out

Tommee Profitt feat. Nicole Serrano — My Sacrifice

Katie Garfield — All Is Lost

Fyfe feat. Iskra Strings — Peaks

2WEI feat. Edda Hayes — Survivor

Rok Nardin feat. Madalen Duke — How Villains Are Made

UNSECRET feat. Katie Herzig — Buried

2WEI — Funeral March

Tommee Profitt feat. Nicole Serrano — One Last Breath

Brother Sundance feat. Ella Boh — Monsters

Ry X — Only

Koda — The Last Stand (Stray Theories Remix)

## Глава 1

> Два часа после похищения.

Маркус вёл колонну из нескольких десятков машин по растрескавшемуся асфальту. Дорога давно утратила очертания: трещины расползлись, края осыпались, и каждое колесо отзывалось глухим, тянущимся гулом, который вплетался в далёкий вой ветра. Тот бродил между холмами, срывался в низины и исчезал в тёмной чаще лесов.

Под ладонью руль казался раскалённым, но Маркус этого не чувствовал. Жара не было. Было лишь плотное и вязкое напряжение, оседавшее в плечах и груди. Давили решения, принятые слишком быстро и одновременно слишком поздно. Давила ответственность, от которой нельзя было отвернуться или переложить на кого‑то ещё. Уставшие глаза безостановочно следили за серой лентой дороги, но мысли снова и снова разрывались между тем, что осталось позади, и тем, что ждало впереди.

В зеркале заднего вида дрожала цепочка тусклых фар. За каждым пятном света бились живые сердца. Семьи. Судьбы, переплетённые страхом и надеждой. Те самые люди, за жизни которых Маркус взял на себя ответственность пять долгих лет назад и тащил эту ношу, не позволяя себе согнуться. Внутри колонны висела плотная, осязаемая тишина, которую нарушал лишь шум двигателей и редкий треск раций — сухие команды и короткие переклички, в которых не было места ненужным эмоциям.

Тео сидел рядом, привычно сползши по спинке сиденья, но за его внешней расслабленностью скрывалась натянутая струна. Он медленно перекатывал между пальцами пустую гильзу. Металл тускло поблескивал, гипнотизируя своим ритмичным движением, и тихо щёлкал, касаясь ногтей. Этот звук был почти незаметен, но Маркус слышал его слишком хорошо. Когда‑то давно маленькая латунная деталь из обычной пули превратилась невыносимую боль и память о том, что Дакстон Хаф сделал с его матерью.

Она была лучшим и, по сути, единственным по‑настоящему выдающимся учёным на Эпсилоне. И при этом оставалась человеком. Она отказалась превращать лабораторию в скотобойню и выкачивать кровь ради костного мозга особенных детей — тех, кого военные находили в поселениях, вырывали из рук матерей и тащили в лаборатории, прикрываясь словами о будущем человечества.

Дети с гетерохромией, родившиеся после катастрофы, стали для системы ресурсом — ключом к вакцине, которую отчаянно пытались создать после выхода из бункеров семь лет назад. В какой‑то момент учёные выяснили, что их кровь обладала уникальными свойствами: в ней присутствовал геном, которого никогда прежде не существовало в человеческой ДНК. Открытие, способное спасти миллионы, обернулось приговором для единиц. И именно за отказ превратить этих детей в расходный материал Хаф забрал жизнь у женщины, которая посмела сказать ему «нет».

Вирус не просто вызывал мутацию — он стал неотъемлемой частью самого существования людей и животных. Годы исследований вскрыли пугающую правду: его клетки уже дремали в крови каждого, кто жил на поверхности, или хоть раз покинул стерильные стены убежищ и вдохнул зараженный воздух. Это открытие превратило всех выживших — всех тех, кто пытался построить подобие жизни в руинах поселений или одиноких домах — в живые мишени. В глазах людей из бункеров они стали носителями смерти, подлежащими зачистке.

Но у вируса была своя извращённая логика. Его концентрация в крови обычного человека оставалась ничтожно малой — недостаточной для запуска превращения. Чтобы механизм мутации щелкнул, требовался катализатор: глоток отравленной воды, кусок заражённой плоти или прямой контакт с одним из тех, кто уже потерял человеческий облик. Одной царапины грязным когтем хватало, чтобы запустить необратимый процесс распада личности и тела.

При этом попадание крови претов на неповреждённую кожу не несло угрозы — она просто не впитывалась. Чёрная густая субстанция претов ложилась на тело плотной, маслянистой пленкой, которую почти невозможно смыть. Но пока на коже не было открытых ран, человек оставался в безопасности — балансировал на грани бездны, но не падал в неё.

Впрочем, хозяева бункеров не спешили истреблять своих «подданных». Люди были ресурсом — расходным материалом, необходимым Дакстону и его союзникам из других секторов: Альфы, Лямбды, Омикрона, Фи, и других. Система работала отлаженно, перемалывая жизни, пока механизм не давал сбой.

Даже на Тэте когда‑то был «свой» человек, пока пять лет назад ошибка местных учёных и преступная халатность охраны не превратили целый бункер в братскую могилу, где произошло массовое заражение. Тэта стала гноящейся раной на карте и напоминанием о хрупкости их контроля.

Доктор Кора Аттвуд стала единственной, кто посмел взглянуть в лицо этому безумию и открыто бросить вызов Дакстону. Она отказалась проводить эксперименты над детьми. Видеть, как под ножами и шприцами угасают невинные, было выше её сил. Принципиальность сделала её личным врагом Хафа.

Попытка спасти двух последних выживших малышей и вывезти их из ада Эпсилона, стала её смертным приговором. Дакстон не прощал неповиновения. Он не просто убил её. Он устроил показательную казнь, кровавый спектакль, призванный выжечь страх в сердцах всех, кто в будущем решит бросить вызов системе.

Тео видел всё. Тогда он был слишком юн, чтобы вмешаться и остановить палача, но достаточно взрослым, чтобы каждая деталь этого дня врезалась в память навсегда: звук выстрела, падение тела, тяжелая тишина после.

Пустая гильза, которую он теперь бесконечно перекатывал между пальцев, была тем самым куском металла, что оборвал жизнь его матери. Это был не просто сувенир, а ледяной осколок ненависти — талисман, приведший его к сегодняшнему дню. Эта штука выковала его характер, превратила испуганного мальчика в человека, способного держать в руках оружие.

Смерть доктора Аттвуд должна была сломить волю обитателей Эпсилона, но Дакстон просчитался. Жертва Коры не посеяла покорность — она разожгла ярость. Её гибель отозвалась эхом в душах тех, кто больше не мог терпеть.

Сын Коры, Тео Аттвуд, и двое его ближайших друзей — Маркус Арден и Айкер Фреджайл — приняли этот вызов. Для них смерть Коры стала точкой невозврата, моментом, когда они окончательно поняли: быть частью этого бесконечного кошмара больше нельзя. Его нужно уничтожить.

В семнадцать лет Маркус первым решил, что они больше не могут оставаться на Эпсилоне. В то время он был молодым, но ещё недостаточно опытным солдатом — тем, кого из него выращивали с тринадцати лет. Но, в то же время он понимал: Дакстон использовал смерть Коры не только как наказание, но и как инструмент пропаганды среди жителей всех бункеров. Все должны были знать, что неповиновение карается немедленно и жестоко. Но у Маркуса вместо страха поступок Дакстона породил другую эмоцию — ярость. И эта ярость была живым огнём, что до сих пор горел внутри него.

Пламя этой ярости не угасло даже спустя годы. Оно только усиливалось — с каждым телом, брошенным под опыты, с каждой смертью, которую он не мог предотвратить, и с каждым предательством, за которым стояли их же люди.

Дакстон считал, что страх — лучший способ управлять массами. Но в случае с Маркусом он добился обратного: сформировал из мальчишки, когда‑то потерявшего всё, не просто бойца, а лидера, способного вести за собой. Именно поэтому он ушёл. Увёл за собой других. И именно поэтому он стал угрозой, которую нужно было устранить любой ценой.

Тео продолжал молча крутить гильзу. Его глаза были устремлены в лобовое стекло, но в них не отражалось ничего, кроме застывших на поверхности воспоминаний боли. Он не жаловался. Никогда. Но Маркус знал: всё это — их бегство, их борьба, даже сама Тэта — были не мечтой о новом мире, а попыткой оправдать потери. Сделать так, чтобы хотя бы смерть Коры не оказалась напрасной.

Маркус крепче сжал руль. В воздухе кабины сгущалось напряжение — осязаемое, плотное, давящее на виски. Что‑то было не так. Слишком спокойно. Слишком тихо. А он никогда не доверял тишине.

Динамик рации ожил, выплёвывая сухие отчёты, которые лишь усиливали его тревогу:

— Квадрат сто два — чисто.

Голос звучал ровно и слишком механически.

— Квадраты сто четырнадцать и сто пятнадцать — чисто, — спустя минуту отозвался другой.

— Квадрат восемьдесят девять — движения нет.

Маркус едва ощутимо напрягся. Тесса дала им чёткие координаты. По её данным, здесь должно было быть полным‑полно претов — по меньшей мере два крупных полчища, грозивших слиться в единую живую массу. Но вместо рёва мутантов и запаха гнили их встречала пустота. Сообщения лишь о редких, заблудившихся мутантах начинали наводить его на нехорошие мысли.

Он вытащил из нагрудного кармана рацию ближней связи, не отрывая воспалённого взгляда от дороги.

— Грета, время последнего контакта с Тессой?

В ожидании ответа Маркус навалился локтем на подлокотник, прижав пластик устройства к губам. Он продолжал уверенно вести машину одной рукой, пока что‑то глубоко внутри беспокоило и напрягало — но он не мог понять, что именно.

— Около двух часов назад, — голос Греты прозвучал почти сразу.

Маркус швырнул рацию к прикуривателю и резко потянулся к панели, срывая с крепления основной коммуникатор. Пыльцы быстро набрали нужную частоту.

— Тесса.

Его голос не выражал ничего, кроме ледяного спокойствия, за которым пряталась злость. Ему было плевать, обидит её этот тон или нет. Поведение девушки в последние месяцы вызывало лишь раздражение: её эмоциональная нестабильность становилась угрозой для всей группы.

Рация ответила ему лишь треском статических помех. Маркус нахмурился, на секунду оторвав взгляд от серой ленты асфальта, чтобы проверить уровень сигнала. Связь работала идеально. Молчала толькоона.

— Квадраты девяносто один и сто три — чисто, — прорезал эфир очередной доклад.

— Тесса, приём, — повторил Маркус, чеканя каждое слово.

Тишина.

Почувствовав перемену настроения друга, Тео мгновенно подобрался, отбросив прежнюю расслабленность. Его взгляд впился в профиль Маркуса, сканируя эмоции.

— Маркус, здесь что‑то не так… — снова раздался голос Греты, но теперь в нём звенели совсем другие ноты.

Тео перехватил рацию у прикуривателя:

— Конкретнее?

— Ни вертушки, ни дроны не засекли ни одного полчища, или хотя бы мелкой стаи претов, — ответила она. Её голос дрогнул и это не осталось незамеченным ни для одного из них. — Ничего вокруг.

Маркус вырвал рацию из рук Тео:

— Ты уверена?

— Абсолютно. Мы проверили всё. Даже расширили радиус поиска за пределы нужных квадратов. Ничего.

Маркус вцепился в руль так, что кожа на костяшках натянулась до предела. Внутри закипала смесь тревоги и злости. Он не привык сомневаться, но молчание Тессы и стерильная чистота секторов, которые должны были стать полем боя для огромной армии, складывались в уродливую картину в его голове.

«Что за дерьмо здесь происходит?» — фраза, которая пронеслась в голове у каждого.

Прежде чем Маркус попытался ещё раз связаться с Тессой или теми немногочисленными людьми, что остались на Тэте отслеживать ситуацию со спутников, эфир разорвал звук из канала дальней связи.

Шипение, что длилось мучительно долго, выворачивая жилы.

— Это…

Слабый, едва различимый голос пробился сквозь помехи — голос, который Маркус и Тео узнали бы среди любого хаоса, на краю любой пропасти.

— Это Айкер…

Фразу оборвал сдавленный, влажный кашель — звук жидкости, рвущейся наружу. Тяжело, вязко, с хрипом, от которого по позвоночнику Маркуса пробежал озноб.

Он дёрнул руль вправо, отчего машину повело, а колёса взвизгнули. Хаммер резко остановился у обочины; фары вырезали из темноты серые силуэты начавших осыпаться деревьев. Вся колонна, проехав мимо, начала тормозить одна за другой, выстраиваясь вдоль дороги.

— Айкер, что происходит?

Голос Маркуса прозвучал жёстче, чем он хотел. Пальцы до боли и онемения сжали рацию. Он уже знал — ещё до ответа. Знал, что произошло что‑то по‑настоящему дерьмовое.

Из динамика раздался тяжёлый вдох, потом снова кашель — долгий, изматывающий. И пауза. Такая длинная, что в неё успевали провалиться все мысли, догадки и страх.

— Тесса… — Айкер едва выговорил имя. Хрип вырвался так, будто он говорил через застывшую в горле кровь.

Маркус замер, а Тео рывком потянулся к панели, схватил запасную рацию и настроил нужную частоту, чтобы выйти на Купера — на кого угодно, кто мог хоть что‑то сделать.

— Маркус! Что происходит?! — раздался взволнованный голос Греты.

Он её не услышал. Или сознание просто выстроило стену, защищаясь от того, что должно было прозвучать.

— Это ловушка… — наконец закончил Айкер.

Мир вокруг захлебнулся. Время потеряло опору и замерло, превратившись в вязкую, неподвижную субстанцию. Одно короткое слово вскрыло реальность, обнажив гнилую правду. Оно ударило наотмашь — без единого промаха.

В голове вспыхнули детали: координаты, которые Тесса передала с такой уверенностью и лёгкостью; подозрительно чистые маршруты; отсутствие тварей там, где они должны были быть. И её молчание. Тишина, которая до этого казалась удачей, теперь обернулась тугой петлёй на шее.

— Объясни, — Маркус выцедил это слово сквозь зубы.

Голос звучал слишком механически, но внутри уже закипал гнев. Но он был направлен не на Айкера, а на собственную слепоту. На то, что позволил себе довериться.

— Нет никаких… полчищ, — Айкер едва держался. В каждом его слове чувствовалась боль. — Тесса и Амелия… Они… они забрали её, Маркус... Они забрали Мэди… и Лео…

Внутренности Маркуса будто превратились в лёд и рухнули куда‑то в пустоту. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя лишь мертвенную бледность.

Вокруг всё померкло: исчез гул моторов, смолкли голоса в рации, перестал выть ветер. Остался только оглушительный ритм собственного сердца, бьющий в перепонки, и слова Айкера, которые продолжали кромсать сознание. Грудь сдавило настолько, что Маркус не мог сделать полноценный вдох.

Тео рядом казался таким же потрясённым, но Маркус едва это замечал. Его личный ад теперь состоял из одного единственного факта: Мэди и Лео были в руках предателей — в руках Тессы и Амелии.

Он перевёл пустой, отрешённый взгляд на рацию, после чего бросил её на панель и вышел из машины, не заботясь о том, чтобы закрыть дверь. Подошёл к капоту и упёрся в него руками, склонив голову.

Как?

Как он не увидел этого раньше?

Как Тесса могла предать его? Их?

Как она могла поддаться Амелии?

Амелия. Это имя обожгло ядом. Она всегда была бомбой замедленного действия — сумасшедшей, взращённой на жестокости своего отца. Все её поступки, вся грязь последних лет вопили о том, что она психопатка — неуправляемая и опасная.

Маркус знал это. Пытался контролировать, пытался играть в дипломатию, убеждать, внушать остатки морали. Но всё это было лишь попыткой договориться с голодным зверем. Но зверь выждал и нанёс удар. Он недооценил её. И переоценил Тессу.

В этот момент тишину разорвал крик. К нему бежал Остин, и его ярость была почти осязаемой.

— Что всё это значит?! — орал он так, что жилы на его шее вздулись, а голос превратился в сорванный хрип. — Что это значит, чёрт тебя дери, Маркус?!

Он бежал почти не разбирая дороги, спотыкаясь о камни и обломки асфальта.

— Остин, успокойся! — Грета догоняла его, задыхаясь. Её голос дрожал, звучал тонко и надломленно, а на глазах уже блестели слёзы, которые она отчаянно пыталась удержать.

Как и все, она была потрясена тем, что услышала. Она отказывалась понимать и принимать тот факт, что Тесса могла так поступить с ними. С Амелией ей было всё ясно. Их общее детство на Эпсилоне было пропитано ядом её натуры.

Грета помнила, как Амелия с малых лет виртуозно выворачивала любую беседу в свою пользу, как перекраивала чужую волю, подчиняя людей своим капризам. Она годами методично выжимала все соки из Маркуса, превращая его жизнь в руины. Грета знала, что внутри Амелии растёт нечто уродливое, знала, что однажды это прорвётся наружу гноем и кровью… Но не в таком масштабе. Не в союзе с той, кому они доверяли прикрывать свои спины.

Остин налетел на Маркуса, мёртвой хваткой вцепился в его плечо и дёрнул на себя, заставляя обернуться.

— Ты слышишь меня?! Где мои дети?! Что с моими детьми?!

Голос дрожал. Он срывался, ломался на каждом слове. Остин был на грани: ещё шаг — и он либо бросится в драку, либо рухнет на землю и разрыдается, не в силах удержать то, что разрывало его изнутри.

Маркус не сопротивлялся. Он молча позволил ему трясти себя, глядя на него тяжёлым, мёртвым взглядом. Под кожей на скулах ходили желваки — единственный признак той мучительной бури, что бушевала в нём. Каждый удар сердца отдавался в голове набатом: «Твоя вина. Твоя вина».

— Ты должен был защищать их! Ты обещал! — Остин перехватил его за ворот куртки, сминая плотную ткань в кулаках. — Я убью тебя, ублюдок… Слышишь?! Убью собственными руками, если с ними что‑то случится. Если с их головы упадёт хоть волос…

— Остин, хватит! Перестань! — взмолилась Грета, навалившись на его руку и пытаясь разжать пальцы. Но её усилия были призрачными, слишком ничтожными на фоне его слепой ярости.

Маркус стоял неподвижно, позволяя Остину выплёскивать эту жгучую, неконтролируемую злость. Он принимал каждый удар, каждое обвинение, потому что понимал: никакие слова сейчас не залечат эти раны. Внутри него самого выл и крушил всё на пути настоящий ураган. Страх за Мэди и Лео смешивался с удушающим гневом на самого себя. Он слишком долго закрывал глаза, слишком долго игнорировал ту ядовитую желчь, которую Тесса выплёскивала на окружающих, шаг за шагом вытравливая в себе остатки человечности. Его доверие стало её оружием.

В этот момент внутри него что‑то окончательно перегорело. Сожаления исчезли, оставив после себя лишь голый, стерильный расчёт. Он убьёт Тессу. Медленно и мучительно. Сотрёт с лица этой планеты Амелию и каждого, кто подал им руку помощи в этом предательстве. Это был не просто гнев — это был смертный приговор, который он уже подписал в своей голове.

— Убери руки, Остин, — наконец сказал Маркус низким, глухим голосом.

Его взгляд, потяжелевший от кипевшей ненависти, встретился с глазами Остина. В этом взгляде не было просьбы о прощении — только готовность идти до конца.

Остин замер. Его тяжёлое, рваное дыхание опаляло воздух между ними. Грета наконец оттолкнула его и встала между мужчинами, словно живой щит. Её тело напряглось, готовое принять удар. В её глазах мелькнуло отчаяние — кого защищать?

В этом безумии, затеянном двумя тварями за их спинами, не было виновных — только пострадавшие

— Вызовите сюда вертушку, — громко приказал Маркус.

Его голос хлестнул по нервам подчинённых. Несколько человек тут же сорвались с мест, вызывая ближайший борт в рации. Статика эфира смешивалась с гулом крови в ушах.

В этот момент к Маркусу приблизился Тео.

— На минуту, — сказал он едва слышно.

Один только вид, выражение в глазах — что‑то окончательное и непоправимое — заставило всё внутри Маркуса снова обрушиться, рухнуть туда, где, казалось, уже не осталось ничего целого.

Тео отвёл Маркуса как можно дальше от Остина, чтобы тот не смог услышать то, что он собирался ему рассказать.

— Маркус… Брат, — Тео медлил, ведь то, что он узнал, заставило все его внутренности скрутиться в один большой тугой узел. — Купер, Клэр и другие врачи… они спустились на двадцать пятый уровень — туда, где был Айкер…

— Ближе к делу, — рявкнул Маркус.

Тео понимал природу этой ярости. Он знал, что Мэди стала для друга не просто очередным спасённым из пустошей человеком, а единственным светом в той беспросветной тьме, которой стала их жизнь.

Последний раз Маркус позволял себе такие чувства пять лет назад — ещё до прихода на Тэту, но даже тогда всё было иначе. С Мэди всё было глубже.

Тео видел, как его друг, выжженный борьбой и потерями, буквально оживал рядом с этой девчонкой. Она не была забитой жертвой. Несмотря на хрупкость и всё то дерьмо, через которое ей пришлось пройти, в ней жил несгибаемый стержень. И именно это притягивало Маркуса.

Тео замечал то, что они сами упорно пытались скрыть за холодным безразличием: случайные взгляды, полные невысказанного, и мимолётные прикосновения, от которых обоих прошибало невидимым током. Между ними вибрировала такая химия, какой у Маркуса не было ни с одной женщиной — и уж тем более её не существовало между Мэди и Айкером. Они оба буквально кричали о том, как их тянет друг к другу, но продолжали играть в прятки с собственными чувствами.

— Мэди, она… — Тео быстро вдохнул и выдохнул, пытаясь собрать остатки решимости, которая начала испаряться сразу после того, как в эфире прозвучал голос их общего друга. — Айкер успел передать Куперу… Тесса выстрелила в него. А Мэди… она бросилась наперерез, пыталась закрыть его собой и…

Тео осёкся. Тяжёлый, тугой комок, вставший поперёк горла, не дал договорить, но Маркусу не требовалось продолжение. Слова «выстрелила» и «закрыть собой» уже прозвучали слишком отчётливо, вонзившись в мозг раскалёнными иглами. В груди что‑то с оглушительным треском лопнуло. Сердце болезненно сжималось — до онемения, до острой, почти физической боли, — и каждый его удар теперь приносил лишь мучение.

Мир начал стремительно терять краски и звуки. Где‑то на периферии сознания Грета продолжала спорить с Остином, военные выкрикивали позывные в рации, гудели моторы хаммеров… Но всё это доносилось словно из‑под толщи густой воды — приглушённо и неважно. Маркус перестал чувствовать землю под ногами.

Он с силой упёрся ладонями в раскалённый металл капота, низко опустив голову. В жилах вместо крови пульсировала лава, выжигая всё изнутри, а дрожь грозила вот‑вот разорвать тело на части. Челюсти свело мёртвой хваткой — в голове, заполняя всё сознание, гремел лишь один беззвучный рёв из гнева и бессилия.

Перед глазами, заменяя реальность, всплывали жуткие картины: Мэди на холодном полу, её кровь, медленно растекающаяся по бетону, угасающий взгляд. И рядом — торжествующая, издевательская ухмылка Тессы. И Амелия, впитывающая чужую агонию с тем самым безумным наслаждением, которое всегда было её истинной сутью.

Желваки на его скулах окаменели. Маркус до боли зажмурился, вжимая веки в глазницы, пытаясь физически вытолкнуть из головы образы окровавленной девушки. Рассудок балансировал на краю бездны, угрожая сорваться в чистое безумие, но он вцепился в остатки самообладания. Он не имел права на слабость — не сейчас, когда жизни выживших зависели от того, сможет ли он удержать в узде хаос, пожирающий его изнутри.

Тео осторожно коснулся плеча друга, чувствуя, как тот с трудом держит себя в руках.

— Маркус, вертушка села. Пора, — тихо сказал он, хотя сам едва держался. Он пытался сохранять лицо, но слова о том, что Мэди закрыла собой Айкера, выжгли в его душе дыру. Тесса стреляла на поражение. Это означало, что у Мэди могла быть серьёзная рана. Если пуля предназначалась взрослому мужчине, для хрупкой девочки она могла стать смертельным приговором.

Маркус сделал глубокий, надсадный вдох и резко выпрямился. Обернувшись, он обвёл взглядом своих людей: они замерли, глядя на него с немым ожиданием приказа. Огромные лопасти вертолёта с яростным свистом рассекали воздух, поднимая клубы удушливой пыли. Не проронив ни слова, он зашагал к машине. Каждое движение давалось ему с трудом. На плечи с невыносимой тяжестью давил вес всего этого изуродованного, умирающего мира. Пыль вихрилась вокруг, липла к одежде и забивалась в лёгкие, но Маркус ничего не замечал. Его взгляд был прикован к рокочущей стальной птице впереди. Тео шёл плечом к плечу, до белизны сжимая в кулаке гильзу.

Остин и несколько бойцов нырнули в пылевое облако следом. Глаза мужчины горели тёмным, лихорадочным блеском — смесью чистого отчаяния и жажды мести.

Внутри кабины было тесно. Запах керосина, старой кожи и застарелого пота мгновенно забил лёгкие. Маркус рухнул в кресло рядом с пилотом; его пальцы мёртвой хваткой вцепились в гарнитуру, отчего пластик жалобно скрипнул, готовый лопнуть под напором силы. Остин тяжело осел позади: его дыхание напоминало хрип раненого зверя, а взгляд был направлен в пустоту. Тео пристегнулся рядом — его лицо тут же превратилось в неподвижную бледную маску.

Гул двигателя нарастал, заглушая всё, кроме мыслей Маркуса, которые бились в голове, как молот: «Мэди. Лео. Я иду за вами».

— Взлетай, — приказал он пилоту резким, словно удар хлыста, голосом.

Вертолёт вздрогнул, оторвался от асфальта и резко взмыл вверх. Дорога внизу — серая, растрескавшаяся, усеянная машинами и людьми — начала стремительно отдаляться, растворяясь в тёмных сумерках. Маркус смотрел вперёд; его глаза сузились, ловя каждую тень на горизонте, как будто там, в сгущающейся с каждой секундой тьме, он мог найти их.

— Сколько до Тэты? — глухо спросил он.

Пилот бросил быстрый взгляд на приборную панель и на мгновение замялся, чувствуя исходящую от командира ауру смерти.

— Около пятидесяти минут, Маркус, но…

— Что «но»? — резко перебил он.

— Топлива в обрез. Его хватит только чтобы долететь до бункера. На поисковый облёт территории ресурсов не останется.

Маркус повернул голову так резко, что шейные позвонки отчётливо хрустнули. Его взгляд вонзился в пилота, как раскалённый нож, и на секунду в кабине повисла тишина. Внутри него вновь всё сжалось. Ярость — горячая, неудержимая — хлынула в вены, но он заставил себя глубоко дышать. Его челюсть напряглась, а желваки заходили под кожей.

— Повтори, — сказал он, и голос его был низким, почти рычащим.

Пилот сглотнул, его пальцы дрогнули на штурвале.

— Бак на исходе, — более уверенно сказал пилот. — Резерв был задействован не так давно.

Маркус стиснул зубы так, что в висках запульсировала тупая, изматывающая боль. Он смотрел в окно, где небо уже окончательно налилось чернильной тьмой, и физически ощущал, как время — их единственный шанс — утекает прочь. Каждая секунда увеличивала расстояние между ними. Каждая секунда могла стать для них последним вздохом.

Но его разум продолжал анализировать: Лео они не тронут. Мальчик слишком ценен для Дакстона — он ресурс и ключ. А вот Мэди… Её жизнь для них не стоила и ломаного гроша.

Он закрыл глаза всего на миг, но этого хватило, чтобы вновь увидеть её: кровь на холодном полу, угасающий взгляд, её руку, тянущуюся к нему. И Лео — напуганного, прижавшегося к сестре, с глазами, полными слёз.

Маркус сжал кулаки так, что ногти вошли в ладони, оставляя на коже багровые полумесяцы. Бессилие жгло изнутри сильнее любой раны. Он не мог их бросить. Не мог.

— Жми до Тэты, — приказал он, открывая глаза. — Максимальная скорость. Дозаправка. Полный резерв. Мы должны быть в воздухе сразу, как только баки наполнятся.

— Принято, — коротко отозвался пилот.

Вертолёт накренился, и за окнами вновь поплыло бесконечное тёмно‑серое марево пустоши. Казалось, сама земля, истерзанная и мёртвая, взирала на них снизу вверх с немым укором.

Пилот, стиснув зубы, гнал машину на пределе её возможностей, срезая углы и игнорируя все протоколы безопасности и схемы захода. Когда впереди наконец выплыл знакомый контур холма с ярко освещёнными, ржавыми воротами, Маркус почувствовал, как в груди затягивается ледяной узел. Тэта сейчас казалась ему лишь вре́менной остановкой в аду.

Его ботинки ударились о пол прежде, чем пилот успел заглушить двигатель. Пыль ещё не осела, но Маркус уже сканировал пространство вокруг. Его взгляд был цепким и хищным: он искал признаки жизни, искал тех, кто мог дать ответы, и в то же время боялся увидеть то, что подтвердит его худшие опасения.

Ангар встретил его мёртвой тишиной. Не было привычной суеты, криков команд, стука сапог по металлу. Только приглушённый вой сирены и красный пульсирующий свет, который превращал знакомое место в кровавый лабиринт из бетонных стен и техники.

Маркус шагнул на бетон, не дожидаясь, пока лопасти полностью остановятся. Ветер от винтов трепал его куртку, но он не замечал этого. Его взгляд уже искал — кого угодно, кто мог бы объяснить, рассказать, показать. Но вокруг было лишь безмолвие. Он сделал шаг. Потом ещё один.

Гул лопастей постепенно стихал за спиной, растворяясь в давящей тишине. Его взгляд скользил по пространству: по корпусам машин, по лицам немногих людей, застывших у дальней стены.

Он остановился посреди ангара, и первое, что почувствовал, — запах. Металл, керосин и… кровь. Он опустил взгляд и увидел красную полосу, что тянулась от его ботинок прямиком к служебному лифту. Маркус медленно пошёл по этому следу.

Каждый шаг отдавался в груди тупым ударом. В голове крутилось слишком много картинок того, что произошло во время их отсутствия.

У одной из машин он увидел перевёрнутый ящик с инструментом. Металлические детали и гайки рассы́пались по полу, перемешанные с тёмными пятнами. Чуть дальше лежала маленькая детская кроссовка — чёрная, с потёртым носком. Лео.

В груди что‑то хрустнуло.

Он вдохнул и распрямился так резко, будто его ударили током, и оглядел ангар уже другим взглядом — холодным и цепким. Это было не место боя, а место, где спешили. Действовали быстро и уверенно, зная, что делают, но всё же неаккуратно.

— Где Купер? — бросил Маркус первому попавшемуся рабочему, который отрешённо стоял у лифта.

Мужчина вздрогнул; его лицо было практически бледным от шока.

— Я… я думаю, что он…

Маркус не стал дожидаться ответа. Он ненавидел, когда люди мямлили, но в то же время понимал, что тот не мог сказать ничего толкового из‑за шока. Пройдя мимо, он зашёл в служебный лифт, приложил карточку и нажал кнопку. Между закрывающихся дверей лифта он успел разглядеть Остина, стоя́щего рядом с кровавой полосой. Его взгляд был замутнён, а плечи вздымались слишком высоко.

Лифт ехал мучительно медленно. Красные цифры уровней сменяли друг друга с невыносимой неторопливостью. Маркус стоял неподвижно, уперев взгляд в металлические двери, не в силах опустить его под ноги. Он не хотел видеть то, что там было. Он чувствовал каждую секунду, как будто она вырывала из него что‑то живое. Его пальцы сами собой сжались в кулаки. Ногти снова впились глубоко в кожу ладоней, но теперь боль была притуплённой, слишком отдалённой. Все его чувства натянулись в одну тонкую, звенящую струну, ведущую вниз — туда, где он боялся увидеть настоящий ад.

Кабина завибрировала и остановилась. Двери разъехались с тихим шипением. Он тут же почувствовал запах крови, смешанной с пороховой гарью и чем‑то сладковато‑приторным — запах открытых внутренностей и смерти, который слишком быстро ворвался в его лёгкие, обжигая и вызывая рвотный спазм где‑то глубоко в горле. Маркус заставил себя сделать шаг вперёд.

Красный аварийный свет превращал длинный коридор в полосу ада. Он пульсировал, заставляя тени дёргаться и извиваться. От его взгляда не ускользала широкая алая полоса, тянувшаяся к самому центру связи.

Он не помнил, как дошёл до комнаты, но, как только попал внутрь, весь мир сузился до одной картины. Пятно. Огромная неровная лужа крови ближе к центру комнаты. Она растекалась широким кругом: где‑то темнее, где‑то уже подсохла, оставляя матовые края, а ближе к середине всё ещё блестела.

Рядом валялась распахнутая медицинская сумка, скомканные, насквозь пропитанные кровью бинты, пустые ампулы антибиотика, оторванный кусок катетера.

С трудом оторвав взгляд от пола, он осмотрел всю комнату. Мониторы продолжали работать, передавая картинки с камер наблюдения. Несколько кресел были опрокинуты. На одном из стульев у дальней стены лежал связист с простреленным затылком. Его голова безвольно свисала набок, глаза остекленели и смотрели куда‑то сквозь мерцающие экраны. Чуть левее, почти под панелью, был второй — он словно пытался доползти до консоли, оставив за собой размазанный кровавый след.

Маркус провёл взглядом по всем телам, но ни к одному из них так и не подошёл. Он видел не их. Он видел пустоту там, где была она. Там, где ещё несколько часов назад лежала Мэди, захлёбываясь собственной кровью, пока кто‑то из тех мразей пытался удержать её на этой стороне — не ради неё самой, а для тех, кто ждал её как груз где‑то там.

Челюсть свело. Маркус заставил себя выпрямиться и перевести взгляд на главную консоль. На одном из экранов всё ещё висела карта, где в нужных квадратах продолжали гореть метки, но он знал, что там была пустота — ни одного полчища, ни одной крупной стаи, только фиктивные метки, сделанные Тессой. И эта ложь продолжала мигать спокойными значками, заставляя Маркуса медленно закипать от ярости.

— Суки, — сказал Тео, зайдя в комнату и оглядев её.

Его голос прозвучал глухо. Он остановился у входа, не делая ни шага дальше.

Маркус ничего не ответил. Он медленно подошёл к центру комнаты и остановился у самой границы лужи. Сапоги не коснулись её. Он не позволил себе этого. Не мог. Его взгляд скользнул по полу, машинально отмечая детали: количество крови, смазанные отпечатки ладоней и обуви, капли, тянущиеся к выходу.

— Пусть Грета займётся камерами, — коротко сказал он.

Развернувшись и пройдя мимо Тео, он направился к лифтам. Свет моргал, выдёргивая из темноты рваные фрагменты коридора: разбитый плафон, перевёрнутую тележку для оборудования.

И Эрика.

Он лежал в нескольких шагах от лифтов на спине, чуть вывернутый набок. Глаза были распахнуты, рот приоткрыт, как будто он хотел что‑то сказать. Тонкая дорожка засохшей крови тянулась от пробитого виска к шее и дальше, теряясь в тёмном пятне под головой.

Он не понимал, что этот парень делал на уровне, куда у него не было допуска. Он был как‑то задействован. По‑другому быть не могло. Слишком много совпадений и слишком много звеньев в одной цепи предательства, чтобы верить в случай.

Маркус задержал взгляд на его лице ещё на одну секунду, затем рывком отвернулся и шагнул в лифт. Палец с силой вдавил кнопку, двери сошлись, отрезая его от красного коридора и от всего, что осталось на этом уровне.

— Маркус?.. — голос Роуз вывел его из оцепенения, когда перед ним открылись двери медотсека.

Она стояла почти вплотную к дверям лифта. Её форма была забрызгана кровью — чужой, но от этого не менее реальной. Под глазами залегли тёмные круги, волосы выбились из высокого рыжего хвоста и липли к вискам.

— Где Купер? — хрипло спросил он.

— В операционной, — ответила она, едва сдерживая слёзы. — Айкер… Он жив. Пока жив. Пуля прошла рядом с лёгким. Купер пытается остановить кровотечение и… Пожалуйста, Маркус, скажи, что всё это неправда… Скажи, что они не забрали их. Умоляю… Скажи…

Его взгляд на мгновение опустился на её запачканную форму, затем снова встретился с глазами. В них плавала та же му́ка, что сверлила его изнутри, но смешанная с мольбой, с последней надеждой, которую он сейчас должен был раздавить. Его сердце сжалось, но голос остался ровным и твёрдым.

— Я не могу этого сказать, Роуз.

Её лицо исказилось, губы задрожали, но слёзы так и не прорвались. Она стиснула зубы и кивнула — коротко и резко. Вместо того чтобы расплакаться, устроить истерику, она распрямила плечи, и в её взгляде вспыхнул огонь — огонь матери, готовой рвать и метать за своих детей. Пусть и не родных.

— Если вы поедете за ними, я с вами, — заявила она дрожащим голосом.

— Нет, — отрезал Маркус, делая шаг из лифта и заставляя её отступить в коридор. — Ты нужна здесь Куперу и остальным.

— Маркус…

— Нет.

Они оба остановились, сверля друг друга взглядами.

— Я не могу взять тебя с собой, Роуз, — сказал Маркус, силясь сдерживать ярость. — Ты останешься здесь, и это не обсуждается.

Роуз молчала секунду. Две. Она тяжело дышала, всё ещё сдерживая рвущиеся наружу рыдания.

— Клянись… Клянись мне, Маркус Арден, что привезёшь их домой. Обоих.

Он смотрел на неё так, словно она требовала невозможного. В каком‑то смысле так и было. Он не был всемогущим. У него тоже были слабые места. Предательство Амелии, и в особенности Тессы, это доказало. Но Роуз не отвела взгляда — ни на секунду.

— Клянись, — повторила она, делая полшага вперёд. — Или я сама найду способ добраться до них.

Маркус сжал челюсть так, что в висках снова болезненно дёрнуло. Внутри всё сопротивлялось этим словам. Любая клятва сейчас казалась издевательством. Он не контролировал воздух, по которому их везли. Не контролировал людей, которые наверняка продолжали даже в этот момент держать пистолет у виска Мэди и Лео. Не контролировал, сколько крови она уже потеряла. Но кое‑что он всё ещё мог…

Контролировать себя.

— Я привезу их, — сказал он наконец без тени сомнения.

Роуз судорожно вдохнула.

— Этого мало, — прошептала она.

Он почти усмехнулся, но вместо этого только качнул головой.

— Другого варианта у меня нет, Роуз. Я не могу обещать то, чего не в силах гарантировать, — он сделал паузу, подбирая слова, способные выдержать реальность. — Но всё, что у меня есть — люди, оружие — я брошу за ними. И пойду на всё до самого конца.

Она закрыла глаза на миг, примеряя эти слова внутри себя, а затем всё‑таки кивнула, но не успела ничего сказать. За её спиной хлопнула дверь одного из кабинетов. В коридор, пошатываясь, вышла Джесси.

Она выглядела так, словно по ней прошёлся каток. Лицо побелело, губы и глаза были опухшими. Сейчас она выглядела так же, как и когда Тео вместе с Гретой и остальными только привезли их на Тэту. На её голове была свежая повязка, под которой на виске проступало бледное пятно крови. Она прижимала к себе выданное в медотсеке одеяло как спасательный круг.

Увидев Маркуса, она замерла на месте, а пальцы вцепились в ткань так, будто от этого зависела её жизнь.

— Маркус… — её голос сорвался, превратившись в хрип.

Он повернулся к ней полностью. Роуз на автомате отступила в сторону, позволяя им видеть друг друга. Джесси подошла ближе, маленькими, неуверенными шагами. Остановилась на расстоянии вытянутой руки, вскинула на него взгляд, но тут же отвела его в пол.

— Это… это я виновата, — выдохнула она, прежде чем он успел открыть рот. — Я отдала ему Лео. Я… поверила.

Маркус медленно втянул воздух.

— Рассказывай, — тихо сказал он. — С самого начала. Без пауз. Без «кажется». Только то, что было.

Она кивнула так резко, что чуть не потеряла равновесие. Сглотнула и несколько секунд стояла, собирая себя по кускам.

— Я была с Лео… — она судорожно выдохнула. — Мы возвращались из библиотеки. Он устал, капризничал, хотел к Мэди. Я уже собиралась вести его наверх, когда появился Эрик. Он… он сказал, что Мэди была с тобой и… и попросила, чтобы он присмотрел за Лео вместо меня, — Джесси горько усмехнулась. — Попросил, чтобы я помогла ему уложить Лео в его комнате. Я… господи, это такое глупое враньё, и я…

Роуз подошла к ней и приобняла за плечи, пытаясь успокоить девушку.

— Лео засыпал, — продолжила Джесси. — Он уже почти спал у меня на руках, а Эрик… он говорил спокойно. Как и всегда. Я не увидела в этом ничего странного.

Её пальцы сильнее сжали край одеяла, а светлая прядь волос выпала из‑под повязки, повиснув прямо над очками.

— Мы поднялись на шестнадцатый и подошли к его комнате. Я… я зашла, чтобы положить Лео на кровать. Когда наклонилась… — её голос дрогнул. — Всё. Пустота.

Она подняла руку и осторожно коснулась повязки на голове.

— Я не знаю, сколько времени так пролежала в его комнате, но когда очнулась, ни Лео, ни Эрика уже не было… Я поднялась к Роуз, когда… когда Айкера только привезли сюда.

— Ударил сзади, — коротко констатировал Маркус.

Удар по голове объяснял всё: и повязку, и «пустоту» в памяти, и то, как Эрик выиграл время, чтобы спокойно спустить Лео в центр связи.

Джесси судорожно кивнула, снова опустив глаза в пол.

— Я должна была понять… должна была увидеть, что он что‑то замышляет. У него руки дрожали, когда он открывал дверь. И ещё всё время смотрел на часы… Но я подумала… подумала, он просто спешит на дежурство.

— Ты не могла знать, — сказал Маркус, делая шаг к ней. — Он готовился к этому вместе с ними. Ждал момента. Ты оказалась там, где нужно было ему, а не тебе.

— Но я отдала его… — прошептала она, и по щеке скатилась слеза. — Я сама принесла Лео в ловушку, а потом… потом и Мэди…

— Ты принесла его человеку, которого вы долгое время знали, а мы считали своим, — отрезал Маркус. — Предательство работает именно так, Джесси. Бьёт оттуда, откуда ты не можешь его ждать.

Он посмотрел на Роуз, которая всё ещё прижимала девушку к себе.

— Дай ей что‑нибудь сильное. Пусть поспит. Я не хочу видеть, как она бродит по коридорам и винит себя, пока мы будем работать.

— Я не хочу спать! — воскликнула Джесси, вскидывая голову, но тут же поморщилась. В её опухших глазах мелькнуло что‑то похожее на ту ярость, что горела в Маркусе. — Я хочу помочь! Хочу найти их!

Часы на запястье Маркуса завибрировали, оповещая его о готовности вертолётов.

— Ты поможешь тем, что будешь жива и здорова, когда мы вернёмся, — холодно осадил он её. — Если ты свалишься от истощения или истерики, то станешь обузой. А у меня нет времени на это.

С этими словами он развернулся к лифту. Он не хотел дожидаться ответа или других идиотских вопросов. Маркус был сыт по горло. Двери закрылись с тихим шорохом, отрезая его от запаха лекарств и женских слёз. Теперь — только факты и холодный расчёт. И ярость, которую он загонит так глубоко, что она станет топливом для всего, что ему предстояло сделать.

## Глава 2

> «Мне не хватило воздуха, чтоб крикнуть,

> Но хватило боли, чтоб упасть.

> Всё было грязью, мерзостью и липким,

> А я — не я. Я просто… больше не могла.

> Но даже в яме, где не видно света,

> Шептала: — Я жива. Пока жива…

> И если кто‑то слышал этот шёпот —

> Пусть знает: я не сдалась тогда.»


Живот сводило судорогой, холод ползал по позвоночнику, обжигая каждую нервную клетку. Эш — человек, чьё лицо я закопала в глубине памяти, — стоял рядом, живой, и сейчас это было хуже смерти. Его хищная улыбка излучала смесь превосходства и жестокости, а в глазах плясал огонь удовольствия от того, что перед ним была я: раненая, беспомощная и жалкая.

В нашу прошлую встречу я подстрелила его. Но меня не мучила совесть. Мне было всё равно. Он не был тем человеком, который заслуживал, чтобы его жалели за причинённый вред.

Я дёрнулась, пытаясь подняться, инстинктивно заслонить собой Лео, но мои руки были связаны, а тело отозвалось тупой, пронзительной болью. Грудь сдавило, и дыхание стало поверхностным, как будто весь воздух вокруг разом исчез. Лео прижимался к другой двери, но его колотящиеся от страха руки всё равно цеплялись за моё здоровое плечо.

— Какая приятная встреча, — протянул Эш, мерзко облизав свои губы и наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть меня. — Только посмотри на себя, тараканчик. Совсем выбилась из сил.

Он нависал надо мной. Слишком близко. Запах немытого тела, застарелого пота и гнилой ткани забивал ноздри, заставляя желудок сжиматься в спазме. Сальные пряди волос свисали на лоб, седая борода казалась свалявшимся куском пыльной пакли. Эш упивался моей немощью, впитывал её каждой клеткой своего жалкого существа.

— Что с ней произошло? — лениво бросил он Амелии через плечо. Его взгляд, полный снисхождения, жадно скользил по мне, вызывая волну отвращения.

Я с трудом подавляла желание плюнуть в его осклабленную рожу. Внутри всё клокотало от ярости, но сил едва хватало на то, чтобы просто дышать.

— Пыталась играть в героя, — раздался голос Амелии где‑то позади. В её тоне не было даже злости — только ледяное безразличие и яд, что был для неё естественной средой обитания.

Эш насмешливо вскинул брови, его зрачки расширились, впиваясь в мои глаза. Он искал в них страх, жаждал увидеть, как гаснет последняя искра сопротивления.

— Играть в героя, говоришь? — усмехнулся он и подался вперёд, почти касаясь своим носом моего. — Какой смелый таракан.

Его ладонь, грубая и холодная, скользнула по внутренней поверхности моих бёдер, поднимаясь вверх. Когда он обхватил мою грудь и с силой сжал пальцы, я не выдержала — хриплый стон боли вырвался из горла прежде, чем я успела это понять и прикусить язык. Мои пальцы впились в ладони, ногти вошли в кожу, но тело оставалось совершенно чужим, тяжёлым и абсолютно беспомощным.

— Смотрите‑ка, а девке нравится, — Эш разразился сиплым, лающим хохотом, не ослабляя хватки.

— Уйди от её! — Лео закричал так отчаянно, что его голос сорвался на хрип. Маленькие пальцы вцепились в моё плечо, пытаясь оттащить от этого монстра, защитить меня своим хрупким телом. Этот крик полоснул по сердцу глубже любого ножа.

Эш медленно поднял голову. Взгляд обжёг мальчика, словно удар хлыста, а губы скривились в уродливой гримасе.

— Ого, какой защитник у нас тут, — прошипел он, и в его голосе я отчётливо слышала угрозу. — Скажи, щенок, тебе нравится смотреть? Хочешь увидеть, как твою сестрёнку имеют сразу несколько, пуская по кругу?

Он разжал руку и потянулся к Лео.

— Не трогай его!

Ярость вытеснила боль, я начала извиваться под ним, пытаясь сбросить, ударить, хоть как‑то перегородить ему путь к брату.

— Не смей, ублюдок!

Эш на мгновение замер. Удивление промелькнуло в его глазах, но тут же сменилось жестоким торжеством. Он унизительно похлопал меня по щеке, а затем мёртвой хваткой вцепился в лицо. Его сухие, мозолистые пальцы до боли сдавили челюсть, заставляя меня замолчать и смотреть прямо на него.

— О, а она ещё и рычит, — с издёвкой сказал он. — Что же мы будем делать с этой маленькой тигрицей? Подстрижём когти или оставим у себя в клетке, пока не сдохнет?

— Хватит, — Амелия выдохнула это слово с бесконечной скукой. — Нам нужно убираться отсюда.

Эш бросил на неё косой взгляд, затем снова повернулся ко мне. В его глазах вспыхнуло чистое, ничем не разбавленное садистское удовольствие.

— Как скажешь, — произнёс он, затем слез с меня и захлопнул дверь с такой силой, что машина содрогнулась. Его хохот, едкий и холодный, прокатился снаружи, будто эхо кошмара, от которого невозможно сбежать.

Я осталась лежать на холодном, липком от собственной крови сиденье. Каждое движение стоило титанических усилий, лёгкие горели, а мысли путались, рассыпаясь, как битое стекло. Слёзы начали катиться из глаз. Они душили, обжигая виски, и я никак не могла остановить их. Я ненавидела себя за эту слабость. Я обязана быть сильной. Ради Лео. Ради того, чтобы мы оба выбрались из рук этих уродов живыми.

Я закрыла глаза, пытаясь справиться с болью. В голове крутились тысячи планов побега, но каждый из них разбивался о суровую реальность. Нам нужно было бежать, но я не знала, куда. Я не знала, где мы находились, в какую сторону ехали. Мы слишком слабы: я была сильно ранена и до сих пор истекала кровью, а всё тело болело настолько сильно, что я едва могла пошевелиться. Лео был слишком мал. Мы не справимся. Не сейчас.

В голове всплывали обрывки разговоров Амелии и Тессы: «Пусть они заберут нас в другом месте… Маркус ищет… Он не остановится…»

Маркус ищет. Он ищет нас.

Эта мысль должна была давать надежду, но принесла лишь новую порцию боли. Он ищет там, где нас нет. Они сменили маршрут, обвели его вокруг пальца, и теперь он шёл по ложному следу.

Нет‑нет‑нет!

Волна отчаяния накрыла меня с такой мощью, что с губ начали срываться громкие всхлипы. Только сейчас я начала осознавать, насколько глубоко мы с Лео погрязли в этом аду.

— Мэди, мне страшно… — еле слышно сказал Лео сквозь слёзы. Его дрожь передавалась мне, вибрируя в каждой кости.

Стиснув зубы, я с трудом повернула голову к нему. Моя улыбка, должно быть, выглядела жутко — гримаса боли, застывшая на залитом кровью лице.

— Всё будет хорошо, солнышко, — прошептала я, чувствуя вкус соли и железа на губах. — Я рядом. Слышишь? Явсегда буду рядом.

Слова звучали мёртвыми и пустыми. Я сама в них не верила, но Лео едва заметно кивнул. Я проклинала себя за эту беспомощность, за каждую каплю крови, покидающую моё тело.

Снаружи снова раздались голоса, и я замерла, вслушиваясь в каждое слово.

— И куда же мы поедем? — с раздражением спросила Амелия.

— Нам было дано задание доставить вас на Альфу, — ответил ей Эш.

Альфа.

Ещё один бетонный гроб. Как далеко он находился от Тэты? Сколько дней пути отделяло нас от спасения?

— Но сначала нужно сделать одну остановку. Выпустить пар, так сказать, — со смешком добавил он, и в этом смехе было слишком много грязного подтекста.

Амелия громко фыркнула.

— Ладно, поехали.

Послышался звук шагов и хлопок пассажирской двери.

— Ну что за мудак… — донеслось её ворчание уже из кабины.

Тесса молча заняла водительское место. Двигатель заурчал, машина вздрогнула и плавно тронулась с места, пристраиваясь в хвост колонне Эша.

— Тебе повезло, Мэди, — бросила Амелия, изучая свои ногти с таким видом, будто меня здесь не было. — Пока.

— Повезло? — я выдавила из себя усмешку, которая больше напоминала предсмертный хрип.

В груди, прямо под рёбрами, разгоралось нечто тяжёлое — смесь выжигающего отчаяния и ледяной ярости. Мой голос звучал чуждо — сдавленный, надтреснутый, но с острым, режущим оттенком издёвки, от которой самой стало противно.

— Это ты называешь «повезло», Амелия? Забавно, учитывая, что вся твоя жалкая жизнь целиком состоит из попыток кому‑то что‑то доказать. Ты манипулируешь людьми, потому что внутри ты просто пустышка.

Я засмеялась. По‑настоящему засмеялась — хрипло, надрывно и очень горько. Несмотря на ослепляющую боль, я не могла остановиться.

— Заткнись, — яростно процедила Амелия. — Ты действительно хочешь, чтобы я свернула тебе шею прямо здесь, на этом вонючем сиденье?

Но страх исчез, вытесненный агонией. Мне было всё равно.

— А ты, Тесса? — я заставила себя придвинуться ближе к спинке её кресла, чтобы поймать отражение глаз в зеркале. Боль прошила грудь и плечо, выбивая воздух из лёгких, но я заставила себя продолжить. — Каково это — быть просто пешкой? Амелия вертит тобой, как хочет, а ты слишком глупа и ничтожна, чтобы это признать. Ты променяла всё на роль прислуги у психопатки.

Тесса не ответила, но я увидела, как побелели её пальцы, вцепившиеся в руль. Машина резко вильнула, объезжая выбоину, и меня сильно тряхнуло на сидении. Каждая клетка тела отозвалась вспышкой боли, от которой потемнело в глазах.

— А знаете, что самое смешное? — не унималась я. — Однажды, кто‑то полюбил бы вас так, как вы этого заслуживаете. Просто так. И вам бы не пришлось за это бороться. Не пришлось бы похищать и… убивать.

Мои слова повисли в воздухе, словно густой дым, который медленно проникал в каждую щель машины и в каждую клетку тела каждой из них. Амелия и Тесса молчали, но я буквально ощущала их напряжение. Каждая моя фраза была ударом ножа, вскрывающим их фальшивую уверенность. Внутри меня бушевал пожар, и я подбрасывала в него дрова, не заботясь о последствиях.

Я не знала, откуда во мне взялось это безумная эта смелость, чтобы вывалить на этих предательниц всё то, что я сказала, но я даже не чувствовала себя последней дрянью после этого. Возможно раньше меня бы мучила совесть, но сейчас… Они заслуживали этого. Заслуживали слов гораздо хуже тех, что уже были сказаны.

В полной тишине мы ехали по ухабистой дороге. Каждый поворот, каждая неровность или кочка отзывались в теле новой волной мучения. Я до скрежета стискивала зубы, тратя остатки сил на то, чтобы не закричать. Рана продолжала медленно кровоточить, пропитывая одежду.

Но глубоко внутри, под слоями боли и ужаса, всё ещё теплился крошечный огонёк — последняя искра надежды, которую я не отдам им даже под пытками.

Лео продолжал прижиматься ко мне. Одной рукой он вцепился в моё плечо, а другой осторожно, почти невесомо, поглаживал мои волосы. Он пытался быть опорой, передать мне ту каплю смелости, что была в его маленьком сердце. В этот момент хотелось разрыдаться, уткнуться в его плечо и завыть от несправедливости. Мне было страшно. Так страшно, что немел язык. Я должна была защитить его, но вместо этого могла лишь смотреть, как нас везут в неизвестность.

Спустя несколько бесконечно долгих часов машина наконец замерла. Я заставила себя разомкнуть веки, пытаясь сфокусировать взгляд на том, что было за стеклом: серые, облезлые стены мёртвых зданий, покрытые многолетней грязью и струпьями облупившейся краски. До меня доносился гул сотен голосов — мужских, женских, даже детских. Это был звук человеческого муравейника, пропитанный отчаянием и бесконечной тоской.

Дверь с моей стороны распахнулась с такой силой, что металл жалобно лязгнул и она едва не слетела с петель. Я медленно повернула голову, и лицо Эша снова возникло передо мной. Он смотрел с тошнотворной смесью презрения и жадного восторга, словно перед ним была долгожданная игрушка, которую он собирался ломать медленно и с наслаждением. Деталь за деталью.

— Ну что, тараканчик, вот ты и здесь, — прохрипел он; его голос был полон садистского предвкушения.

Без лишних слов он мёртвой хваткой вцепился в мою ногу и одним рывком выдернул из салона. Я не успела даже вдохнуть, как мой затылок с глухим стуком впечатался в порог машины. В глазах полыхнуло белым, а через мгновение я рухнула на твёрдую землю, ударившись головой ещё раз. Мир закружился в безумном вихре; я почувствовала, как по шее потекла горячая густая струйка — кровь начала стекать по волосам, смешиваясь с грязью.

Где‑то в стороне, словно через вату, я слышала истошный визг Лео. Амелия и Тесса пытались перекричать его, осыпая угрозами и требуя заткнуться, но их голоса тонули в шуме моей собственной невыносимой боли. Эш продолжал тащить меня за ногу по гравию, словно я была лишь мешком с мусором. Он не обращал внимания на мои стоны и плач. Тело безвольно скользило по камням; ткань футболки рвалась, обнажая кожу, которая тут же покрывалась глубокими ссадинами и грязными кровавыми разводами. Я попыталась сосредоточиться на чём‑то, кроме этой агонии, но всё вокруг было мутным и размытым, как и моё сознание.

ЭЭш резко затормозил и, намотав мои волосы на кулак, рывком поднял меня с земли. Горло сдавило немым криком, когда он швырнул меня в дверной проём какого‑то дома. Я пролетела несколько метров и тяжело рухнула на бетонный пол. Тело окончательно отказалось подчиняться; я могла лишь лежать, уткнувшись лицом в холодный пол, и судорожно хватать ртом воздух, который казался слишком тяжёлым для лёгких.

Шум захлопывающейся двери эхом разлетелся по комнате, отдаваясь в стенах и моих ушах, как тяжёлый удар. Следом последовал звук щеколды. В воздухе стоял удушливый запах плесени, смешанный с запахом грязи, чего‑то гниющего и ещё железа — запах крови. Пол был ледяным, сырость помещения проникала даже через тонкую ткань одежды — если это ещё можно было так назвать, — заставляя тело мелко дрожать.

Я лежала неподвижно, стараясь сосредоточиться на дыхании, хотя каждый вдох отзывался такой болью, что хотелось перестать дышать. Совсем. Сознание накренилось, мир плыл, а кровь продолжала медленно чертить липкие дорожки по затылку и шее, собираясь в лужицу под головой.

Его шаги приближались — громкие и размеренные. Сильный удар ботинком в бок выбил остатки воздуха, тело скрутило в мучительном спазме, и я едва не захлебнулась собственной болью.

— Знаешь, тараканчик, — голос Эша звучал вязко, почти лениво, в нём сквозило тошнотворное садистское наслаждение, — ты ещё даже не осознаёшь, куда именно ты попала.

Грязные сапоги замерли прямо перед моим лицом. Через мгновение он присел на корточки, и я зажмурилась, пытаясь вернуть чёткость зрению, но мир продолжал плыть, рассыпаясь в кроваво‑красных пятнах. Несмотря на это, я заставила себя приподнять голову и встретить его взгляд — торжествующий, лишённый даже тени человечности, взгляд, полный злорадного торжества. Его лицо, изуродованное шрамами и старой ненавистью, расплывалось перед глазами.

— Пожалуйста… — Голос сорвался, превратившись в жалкое, надтреснутое дребезжание. Слёзы жгли глаза, застилая и без того мутный обзор. Я судорожно сглотнула, пытаясь удержаться на краю бездны. — Пожалуйста… отпусти нас…

Эш рассмеялся — низко и гортанно, издеваясь над самой идеей моего прошения. Этот смех полоснул по нервам, выжигая последние крохи надежды.

— Отпустить? — он осклабился и резко вцепился в мои слипшиеся от крови волосы. Рывок был таким сильным, что голова запрокинулась назад до хруста в позвонках. Тело обожгло новой вспышкой боли, и слёзы неконтролируемо хлынули из глаз. — Ты серьёзно думаешь, что всё закончится так просто?

Я попыталась дёрнуться, но он лишь сильнее сжал кулак, путая пальцы в прядях. Его лицо приблизилось вплотную. Запах спирта, табачного перегара и застарелого, кислого пота стал невыносимым.

— Ты заплатишь мне за тот выстрел, за шрам, — прошипел он в самые губы, и его глаза сверкнули безумием. — За каждую секунду боли, которую ты мне причинила.

Я зажмурилась, пытаясь собрать остатки мужества, что были во мне раньше, но… это было бесполезно. Уже. Пустота внутри только росла.

— Ты так жалко выглядишь, тараканчик. Уже не такая храбрая, как тогда на вышке, когда твои дружки‑идиоты маячили рядом, но всё равно слишком тупые, чтобы оставить тебя там одну, — его голос был насыщен презрением.

Он с рывком отпустил мои волосы и встал, обходя вокруг. Голова беспомощно упала на пол, и я не смогла сдержать громкий всхлип.

— Проси, Мэди, — его голос доносился откуда‑то из‑за спины, пока он медленно обходил меня по кругу, — давай. Требуй. Молись, и, может, я вдруг стану добрым.

Я ничего не сказала. Не было смысла умолять того, кто питался моим страхом. Это лишь ещё больше раззадорило бы его аппетит. Пальцы Эша снова впились в мои волосы, и он одним рывком, от которого кожа на черепе едва не лопнула, поставил меня на колени.

— Знаешь, с того самого дня, как ты меня подстрелила, я засыпал и просыпался лишь с одной мыслью, — прохрипел он, обдавая моё лицо зловонным дыханием. — Я представлял, как найду тебя. Как ты будешь ползать у моих ног. Жалкая, раздавленная, униженная. Ты правда думаешь, я откажусь от такого удовольствия и просто дам тебе уйти?

Он толкнул меня в грудь, проверяя мой предел. Я снова рухнула, и затылок встретился с грязным бетоном. Вспышка белого света ослепила, а следом пришла невыносимая тошнота. Боль больше не была чем‑то внешним — она стала моей сутью, хозяйничала в моём теле, впиваясь когтями в каждый нерв.

— Ты тоже помнишь тот день, Мэди? — Эш шагнул ближе и опустил подошву тяжёлого сапога мне на грудь. — Каково это — лежать под чужим ботинком? Тебе нравится? Мне — чертовски!

Он начал медленно переносить свой вес, вдавливая меня в пол. Лёгкие моментально сложились, я судорожно забилась, пытаясь вытолкнуть из себя кашель и вдохнуть хотя бы каплю воздуха.

— Пожалуйста… — этот хрип едва ли был похож на человеческую речь. Я искала в его глазах хоть тень тепла, хоть искру сомнения, но наткнулась на мёртвую, остекленевшую пустоту. Сочувствие там давно сгнило.

— Не будь такой скучной, тараканчик. Кричи! Кусайся! Бейся! Покажи мне, что внутри тебя ещё есть дух, — он давил всё сильнее, вытесняя остатки моей жизни.

Тело обмякло и подрагивало, слабость сковала мышцы, превращая их в бесполезную вату. Я хотела крикнуть, плюнуть ему в лицо, но горло перехватило спазмом. Воздух уходил вместе с кровью, а ледяной паралич страха лишал воли.

Когда он наконец убрал ногу, я перекатилась на бок, хватая ртом воздух и захлёбываясь в сухом кашле. Перед глазами всё плыло, но я видела его. Видела, как он наклоняется, чтобы схватить меня за плечи и снова поставить на колени. Его грубые пальцы с силой врезались в ключицы, пронзая тело новой порцией агонии.

— Я же сказал: покажи дух. А ты лежишь, как тряпка. Так неинтересно, — он издевательски причмокнул. — Ого! Что это?! — театрально спросил он, ещё сильнее сдавливая мою кожу с левой стороны. Я не смогла сдержать болезненный крик. — Тебя подстрелили, что ли? Какая ирония… Теперь ты чувствуешь ту же боль, что и я тогда?

Эш отпустил плечи и с резким рывком дёрнул за связанные запястья, волоча меня через тёмный коридор. Стены, покрытые скользкой плесенью, мелькали перед глазами грязными пятнами. Я попыталась зацепиться ногой за дверной порог, который смогла разглядеть, но он лишь вывернул мои запястья до отчётливого хруста в суставе. Я выдохнула короткий, надрывный крик — звук загнанного зверя, понимающего, что охота окончена.

Дверь с треском распахнулась, и через мгновение я рухнула на кровать. Старые пружины отозвались стоном, а в нос ударил запах пота, сырости и чужих тел. В воздух взметнулось облако пыли, забивая ноздри и лёгкие.

Эш замер в дверном проёме, его силуэт казался огромным на фоне тусклого света из коридора. Он щёлкнул выключателем — лампочка мигнула, осветив стены, испещрённые такими же тёмными пятнами, как и коридор: облезлую краску, которую частично перекрывали разнообразные плакаты с обнажёнными женщинами, железную кровать с провисшим матрасом и единственное окно, наполовину забитое фанерой.

— Нравится? — он шагнул вперёд, и дверь захлопнулась с окончательностью приговора. — Это мой маленький рай. Здесь я…исцеляюсь.

— Больной ублюдок… — едва слышно сказала я. Или, возможно, это прозвучало только в голове.

Матрас прогнулся, когда он навалился сверху, прижимая коленями мои бёдра. Его тяжёлое, прерывистое дыхание жгло кожу, смешиваясь с моими всхлипами.

— Смотрите‑ка, — он медленно провёл грязным, зазубренным ногтем по моей шее, оставляя за собой жгучую полосу. — Тараканчик в моей постели. Теперь мы повеселимся.

Его пальцы со всей одуряющей мощью рванули ворот моей футболки. Ткань не выдержала, затрещав по швам, и обнажила кожу, покрытую синяками и грязными царапинами. Холодный воздух обжёг тело, но прикосновения Эша жгли сильнее и мучительнее любого мороза.

— Не смей прятаться, — прохрипел он, касаясь губами моего уха, когда я попыталась закрыть себя руками. Он рывком поднял их над головой и чем‑то намертво закрепил у изголовья, лишая последней защиты. — Я же обещал: ты заплатишь за каждую секунду моей боли.

Я начала извиваться, вкладывая в это движение все остатки сил, но он лишь глубже вдавил меня в матрас своим весом.

— Перестань, — его голос прозвучал как скрежет металла. — Или мне привести сюда мальчишку? Пусть смотрит. Или хочешь, чтобы я начал с него?

Сердце споткнулось и замерло. Я перестала дышать, а в глазах поплыли густые чёрные пятна. Лео. Его имя эхом отозвалось в моей памяти: звонкий смех, доверчивые глаза, маленькие пальцы, которые всегда искали защиты в моих руках. Моя слабость была выставлена напоказ, и Эш воспользовался этим. Его ладонь, покрытая жёсткими мозолями и шрамами, с силой вжалась в мою грудь, и острая боль пронзила мои не до конца сросшиеся рёбра.

— Вот так лучше, — в его голосе прорезалось мерзкое, жирное самодовольство. Звук расстёгиваемого ремня впился в мозг, разрезая остатки сознания. Металлическая пряжка с тяжёлым лязгом ударилась о пол и прокатилась по доскам.

Я зажмурилась, отчаянно пытаясь нырнуть в воспоминания, как в спасительную раковину. Ферма в Техасе, поля, утопающие в ромашках, качели под старой ивой. Солнечное утро на озере — лёгкий бриз, запах мокрой травы и заливистый смех Лео, когда он поймал свою первую рыбу: тогда его глаза светились такой чистой радостью, которой больше нет в этом мире. Мама и папа… Их тихий, тёплый танец в гостиной, их руки, сплетённые в неразрывной связи, музыка, которой я не знала названия, но которая казалась самой родной в мире. Остин, мой нерушимый бастион, качающий меня на плечах под проливным дождём, смеясь, пока я визжала от восторга. Маркус… Его пронзительный взгляд, в котором было столько силы, столько тепла, столько любви. Мои пальцы на его коже. Его дыхание рядом. Его запах. Его голос…

Реальность вернулась с резким, удушающим рывком. Эш дёрнул за пояс моих джинсов; пуговица отлетела с сухим треском, молния разошлась с противным металлическим скрежетом. Я рванулась снова, но ублюдка хватка была безжалостной. Холод его пальцев скользнул по бёдрам, оставляя за собой липкий, нестерпимый след.

— Тише, — он накрыл мой рот тяжёлой ладонью, вдавливая голову в грязную подушку. — Не порти момент.

В глазах потемнело от ярости. Я впилась зубами в его ладонь, кусая до тех пор, пока рот не наполнился густым металлическим привкусом крови. Эш взревел, отдёрнул руку и тут же ударил меня по лицу. В голове вспыхнул ослепительный звон, искры заплясали перед закрытыми веками.

— Грёбаная дикарка! — прорычал он, прижимая окровавленную руку к груди. Его глаза горели яростью, но в уголках губ дрожал возбуждённый интерес. — Хочешь по‑плохому? Получай.

Он рванул мои джинсы вниз, оголяя меня целиком. Его пальцы впились в бёдра, выкручивая кожу и наверняка оставляя ещё больше синяков. Но мне было всё равно. Всё моё тело уже превратилось в одну сплошную пульсирующую рану. Я снова изогнулась, пытаясь вывернуться, но он пригвоздил меня к кровати своим весом. Где‑то на самом дне сознания ещё билась искра…

Нельзя сдаваться. Нельзя!

— Вот так, — прохрипел он, резко толкнувшись всем телом вперёд.

Глаза распахнулись от невыносимой, вспарывающей внутренности боли. А затем он толкнулся снова… И снова… Раз за разом…

Я больше не могла бороться. Каждое движение превращалось в бесконечную пытку, мгновения боли растягивались в вечность. Мир сузился до одного звука — глухого, бессмысленного стука моего сердца, которое почему‑то ещё продолжало биться. Мне было некуда бежать. Было нечем дышать. Тяжесть реальности придавила меня, словно исполинская рука, и я больше не чувствовала себя… собой.

Кто я теперь?

Этот вопрос бился в голове, прорываясь сквозь серую пелену отчаяния, как крик в пустоте. Я больше не ощущала своих границ, своей силы. Я была грязью — такой же, как этот матрас, как этот ублюдок надо мной. Всё было бесповоротно, окончательно испорчено. Меня больше не существовало. Осталась лишь оболочка, наполненная болью, унижением и чёрным, затягивающим сознание дымом.

Свет окончательно потух. Я видела, как всё, что когда‑то казалось важным, рушилось и рассыпалось в прах. Краски выцвели, оставляя только беспросветную, душащую тьму. Она проникала в каждую клетку моего тела и сознания, разрывая связь с прошлым. Я пыталась найти, за что зацепиться, что‑то, что могло бы вернуть мне смысл. Но вокруг была только пустота. Пустота и бесконечная боль.

Боль была повсюду: в истерзанных рёбрах, в разбитых губах, в выжженной душе. Она дышала со мной, стучала в унисон с сердцем, текла в венах… Но страшнее всего было осознание того, что я больше никогда не смогу подняться. Эта тьма была слишком тяжёлой, слишком плотной. Она захлестнула меня с головой, выжигая весь свет.

Я закрыла глаза, моля о небытии, надеясь, что смогу сбежать от реальности хотя бы в этой темноте, укрыться от реальности. Но даже там, в этом искусственном забвении, чёрная пелена не отпускала. Она обволакивала меня, превращая в пустое, безразличное «ничто». Сознание вопило, требуя света, но я уже знала — его больше нет.

И я была готова сдаться.

## Глава 3

Края сознания размывались всё сильнее. Реальность отступала, расползалась, теряя очертания, и я почти сдалась этому туману боли и отчаяния, когда сквозь него прорезался голос.

— Ты слишком увлёкся, Эш.

Слова прозвучали пугающе спокойно, почти буднично, но в них отчётливо звенела смертельная угроза.

Эш замер. Его пальцы, которые секунду назад вонзались в мои бёдра, дрогнули, а ногти впились в кожу. В комнате воцарилась противоестественная тишина, в которой слышалось лишь неровное жужжание старой лампочки под потолком. Затем раздался чёткий, холодный щелчок, который я никогда и ни с чем бы не спутала — звук снятого с предохранителя пистолета.

— Слезь с девчонки, — проговорил тот же голос. Ледяной. Невозмутимый. От этого тона даже воздух в этой каморке стал свинцовым и давящим на лёгкие.

Я через силу разлепила веки, пытаясь сфокусировать зрение, но всё, что я видела, — это размытые силуэты. Один из них, самый мерзкий, нависал надо мной, всё ещё угрожающе близко. Другой — высокий, с безупречной осанкой — стоял чуть поодаль, удерживая пистолет на вытянутой руке. Свет тусклой лампочки отбрасывал длинную тень на стену, делая его силуэт почти нереальным. За его спиной стояли ещё люди — безмолвные чёрные фигуры, будто вышедшие из самой тьмы.

— Какого хрена ты здесь делаешь, Тэд?! — Эш резко повернул голову к незнакомцу, а в его голосе ярость мешалась с нарастающей паникой. — Я ведь…

— Один, — перебил мужчина, полностью игнорируя его попытки заговорить.

Эш замешкался, его пальцы снова конвульсивно дёрнулись, больно оттягивая кожу, но он не сдвинулся с места. Животный инстинкт самосохранения боролся в нём с жаждой власти над моим изломанным телом.

— Тэд! — зарычал он, но голос предательски сорвался.

— Два, — ровно произнёс незнакомец, плавно поднимая пистолет выше, пока не остановил его возле щеки.

Я видела, как Эш судорожно сглотнул. Его лицо побледнело. Он всё ещё владел моим телом, но теперь будто был не в силах решить — сдаться или продолжить бороться за своё жалкое превосходство.

— Сука… Да мать твою! — выплюнул он, вскидывая руки в жесте показного раздражения.

— Три.

Эш быстро отскочил от кровати, лихорадочно и неуклюже поправляя ремень на штанах.

— Четыре.

— Всё, всё! Видишь? Я уже не трогаю эту дрянь!

В наступившей тишине моё хриплое, рваное дыхание казалось оглушительным. Я не могла пошевелиться, не могла прикрыться — руки оставались привязанными к изголовью. Я лишь смотрела, как фигура в центре комнаты делает шаг вперёд, приближаясь к Эшу.

— Скажи мне, Эштон, — голос Тэда прозвучал так же спокойно, но в нём появилась стальная твёрдость, — когда тебе было сказано доставить заложников, разве в инструкции упоминалось, что ты можешь как‑то прикасаться к ним?

— Эта шлюха меня подстрелила несколько месяцев назад! — взвизгнул Эш, хватаясь за свою последнюю попытку оправдания. — Я просто возвращал долг!

Я часто заморгала, пытаясь пробить плотную пелену перед глазами, и это помогло. Сознание немного прояснилось, обнажая во всей красе ужас этой комнаты.

Тэд поднял руку, и один из его людей выступил вперёд, наводя винтовку прямо в грудь Эшу. Даже в слабом свете я смогла увидеть, как по лбу садиста поползла жирная капля пота.

— Может быть, тебе сказали, что ты можешь издеваться над ними? — продолжил Тэд, сокращая дистанцию с ним. Его голос звучал небрежно, как у хищника, лениво играющего с загнанной крысой. — Избивать? Или насиловать?

Эш пятился, пока не ударился лопатками о стену. Он был зажат в углу, глаза бегали по комнате, ища спасения, которого не было. Воздух сгустился до предела. Тэд стоял вплотную, глядя на него как на докучливое насекомое, которое он вот‑вот раздавит подошвой. Он снова поднял пистолет и прижал холодный металл к скуле Эша, вдавливая его голову в стену.

— Я задал тебе вопрос, Эш, — повторил Тэд, и в его голосе прозвучала опасная, вибрирующая мягкость. — Может, ты потрудишься объяснить мне, где именно в приказе было сказано, что ты можешь распускать свои грязные руки?

Эш перевёл затравленный взгляд с Тэда на дуло винтовки, застывшее напротив его груди. Пот катился по его мерзкому лицу, оставляя светлые борозды в слое грязи. Он судорожно облизывал пересохшие, потрескавшиеся губы, пытаясь выдавить хоть какое‑то оправдание.

— Слушай, приятель, я просто хотел… — начал он, заикаясь, но Тэд лишь слегка повёл ладонью, и Эш мгновенно захлебнулся собственными словами.

— Ты хотел —что? — Тэд сократил дистанцию до минимума, нависая над ним. В этом тусклом свете Эш, который ещё минуту назад казался мне огромным монстром, вдруг стал жалким и катастрофически ничтожным. Тэд прижал ствол пистолета к его виску, заставляя голову садиста вжаться в бетон. — Хотел оспорить мой авторитет? Устроить здесь дешёвое представление? Или ты просто слишком туп, чтобы выполнить элементарную задачу без эксцессов?

— Она подстрелила меня! — почти взвизгнул Эш, указывая на меня дрожащим пальцем. — Эта дрянь… Она… она заслужила это!

— Я задал вопрос, Эштон. Не один. И я жду ответа, а не истерики, — произнёс Тэд. Его тон оставался ровным, но именно это ледяное спокойствие внушало первобытный ужас. — Моё распоряжение было предельно ясным. Ты нарушил его. Ты подставил под удар мои планы ради своей ничтожной мести.

Эш сглотнул, его дыхание стало прерывистым и хриплым. Он замер, боясь даже моргнуть.

— Может, мне стоит наказать тебя здесь и сейчас? — Тэд едва заметно сместил ствол выше, к самому краю кости у виска. — Это было бы справедливо. Как считаешь?

— Нет… Нет, Тэд… — затараторил Эш, и на его лице появилась уродливая, заискивающая улыбка. — Я больше так не буду. Клянусь. Просто… просто дай мне ещё один шанс.

Снова тишина. Густая, давящая на барабанные перепонки. Тэд медленно, почти нехотя, убрал пистолет, но его взгляд продолжал выжигать в голове Эша дыру.

— Проваливай, — коротко бросил он. — И если я увижу, что ты ещё раз приблизился к этой девчонке или мальчику, ты станешь проблемой, которую я решу без колебаний.

Эш ещё мгновение стоял на месте, но, встретившись с ледяным взглядом Тэда, резко оттолкнулся от стены и, почти пробегая сквозь всех людей, что были здесь, выскочил из комнаты. В воздухе остался лишь его затхлый запах — кислый, смешанный с ароматом моего собственного страха.

Тэд выдохнул и опустил пистолет. Он сделал шаг назад, разворачиваясь ко мне, и в этот момент я впервые смогла рассмотреть его без пелены слёз. Мужчина был высок, с широким разворотом плеч, который подчёркивал безупречно сидящий чёрный костюм. Этот костюм казался неправильным — слишком чистым, слишком искусственно идеальным для нашего мира, где грязь проникала в каждый уголок, а изящество было роскошью.

Тёмные, слегка вьющиеся пряди падали ему на лоб, придавая облику пугающую, холодную элегантность. Лицо было безукоризненным: острые скулы, точёный подбородок, кожа, которую не тронуло ни время, ни суровые реалии нашей жизни. На вид ему было около тридцати — почти как Маркусу. И всё же это совершенство выглядело ледяным, будто маска, за которой скрывается что‑то неизмеримо большее. Его глаза — голубые и слишком яркие, почти неестественные в этом тусклом свете — пронзали меня, как две ледяные иглы. Он не просто смотрел — он препарировал мою душу, листая страницы моей боли с профессиональным интересом.

Я лежала перед ним совершенно обнажённая, изломанная и грязная после того, что сотворил Эш, но странным образом это больше не имело для меня значения. Весь стыд, вся неловкость испарились ещё до появления Тэда. Теперь мне было плевать, кто и что мог увидеть. Всё, что имело значение, — это его следующий шаг, каждое движение, которое он мог сделать.

— Позовите Руби, — произнёс он наконец. Голос был ровным, обыденным и без намёка на какие‑либо эмоции.

Он снял с себя пиджак, и это простое движение показалось оглушительно громким в звенящей тишине. Тэд сделал шаг к кровати, и я невольно сжалась, ожидая нового удара или нового прикосновения, но он лишь едва заметно наклонился. Пиджак опустился на мои плечи. Тяжёлая ткань накрыла моё истерзанное тело, отсекая от сальных взглядов его людей и грязного воздуха этой комнаты.

И тогда меня накрыл запах.

Он ударил в ноздри резко и бескомпромиссно. Терпкий сандал, въедливый табачный дым и едва уловимая нота озона. Этот аромат окружил меня, душил и одновременно заземлял, не давая окончательно провалиться в темноту. Под этой тканью скрывалось странное, чужеродное тепло. Оно просачивалось сквозь ледяную корку шока, касалось раненой кожи, вызывая не облегчение, а новую волну тошноты. Я не могла позволить этому теплу проникнуть глубже. Я выстроила стену, заперла себя внутри. Я не знала этого человека. Не знала, откуда он взялся и почему его глаза с такой безжалостной точностью препарировали каждую частицу моего существа.

Я невольно поёжилась под его пристальным взглядом, и это мимолётное движение не скрылось от него. Тэд выпрямился и бросил короткий взгляд на своих людей, застывших в дверях. Они следили за каждым моим вздохом, словно я — со связанными руками, истекающая кровью и только что пережившая насилие — могла в любой момент прыгнуть на их босса и перегрызть ему глотку. По его едва заметному кивку они один за другим растворились в тени коридора. Воздух в комнате остался тяжёлым, пропитанным недавним ужасом и отвратительным запахом Эша. Тэд снова посмотрел на меня, и его лицо вновь превратилось в непроницаемую маску.

— Я знаю, что ты пережила, — вдруг сказал он, присаживаясь на корточки рядом. Его голос прозвучал неожиданно мягче, чем я ожидала. В нём не было сочувствия, но что‑то в его интонации заставило меня насторожиться. — Это должно было закончиться иначе.

Он медленно убрал пистолет в кобуру и поправил край пиджака, натягивая его почти до самого моего подбородка.

Дверь скрипнула, и в комнату бесшумно проскользнула девушка. В свете этой коморки её светлые волосы, собранные в небрежный пучок, словно сияли мягким ореолом, смягчая мрачную атмосферу этого места. В её облике было что‑то до боли знакомое, заставившее меня вспомнить Клэр: те же мягкие черты, та же россыпь веснушек — как отблеск из другой, почти забытой жизни. Моей жизни.

Она замерла на пороге, и её синие глаза расширились от ужаса, как только она перевела взгляд на меня. Её лёгкие шаги, сдержанные и аккуратные, превратились в поступь, когда девушка подошла ближе и увидела весь ужас, который запечатался на моём теле. Лицо побледнело, губы дрогнули в попытке что‑то сказать, но, видимо, она не находила нужных слов.

— Что… что с ней сделали? — выдохнула она, и в её голосе послышались слёзы.

Тэд выпрямился, его высокая фигура снова нависла надо мной. Его ледяное спокойствие в этот момент казалось кощунственным на фоне растерянности девушки.

— Приведи её в порядок, — приказал он тоном, не терпящим возражений.

Он развернулся и вышел, закрыв дверь с тихим щелчком. Руби покачала головой, стараясь справиться с дрожью в руках, и сделала ещё один неуверенный шаг, присаживаясь на край кровати.

— Ты Мэди, верно? — мягко спросила она, расстёгивая большую сумку, которую поставила у своих ног.

Я едва заметно кивнула, чувствуя, как сознание вновь медленно уплывает в серый туман.

— Хорошо, Мэди. Я Руби, — она попыталась улыбнуться, но её взгляд застыл на моём лице, а после переместился куда‑то вверх. И, судя по всему, она увидела там что‑то серьёзное, потому что выражение её лица сменилось на болезненное. — О боже…

Голос Руби дрогнул, превратившись в едва различимый шёпот. Мои руки по‑прежнему оставались над головой, застывшие в неестественном, мучительном изгибе. Я настолько оцепенела от боли, что даже не осознавала: я физически не могла их опустить. Руби подалась вперёд, её движения были медленными, нерешительными, словно она боялась, что от одного её прикосновения я окончательно рассыплюсь в прах.

Я заставила себя приподнять голову, и только сейчас пелена перед глазами разошлась достаточно, чтобы я увидела правду. Мои запястья не просто были связаны; грубая, пропитанная кровью верёвка была перекинута через металлический прут изголовья и затянута мёртвым узлом. Эш продумал всё: он знал, что у меня не останется сил даже на то, чтобы подняться и ослабить натяжение. Я была распята на этом грязном матрасе.

— Чёрт, — пробормотала Руби, доставая из сумки ножницы и осторожно поднося их к верёвке. — Это же… как можно было…

Сталь щёлкнула, перерезая петлю. Левая рука безжизненным грузом рухнула вниз, и плечо взорвалось ослепительной вспышкой боли. Но едва из моего горла вырвался первый стон, Руби перерезала вторую нить. Правое предплечье дёрнулось в конвульсии, и я вскрикнула — коротко, надрывно, захлёбываясь в этой новой порции агонии.

— Стой, тише! — Руби мгновенно подставила ладонь, ловя мою распухшую, багровую конечность, не давая ей удариться о каркас кровати. Она осторожно уложила обе мои руки на живот, прикрытый пиджаком, и её пальцы профессионально заскользили по суставам. — У тебя вывих… Мэди, нужно вправить сустав сейчас, пока ткани не отекли окончательно и мышцы не зажали кость.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в её зрачках я увидела отражение собственного ужаса.

— Но сначала я дам тебе дозу обезболивающего и антибиотик. Ты не выдержишь вправку наживую.

Я судорожно сглотнула, впиваясь пальцами в ткань пиджака. Руби вытащила из сумки несколько шприцев и, быстро проверив ампулы, набрала в первый прозрачную жидкость. Она постучала по шприцу ногтем, выпуская лишний воздух, и посмотрела на меня с лёгкой тенью сомнения.

— Это сильный препарат. Он быстро подействует, — пробормотала она, перехватывая мою руку и вводя иглу в вену.

Я не отрывала глаз от её лица, пытаясь найти в её взгляде хоть что‑то, что могло бы дать мне опору. Сочувствие. Понимание. Что угодно. Но в них отражалась только странная боль.

Тепло от пиджака начало смешиваться с лёгким жжением препарата, который начал растекаться по венам, затапливая за собой всю боль. Это было странное ощущение, словно волны жара и холода боролись за власть над моим телом. Руби, сосредоточенная, но явно потрясённая, тоже не сводила глаз с моего лица, будто боялась, что я могу потеряться где‑то между сном и реальностью. Она выждала несколько секунд, наблюдая за моей реакцией, а затем подготовила второй шприц, заполнив его другой чёрной жидкостью.

— Антибиотик, — коротко пояснила она, вновь на мгновение заглянув мне в глаза.

Я отвела взгляд к потолку. Пятна плесени начали медленно кружиться, сливаясь в причудливые узоры. Препарат начал действовать, окутывая сознание ватой, отодвигая недавний кошмар куда‑то на задворки. Боль стала тупой, отдалённой, словно она происходила не со мной.

— Хорошо. Теперь… — Руби сделала глубокий вдох, собираясь с силами. — Давай закончим с твоей рукой.

Я понимала, что сейчас произойдёт. Знала, какой звук издаст кость, возвращаясь в ложе, и от этой мысли по телу прошла липкая волна тошноты.

— Готова? — тихо спросила она, берясь за моё предплечье.

Я стиснула зубы до скрежета, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли яркие пятна.

Руби не стала медлить, и в этом была её единственная милость. Ослепительная, разрывающая вспышка прошила всё тело от кончиков пальцев до самого позвоночника, выбивая воздух из лёгких. Я захлебнулась криком, когда сустав с тошнотворным хрустом встал на место. Горячая, тяжёлая пульсация мгновенно заполнила руку, сотрясая каждую жилку.

— Всё, Мэди… — голос Руби доносился откуда‑то издалека. Она крепко удерживала мою кисть в своих тёплых ладонях. — Всё закончилось. Дыши. Просто дыши.

Я судорожно втягивала ртом воздух, чувствуя, как дикая агония сменяется тупой, изнуряющей болью. Она больше не резала — теперь она давила, превращая руку в свинцовую гирю.

Руби принялась осторожно обрабатывать моё плечо, на которое действие обезболивающего явно не распространялось. Кожу жгло, мышцы под ней будто разрывало невидимыми когтями, и каждое прикосновение отдавалось в голове ударом молота.

— Где… мой брат? — едва слышно спросила я, борясь с пересохшим от жажды горлом.

Руби замерла. Это длилось всего мгновение, но я почувствовала, как её пальцы на моём плече напряглись, выдавая внутреннюю борьбу.

— Он… он в порядке, — произнесла она, не глядя на меня. — Тэд забрал его у тех девушек.

Я не знала почему, но из моих сухих глаз полились слёзы. То ли от облегчения, что она сказала, будто с Лео всё в порядке, то ли оттого, что я не верила этим людям, и Руби, какой бы доброй она ни казалась, могла просто скармливать мне надежду, чтобы я не сдохла раньше времени. Но верить ей сейчас было единственным способом не сойти с ума окончательно.

— Как ты вообще это выдержала? — Руби снова заглянула мне в глаза, и в её взгляде было столько неприкрытого ужаса, что захотелось отвернуться. — Твоё тело…

Я молчала. У меня не было ответов. Внутри осталась лишь выжженная, чёрная пустота. Я отрешённо наблюдала за тем, как её тонкие пальцы осторожно снимают остатки моей одежды, обнажая то, что сотворил Эш.

Когда она полностью раскрыла пиджак, её лицо исказилось в болезненной гримасе. Она сглотнула, отвела взгляд к стене, пытаясь справиться с тошнотой, а затем снова посмотрела на меня — теперь в её глазах плескалась только жгучая, бессильная жалость, и я ненавидела это.

— Подожди минуту, — шепнула она, поспешно укрывая меня тканью.

Руби поднялась и быстрыми шагами направилась к двери, осторожно открывая её. Мой взгляд сразу же встретился с голубыми глазами Тэда.

Он всё это время стоял под дверью?

Я тут же отвела глаза, уставившись в потолок, где облезлая штукатурка складывалась в уродливые, как и всё это место, узоры.

— Ей нужна чистая одежда. И вода. Срочно, — голос Руби из коридора звучал твёрдо, почти требовательно.

Она вернулась почти сразу. Матрас снова прогнулся под её весом, возвращая ощущение чьего‑то присутствия. Руби опустила взгляд на моё плечо и плотно сжала губы; её лицо было белым, как мел, и, несмотря на всю выдержку, я видела, как дрожат её руки.

— Нужно очистить рану, насколько это возможно, — произнесла она и осторожно провела влажным полотенцем по распухшей коже. — Но зашить её здесь не получится… Слишком большой риск занести инфекцию. На Альфе есть всё необходимое для этого.

Она закончила промывать рваные края, наложив временную повязку, когда дверь за её спиной приоткрылась и внутрь вошёл один из людей Тэда. На его руках лежал свёрток одежды. Мужчина бросил короткий взгляд в мою сторону, быстро отвёл глаза и протянул свёрток Руби. Она молча приняла одежду; её пальцы слегка сжали ткань, прежде чем она кивнула, давая понять, что дальше справится сама. Он не стал задерживаться — дверь тихо щёлкнула, и его гулкие шаги растворились в коридоре.

В комнате вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушёнными звуками снаружи — будто вдалеке что‑то двигалось, гудело, готовилось к отправлению.

Я скосила взгляд на одежду в руках Руби. Большая серая кофта, тёмные штаны — простые, грубые, почти солдатские. Но после всего случившегося даже сама мысль о том, чтобы переодеться, казалась чем‑то чужеродным. Моя кожа ныла и зудела, покрытая коркой засохшей крови, липким потом и следами чужого присутствия. Я чувствовала себя осквернённой, и эта грязь пропитала меня до самых костей.

Руби разложила вещи на краю матраса. Я попыталась опереться на локти, чтобы приподняться, но тело предало меня, налившись неподъёмным свинцом. Обезболивающее начало затапливать сознание вязким, мутным туманом; оно отодвигало агонию на задний план, но вместе с ней размывало и саму реальность.

— Тише, давай я помогу, — Руби осторожно подхватила меня под лопатки, помогая сесть.

Из груди вырвался рваный всхлип — смесь жгучего стыда и полного, окончательного бессилия. У меня не осталось ни воли, чтобы протестовать, ни гордости, чтобы скрыться. Было слишком больно, слишком страшно, и я просто позволила ей делать то, что нужно. Мои руки висели, будто чужие, шея не держала голову, всё тело отказывалось слушаться. Когда она сняла с моих плеч пиджак Тэда, я вздрогнула от резкого притока холодного воздуха, и каждый новый контакт ткани с израненной кожей отзывался тупой, изматывающей болью.

— Вот так, почти закончили, — шептала она, натягивая на меня свитер, затем штаны и мягкие носки.

Мне стало теплее, но это тепло скользило лишь по поверхности, не в силах пробраться к сердцу. Там, в самой глубине, образовался ледяной вакуум, который не могла согреть больше ни одна ткань в мире.

Всё вокруг стало зыбким, как отражение в грязной воде. Голоса за стенами превратились в неразборчивый гул, мир медленно терял очертания. Я разомкнула губы, вновь пытаясь спросить о Лео, но не смогла выдавить ни звука. Руби что‑то сказала, погладив меня по руке, но её слова утонули в звонкой, давящей пустоте, которая накатывала на меня тяжёлыми волнами, унося в небытие.

Меня подняли и куда‑то понесли, не обращая внимания на мои слабые стоны и вялые попытки отстраниться. Я ощущала всё отстранённо, как через толстый слой ваты. Чьи‑то руки — в отличие от рук Эша — были тёплыми и пугающе спокойными.

Холодный воздух ударил в лицо — резкий, пропитанный гарью, сыростью и чем‑то затхлым.

Я приоткрыла глаза. То место, куда нас привезли, выглядело как гноящаяся рана на теле земли. Это не было похоже на прежнюю Галену даже отдалённо. Вокруг громоздились остовы ржавых машин и покосившиеся лачуги из кусков шифера и мусора. Грязь здесь была повсюду: она толстым слоем облепляла стены домов и, казалось, даже въедалась в лица людей, стоявших вдоль нашего пути. Серые, измождённые тени провожали нас мёртвыми взглядами. Над всем этим висел тяжёлый смог от костров, в которых, судя по запаху, жгли пластик; и этот едкий дым щипал глаза, смешиваясь с моими слезами.

— Грузите её, — раздался над ухом чей‑то голос.

Меня осторожно уложили на что‑то мягкое внутри фургона. Краем затухающего зрения я успела уловить маленькую фигурку в паре метров от себя. Лео… Его вели к соседней машине. Он не кричал и не сопротивлялся. Его плечи поникли, а взгляд был устремлён в землю, словно он тоже, как и я, сдался этой всепоглощающей серости.

Мы оба были в её ловушке.

Двери фургона захлопнулись, отрезая меня от уродливого мира снаружи. Темнота внутри стала окончательной. Я почувствовала, как машина тронулась, и мерная вибрация двигателя начала баюкать мою боль, превращая её в монотонный шум. Сознание окончательно сорвалось с крючка реальности и рухнуло вниз. Последним, что я ощутила, была пустота — глубокая, холодная и беззвучная. В ней больше не было ни Эша, ни Тэда, ни даже меня само́й. Только тьма.

## Глава 4

Писк.

Пронзительный, монотонный, вгрызающийся в мозг ритм.

Он пробивался сквозь плотную, вязкую темноту, которая держала меня в тисках. Темнота отступала неохотно, накатывая тяжёлыми волнами: то затихала, давая ложную надежду на забвение, то возвращалась с новой силой. Этот звук цеплялся за остатки сознания, вытягивая меня на поверхность — в реальность, где не было ничего, кроме боли.

Я не хотела возвращаться. Но тело уже пробуждалось против моей воли.

Веки казались налитыми свинцом, каждая ресница весила тонну. Я попыталась шевельнуть пальцами, но мышцы отозвались тупой, изматывающей ломотой. Где‑то в глубине груди начала ворочаться тревога — холодная и скользкая, — но я никак не могла нащупать причину своего страха.

Всё ощущалось неправильно.

Я была не там, где должна была быть.

Мягкий матрас под спиной. Воздух — холодный, стерильный, пропитанный едким запахом медикаментов и чего‑то ещё, лёгкого, почти незаметного.

Я разлепила глаза.

Комната была чужой. Это был не лазарет Тэты, где я очнулась после случая с пульсарами полтора месяца назад. Сердце пропустило удар, а затем сорвалось в бешеный галоп. Лёгкие сжались, словно я слишком долго пробыла под водой и теперь всплыла, отчаянно хватая ртом этот мёртвый воздух. С каждым моим вдохом писк аппарата становился всё чаще, превращаясь в истеричный ритм.

Я рванулась, чтобы сесть, но что‑то крепко сжимало мои запястья и щиколотки. Посмотрев вниз, я увидела ремни. Широкие, прочные, они были наглухо притянуты к металлическим креплениям кровати.

Паника взметнулась внутри, как запертый в клетке зверь. Я начала биться, выгибая спину, но ремни лишь глубже вреза́лись в кожу, не оставляя ни единого шанса вырваться.

Оглушительное пиканье монитора теперь разносилось по комнате, как набат, оповещая всех о моём возвращении в этот ад.

Дверь скрипнула. Я резко повернула голову, чувствуя, как хрустят затёкшие шейные позвонки. В проёме замерла… Руби. Постепенно до меня начало доходить, что произошло…

Её светлые волосы выбились из небрежного пучка и мягко освещались тусклым светом, а синие глаза, такие же, как у Клэр, расширились, когда она встретилась со мной взглядом.

— Мэди, — осторожно сказала она. Её голос был тихим, баюкающим, словно она пыталась успокоить раненое животное, забившееся в угол.

Я снова дёрнула руками, чувствуя, как металл кровати стонет под моим натиском. Тщетно. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, что, казалось, оно вот‑вот лопнет, а писк аппарата стал невыносимым, сверлящим барабанные перепонки.

— Эй, эй, успокойся, — она быстро оказалась рядом. Её ладони, тёплые и мягкие, легли поверх моих скованных запястий. — Всё хорошо. Ты в безопасности.

Я не верила ей. Не могла. После Тессы, Амелии, Эрика, Эша… После всего, что случилось, слово «безопасность» звучало как издевательство и плевок в лицо. Мои губы задрожали, но я с силой сцепила челюсти, подавляя всхлип.

— Развяжи меня, — мой голос сорвался на хрип, больше похожий на умоляющий шёпот, чем на приказ.

Руби прикусила губу и отвела взгляд к стене.

— Я не могу, — выдохнула она. — Пока что нет.

Я резко втянула воздух, и паника затопила меня с головой. Монитор заверещал на одной высокой ноте. Горячие, солёные слёзы покатились по щекам, смешиваясь с холодным потом.

— Ты… — я снова дёрнулась, на этот раз сильнее, отчего ремни ещё глубже впились в кожу, а боль в суставах стала невыносимой. — Мне нужно… Я должна найти Лео… Где он?! Что вы с ним сделали?!

— Тебе нужно лежать, — Руби пыталась удержать мои плечи. — Ты потеряла слишком много крови, и твои раны… Они ещё не до конца зажили, Мэди. А Лео… Он в порядке. Тэд забрал его у тех девушек, помнишь? Они его не тронут.

Я беспомощно уронила голову на подушку и до боли зажмурилась, стараясь не дать страху полностью поглотить меня. Этот прокля́тый писк… Он не умолкал ни на секунду, вгрызаясь в уши, словно этот монотонный звук стал моим новым пульсом, который я больше не могла контролировать. Я лежала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как каждый вдох отдавался болью в груди, где теперь зияла лишь пустота, заполненная только страхом и отчаянием.

Руби молчала, но её пальцы всё ещё лежали на моих запястьях — лёгкие, тёплые, как единственная ниточка, соединяющая меня с чем‑то человеческим в этом холодном, чужом месте. Но я хотела оттолкнуть её, выкрикнуть, что не верю ни единому её слову, но голос подводил, застревая где‑то в горле, сдавленном страхом. Вместо этого я снова стиснула зубы, чувствуя, как челюсти сводит от напряжения, и заставила себя посмотреть ей в глаза.

— Ты врёшь!

Руби растерянно моргнула; в её взгляде на мгновение промелькнула тень незаслуженной обиды.

— Нет… Я не вру, Мэди, — тихо произнесла она, и её голос дрогнул. — Он действительно здесь. С ним всё в порядке. Клянусь.

Я хотела ей верить. Каждой клеткой своего измученного тела яжаждалаэтой веры. Но перед глазами, вытесняя реальность, вспыхивал грязный пол, ладони Эша, впивающиеся в мои бёдра, и металлический, густой привкус крови на губах.

— Как я могу тебе верить? — ядовито прохрипела я, совсем не узнавая собственный голос. — Ты говоришь, что Лео в порядке, но я не вижу его. Ты говоришь, что я в безопасности, но я связана, как… животное! Где этот грёбаный Тэд?! Я хочу с ним поговорить! Приведи его сюда!

Руби вздрогнула. Её синие глаза потемнели, наполнившись какой‑то невыносимой тяжестью, но она не отвела взгляд. Она чуть сильнее сжала мои запястья, но не причиняла боли — это было как попытка удержать меня на краю, не дать окончательно захлебнуться в панике.

— Я понимаю, как это выглядит, — неуверенно сказала она и покачала головой. — Но я действительно пытаюсь помочь. Тэд… он дал приказ держать тебя здесь, пока ты не восстановишься. А ремни… Это не для того, чтобы удержать тебя. Это чтобы ты не навредила себе или кому‑то ещё.

Я забыла, как дышать. Её слова казались чем‑то далёким, приглушённым. Они тонули в панике, что продолжала расти во мне.

Не для того, чтобы удержать? А для чего тогда? Чтобы я не навредила себе? Как будто это имело хоть какое‑то значение.

Гнев вспыхнул внутри мгновенно, разрывая пустоту под рёбрами на мелкие ошмётки.

— Ты… ты думаешь, что я сумасшедшая?! — прошипела я, дёрнувшись всем телом.

Руби побелела и прижала ладони к моим плечам, не давая мне рвануться снова.

— Нет! Нет, Мэди. Конечно же, нет! — её голос дрожал, но в глазах не было страха. Только сожаление и какая‑то болезненная неизбежность. — Просто… пожалуйста, перестань бороться. Успокойся.

Успокоиться?!

Как?

Как можно успокоиться, когда тебя привязали к постели, как скотину? Когда тебя предали? Когда ты пережила настоящий ужас и не знаешь, что будет дальше?

Я задыхалась, голова кружилась, а в глазах снова начали расплываться тёмные пятна.

— Где… мой брат… — выдавила я, тяжело дыша.

Руби окончательно побледнела, но не отступила.

— Он здесь. На Альфе, в жилом блоке, — сказала она. — Я могу узнать, можно ли привести его к тебе, но ты должна… должна успокоиться. Ради него.

Я сделала последнее усилие, рванув руку так, что кожа под ремнём засаднила, и тут же обмякла. Сил больше не было. Осталась только глухая, беспросветная пустота и тихий, сводящий с ума писк монитора.

— Приведите его сюда, — тихо сказала я, закрыв глаза. — Или я сожгу к чёрту всё это место вместе с вами.

Тишина в комнате мгновенно стала густой и вязкой. Я чувствовала, как Руби оцепенела, не в силах подобрать слова.

Я знала, что сейчас напоминала безумную, сломленную психопатку, но мне было плевать.

Лео был единственным якорем, что удерживал меня на поверхности. Единственной ниточкой, которая ещё связывала меня с чем‑то важным. Если его здесь не было, если он не был в безопасности… То и мне больше не за что было держаться и нечего терять.

Руби тяжело вздохнула, осторожно убрала руки с моих плеч и медленно поднялась.

— Я поговорю с Тэдом, — наконец произнесла она. — Но, Мэди…

Я открыла глаза и встретила её взгляд.

— Если он скажет «нет», я буду бессильна. Ты должна это понимать, — закончила она.

Я промолчала.

Руби помедлила, прежде чем сделать шаг назад и направиться к двери.

— Подожди, — прохрипела я, заставляя себя говорить.

Она замерла на пороге.

— Сколько… сколько я была без сознания?

Она медлила, но всё же ответила:

— Два дня.

Два дня.

Я стиснула зубы, чувствуя, как холодное оцепенение пронзает грудь.

— Спасибо, — выдохнула я.

Руби ещё несколько секунд стояла в нерешительности, а затем развернулась и вышла, оставив меня в одиночестве. Дверь за ней мягко закрылась, и комната вновь наполнилась тишиной, нарушаемой только мерным писком аппарата.

Я лежала, вглядываясь в потолок. В груди нарастала тяжесть. Не страх, не паника, а что‑то другое — более глубокое и тёмное.

Два дня.

Две чёртовы ночи, украденные у моей жизни.

Эти цифры жгли мозг, словно их вырезали калёным железом прямо по живой ткани. Два дня Лео был здесь один. Два дня я лежала беспомощная в этом чужом месте, привязанная к койке, и бог знает, что с ним могло случиться за это время.

Я сжала кулаки, насколько позволяли ремни. Грубая кожа впивалась в запястья, оставляя багровые следы, но физическая боль была лишь жалкой тенью того пожара, что разгорался внутри.

Тишина давила на уши, загоняла мысли в угол, откуда уже не было спасения. Тёплые слёзы медленно стекали по вискам, но у меня даже не было возможности их смахнуть. Ну и пусть. Пусть текут, жгут и разъедают кожу.

Я до боли зажмурилась, но воспоминания, которые я так долго пыталась сдержать, прорвали плотину.

Я слышала Тэту. Видела её длинные коридоры, белые стены и потолки, знакомые лица. Чувствовала запах, который за эти недолгие месяцы въелся в мою кожу, мои кости. Слышала гул ярких ламп, голоса: как смеётся Лео, как Маркус коротко бросает приказы, как шутит Тео, а Грета качает головой, глядя на него с едва заметной улыбкой.

Эрик.

Его предательство резануло сознание, как ржавый нож. Он хотел… Чего он хотел? Вернуть то, что никогда ему не принадлежало? Я снова и снова видела его взгляд в тот миг, когда он приставил пистолет к моему животу. Там было что‑то болезненное, отчаянное, но не раскаяние. И не сожаление. Только слепая вера в чужие слова.

И теперь он мёртв.

Я помнила этот звук. Хлёсткий, оглушительный выстрел, поставивший точку в жизни, которая когда‑то значила для меня так много. Тело Эрика, нелепо растянувшееся на полу, его пустой взгляд, устремлённый в никуда. Густая, алая лужа, медленно расползающаяся по холодному металлу, впитывая в себя остатки его тепла. Тогда это казалось дурным сном, но теперь память возвращала мне каждую деталь с пугающей, хирургической чёткостью.

Не я убила его. Но была причиной его смерти.

Я задохнулась, чувствуя, как сердце начинает вбиваться в рёбра тяжёлыми, неритмичными ударами. Грудь сдавило так, словно на неё обрушилась бетонная плита, вытесняя остатки кислорода. Я отчаянно пыталась зацепиться за реальность — за писк монитора, за холод воздуха, но бездна прошлого была сильнее. Она тянула меня вниз, в тот самый день, который я хотела бы вычеркнуть из головы.

Айкер…

Я не хотела этого. Не могла думать об этом.

Но его лицо возникло перед глазами, и весь мой мир треснул по швам. Я хотела закричать, но из горла вырвался только сдавленный, жалобный всхлип.

Айкер, стоя́щий в дверях, его взгляд — полный ужаса и решимости.

Айкер, умоляющий Тессу.

Айкер, делающий этот последний, самоубийственный шаг вперёд. И я, бросившаяся наперерез, чтобы защитить его.

Выстрел.

Вспышка боли. Пуля, рвущая плоть где‑то у самой шеи. И падение… Я упала прямо на него. Я видела его руку, безжизненно лежащую рядом. Нашу кровь, что смешивалась в одно тёмное озеро, стирая границы между живым и мёртвым.

Я снова оказалась там. В той комнате. В той смерти.

Я звала его, в своём бреду, кричала, срывая голос, но он не отвечал.

И теперь он тоже мёртв.Из‑за меня. Это я привела смерть к его порогу.

Я громко всхлипнула и застонала, снова дёрнувшись. Затем ещё и ещё, пока голова не закружилась, а дыхание совсем не сбилось. Всё внутри сжималось от невыносимой боли.

Всё, что произошло — моя вина.

Если бы я не доверилась Эрику, если бы была осторожнее… Если бы не была такой слабой.

Если бы не я, Айкер был бы жив.

Эта мысль разорвала меня изнутри. Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли кровавые круги, но слёзы всё равно одна за другой стекали по вискам, обжигая кожу. Я потеряла его — человека, который защищал меня, который заботился и был рядом, даже когда я отталкивала его.

Я убила его.

Волна вины захлестнула меня, перекрывая кислород. Горло перехватило спазмом, каждая клетка тела вопила от невыносимой боли. Я пыталась сдержать рыдания, но они рвались наружу судорожными, беспомощными толчками.

Писк аппарата ускорился, превращаясь в истеричный ритм, отражающий хаос в моей груди. Я была пойманной птицей, которая в кровь разбивает крылья о прутья клетки.

Айкер… Я не заслуживала его прощения. Но он всё равно бы простил меня. Просто потому, что это был он. И от этого осознания дыра внутри становилась ещё шире.

Я всхлипнула, когда снаружи послышался глухой гул голосов. Они проникли сквозь писк, вторглись в мой мутный, надломленный мир. Я приоткрыла щиплющие от слёз глаза, вслушиваясь в напряжённые фразы, которые доносились за дверью. Интонация голосов — громкая и настойчивая — говорила о том, что за порогом разгорался какой‑то спор.

— Это приказ Тэда, Руби. Она должна быть в кабинете. Сейчас, — голос был низким, лишённым малейшего намёка на человечность. В нём чувствовалась только сухая исполнительность.

— Но она ещё слишком слаба, Йен! — в голосе Руби слышалось отчаяние, почти мольба. — У неё была критическая потеря крови, швы ещё не затянулись, она едва пришла в себя!

Дверь распахнулась с пугающей резкостью. В комнату вошли двое мужчин — высокие, закованные в броню, вооружённые до зубов. Здесь действительно так боялись меня? Неужели они думали, что привязанная к койке полуживая девчонка может представлять хоть какую‑то угрозу?

Руби втиснулась между ними, пытаясь преградить им путь; её маленькая фигурка выглядела нелепо на фоне этих шкафов.

— Йен, я прошу тебя… — она упёрлась ладонями в грудь одного из них, преграждая путь к моей кровати. — Дайте ей хотя бы несколько часов! Она не дойдёт...

— Приказ Тэда, — бесцветно повторил мужчина, даже не глядя на неё. Он просто обошёл девушку как досадное препятствие. — Он хочет видеть её немедленно.

Руби беспомощно оглянулась. В её взгляде на мгновение вспыхнуло чистое, ничем не прикрытое сожаление, когда она указала на ремни, которые намертво пригвождали меня к кровати, лишая малейшего шанса на волю. Воздух в комнате стал неподъёмным, когда двое вооружённых мужчин синхронно шагнули ко мне.

— Придётся её освободить, — тихо произнесла Руби, обращаясь скорее к себе, чем к ним. — Только… будьте аккуратны, умоляю. Она едва держится.

Один из мужчин — тот, кого Руби назвала Йеном, — нахмурился, и по его лицу пробежала тень неприкрытого раздражения: эта заминка явно не входила в его планы. Но он не стал с ней спорить. Вместо этого он повернулся к напарнику и кивком указал на ремни, крепко державшие мои руки, а сам подошёл к моим ногам. Второй, чуть менее суровый на вид, осторожно коснулся застёжки на моём правом запястье и принялся расстёгивать её.

Ремень щёлкнул, освобождая руку, и кисть бессильно упала на матрас. Запястье тут же прошило острой, пульсирующей болью — кровь, хлынувшая в затёкшие сосуды, жгла как кислота. Я до крови закусила губу, чтобы не издать ни звука.

— Осторожнее, — сказала Руби, закончив отсоединять от меня датчики аппаратов и капельницу, и сама потянулась к ремню на левой руке.

Я ощутила прилив странной слабости: кажется, мышцам надо было привыкать к тому, что они больше не стянуты.

— Живее, — буркнул напарник Йена, бесцеремонно хватая меня под локоть, когда руки наконец освободились. На этот раз я коротко вскрикнула, ощутив, как сустав, который Руби так старательно мне вправила всего несколько дней назад, отозвался жгучим спазмом.

— Да боже, Уолт! Я же сказала — осторожнее! — Руби сорвалась на крик, отталкивая его руку.

— Да понял я, понял, — огрызнулся тот, не меняя тона, но хватку не ослабил. Для него я была просто мешком, который нужно доставить из точки А в точку Б.

Руби обхватила мои плечи, заглядывая в лицо. В её глазах плескалась такая тревога, что мне стало почти физически тошно.

— Сможешь встать сама? — спросила она, стараясь держать голос спокойным.

Я хотела сказать что‑то едкое, защититься колкостью, но вместо этого лишь бессильно качнула головой. Признавать свою беспомощность было мучительно, но стоило мне попробовать пошевелить затёкшими ногами, как остатки сил рассыпались окончательно, смытые новой волной слабости. Мысли путались, уходя в липкий, серый туман, где реальность мешалась с недавними кошмарами — болезненными, тянущими, в которых я не могла толком отличить сон от реальности. Но даже сквозь этот туман я понимала: всё, что происходило сейчас, — это не сон. Слишком уж реальны были эти грубые руки, которые отвязывали меня от койки, и кресло‑каталка, которую Йен подкатил ближе, и в которой я должна была покорно сидеть перед уродом в выглаженном костюме.

Руби помогла свесить ноги с кровати, и боль во всём теле тут же дала о себе знать: вспышка огня пронеслась по рёбрам и особенно ярко — по плечу, заставив меня громко застонать.

— Потерпи, ещё немного, — Руби крепче обхватила мои плечи и потянула вверх.

Я попыталась встать на ноги, но колени тут же подогнулись, и я чуть не рухнула на пол. В глазах потемнело, дыхание сбилось. Йен тут же вцепился в моё предплечье, словно боялся, что я внезапно решу броситься бежать. Как будто я вообще была на это способна…

Он перехватил меня под мышки, усаживая в кресло. Прикосновение холодного металла к ногам заставило вздрогнуть. Я изо всех сил вцепилась в подлокотники, стараясь не выть, пока боль полосовала плечо. Казалось, всё тело покрылось тонкой коркой льда, и при каждом движении он трескался, оголяя раскалённые нервы.

Йен быстро проверил, удобно ли я сижу, и слегка откинул спинку, чтобы я не сползла. Затем с недовольным видом осмотрел меня целиком и кивнул.

— Вот и всё, — негромко сказал он, отступая на шаг. — Надеюсь, доедем без обмороков. Нам только этого не хватало...

Руби подошла сбоку, коснувшись моей руки. В её глазах была искренняя, почти невыносимая тревога.

— Если по дороге станет совсем плохо, скажи, — попросила она. — Я буду рядом.

Я коротко кивнула, чувствуя, как в груди стягивается горький ком. Хотелось закричать, что мне всё это не нужно, что лучше бы меня оставили в покое, дали просто исчезнуть, но сил не было даже на вздох.

— Пошли, — Йен толкнул кресло, и мы выкатились в коридор.

Его напарник достал оружие и пристроился сбоку, видимо, опасаясь, что я выкину какой‑нибудь трюк. Такая бдительность выглядела нелепо — я едва могла держать голову прямо.

Меня везли через бесконечную череду дверей, и уже через минуту мы оказались около множества лифтов. Здесь их было пять, а на Тэте — всего два. Для чего Альфе было необходимо такое количество лифтов?

Когда двери одного из них открылись, меня закатили внутрь и я сразу же обратила внимание на панель. Она была совсем другой: самый низкий этаж находился под номером тридцать, а самый высокий под номером… двадцать. Именно этот уровень нажал Йен, после того, как прислонил свою карту к панели. Что это за место, чёрт побери?

Лифт двигался медленно, почти лениво, убаюкивающе и монотонно гудя, пока его стены слабо вибрировали. Я чувствовала каждое покачивание, каждый рывок металлического механизма, но не могла понять, сколько времени прошло с того момента, как меня затащили в эту кабину. Секунды растягивались, превращаясь в липкие минуты; голова кружилась, и единственной точкой опоры в этом зыбком мире были жёсткие, холодные края подлокотников. Я вцепилась в них пальцами, стараясь не соскользнуть в ту темноту, которая так настойчиво звала меня обратно.

Кресло… Меня везли как сломанную куклу, не способную идти самостоятельно. Но сейчас я принимала эту реальность, несмотря на то, что это было болезненно и напоминало, как долго я была беспомощной на Тэте. Поначалу Роуз настаивала на том, что, пока я не могу ходить сама, меня будут возить в одном из подобных кресел. Я ненавидела его каждой клеткой своего существа и тогда пообещала себе, что больше никогда не позволю обстоятельствам усадить меня в эту клетку.

Йен стоял справа, лениво переминаясь с ноги на ногу. Он смотрел в пустоту перед собой, и в его позе сквозила скука человека, выполняющего рутинную, неприятную работу. Уолт прислонился к металлической стене лифта, скрестив руки на груди. Я не знала, что их больше напрягало: долгое ожидание или сам факт, что им поручили эту возню со мной. Но ни один из них больше не пытался заговорить.

Руби находилась у меня за спиной, и я почти физически ощущала её беспокойство — она явно старалась быть наготове, если вдруг я всё‑таки сдамся и потеряю сознание.

Наконец лифт замедлился, и с приглушённым звоном массивные двери разъехались. Передо мной открылся широкий коридор, освещённый ровным, приглушённым светом. Он был слишком чистым, слишком аккуратным — без следов времени, без пятен на стенах, без запаха стерильности и металла, который я привыкла чувствовать на Тэте. Здесь всё было… безупречным.

Йен толкнул кресло вперёд, заставляя его катиться по идеально гладкому полу. Уолт шёл сбоку, держа руку на оружии. Я не собиралась делать ничего глупого, но их напряжённость не ослабевала ни на секунду. Руби шагала рядом, изредка бросая на меня быстрые взгляды, полные беспокойства.

Я смотрела прямо перед собой, игнорируя жжение в теле и то, как слабость липкой пеленой сковывала каждую клетку. Возможно, это было лишь последствием того, как долго меня держали на обезболивающих препаратах и непонятном антибиотике.

Коридор был длинным и пустым. Гулкие шаги моих охранников отдавались эхом, словно звук проваливался в бесконечное ничто. Чем дальше мы ехали, тем сильнее напрягались мышцы. Адреналин вновь начинал струиться по венам, заставляя сердце колотиться быстрее.

Впереди показалась массивная дверь из тёмного дерева — тяжёлая, дорогая, совершенно неуместная в мире, который я знала. Уолт коротко стукнул и, не дожидаясь приглашения, распахнул её.

В лицо ударил резкий контраст: холодный, свежий воздух, пропитанный густым запахом сырой древесины, терпким табачным дымом и алкоголем. Я моргнула, пытаясь сбросить оцепенение, когда кресло вкатили внутрь.

Разум всё ещё был где‑то между болью и оцепенением, но одно я поняла сразу: я была не в бункере. Не под землёй.

Передо мной раскинулась панорама, которую я не видела никогда в жизни. За огромными стеклянными окнами, простирающимися от пола до потолка, открывался завораживающий вид: высокие, заснеженные, величественные горы уходили в бесконечность, их вершины терялись в плотном слое слабого ночного тумана. Внизу расстилались тёмные леса, а где‑то вдалеке едва заметно мерцала гладь горного озера. От этого вида перехватило дыхание, и на мгновение боль отступила, вытесненная восторгом и ужасом одновременно.

Высоко.

Гораздо выше, чем я могла себе представить.

— Красиво, не так ли? — раздался знакомый голос.

Я моргнула, с трудом отрывая взгляд от бездонной панорамы за стеклом. Тэд стоял возле большого камина, опираясь на массивный деревянный стол, словно был хозяином не только этого вычурного кабинета, но и всего мира. В неровном свете пламени Тэд выглядел почти расслабленным: одна рука в кармане брюк, в другой — бокал с янтарной жидкостью. Огонь камина плясал в его глазах, но этот свет был обманчивым — в нём не было ни капли тепла.

Я не ответила. Лишь медленно повернула голову обратно к окну, до боли впиваясь пальцами в подлокотники.

Красиво? Да. Это было умопомрачительно и страшно одновременно.

Тэд едва заметно кивнул своим людям. Йен, Уолт и Руби бесшумно покинули комнату, оставив нас наедине. Тишина, воцарившаяся в кабинете, давила на уши; лишь редкие порывы ветра глухо бились в стекло, напоминая о том, как высоко мы находились.

Он подошёл ближе — неторопливо, с грацией хищника, уверенного в своей силе. Я видела его силуэт краем глаза, но продолжала смотреть на горы. Я не знала, о чём он хотел со мной говорить и что хотел узнать. Но точно знала, что не собиралась облегчать ему задачу своим вниманием.

— Ты выглядишь лучше, чем пару дней назад, — спокойно заметил он, опускаясь в одно из больших кожаных кресел напротив. — Руби хорошо справляется со своей работой.

Я промолчала.

— Знаешь, ты можешь сильно упростить себе жизнь, если просто ответишь на мои вопросы, — продолжил он, отставляя бокал и сцепляя пальцы в замок. — Мне нужно знать всё. О Маркусе.

Я едва слышно усмехнулась, хотя эта попытка иронии отозвалась резкой болью в груди, а затем встретила его ледяной взгляд, вложив в свой всё то презрение, на которое была способна.

Тишина, повисшая между нами, казалась почти осязаемой — густой, напряжённой, как затишье перед штормом. Она тянулась, заполняя собой всё пространство, как тёмная вода, и, казалось, даже холодный ветер за окном замер, чтобы не нарушить её.

Я продолжала смотреть на него — прямо, без страха, но и без показного вызова. Просто… пустым, ледяным взглядом. Таким, каким, наверное, смотрят на того, кто для них уже не человек, а лишь очередная преграда, которую нужно пережить. А Тэд именно таким для меня и являлся.

— Давай не будем играть в молчанку или делать вид, что ты оглохла, — спокойно сказал он, наклоняясь вперёд. Его голос звучал почти дружелюбно, но я знала, что за этим скрывается.

Я продолжала молчать.

— Ты же понимаешь, что это бессмысленно? — он сделал паузу, видимо давая мне шанс передумать и начать говорить. — Я всё равно узнаю то, что мне нужно. Вопрос лишь в том, сколько времени это займёт и насколько неприятным станет для тебя процесс.

Я отвела взгляд от него и снова посмотрела в окно. Несмотря на то, насколько красивый вид открывался передо мной, меня волновало лишь одно.

— Где мой брат? — просипела я.

Боковым зрением я видела, как Тэд изучал меня. Его взгляд был слишком внимательным, слишком спокойным для человека, который только что получил в ответ не то, что хотел услышать. Он не ответил сразу. Просто взял бокал, лениво повертел его в пальцах, будто взвешивал возможные варианты, а затем снова поставил на стол, даже не сделав глотка.

— В безопасности, — наконец произнёс он без особых эмоций. — Но ты ведь это уже слышала, не так ли?

Я с силой сжала пальцы на подлокотниках, слыша, как кожа захрустела под ними, и ощущая, как слабость всё ещё стягивала моё тело, не позволяя двигаться так, как я привыкла. Чёртовы лекарства. Чёртово обездвиженное состояние.

— Безопасность — понятие относительное, — холодно парировала я. — Где он?

— В жилом секторе. Под надёжной охраной, — отрезал Тэд.

Я повернула голову и вперила в него пристальный взгляд.

— Под охраной? — выплюнула я. — Его ты тоже велел привязать к кровати, как животное?!

— Я обеспечил ему безопасность и всё необходимое, — невозмутимо поправил он. — В отличие от тебя, он сейчас находится в куда более комфортных условиях и, полагаю, уже спит. Если ты помнишь, у детей крепкий сон, если их не тревожить лишний раз.

Я продолжала сверлить его лицо взглядом, пытаясь разобрать хоть тень лжи, но оно оставалось холодным, спокойным — как гладь горного озера за окном.

— Я хочу его увидеть, — сказала я.

Тэд снисходительно цокнул языком.

— Ты требуешь слишком многого и задаёшь вопросы, но не даёшь ответов, — заметил он, снова сцепляя пальцы в замок. — Позволь мне напомнить тебе, как здесь устроена иерархия: твоё право видеть брата прямо пропорционально твоему желанию сотрудничать.

Я снова отвернулась к окну, вглядываясь в мертвенно‑белые пики гор. Тэд действовал методично и выверенно. Он не просто хотел информации — он хотел сломать мой хребет, не прикасаясь к нему пальцем. Его оружием было моё бессилие, страх за брата и эта стерильная, пахнущая уродливым богатством комната, которая должна была заставить меня почувствовать себя ничтожной.

— Мне неинтересно играть в твои игры, — тихо сказала я.

— Ты уже в них, Мэдисон. Нравится тебе это или нет, — ледяным тоном возразил он, отчего меня передёрнуло.

Тишина в кабинете натянулась до предела, превратившись в вибрирующую струну. Я чувствовала её в каждом звуке: в медленном, издевательском тиканье часов где‑то в углу комнаты, в сухом треске поленьев, в самом движении холодного воздуха. Но невыносимее всего был его взгляд — слишком внимательный и слишком спокойный. Так хищник изучает жертву, которая уже попала в капкан, но ещё не поняла, что кость перебита.

— Ты ведь осознаёшь, что Дакстон рано или поздно доберётся до Маркуса и до Тэты, — спокойно продолжил Тэд. — Это неизбежно, и лишь вопрос времени. Ты можешь помочь сделать так, чтобы это не превратилось в бессмысленную кровавую бойню.

Я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. Холодные и бесстрастные. Это были глаза человека, который привык превращать ложь в истину одним лишь движением губ.

Но я ему не верила.

— Ты с ними заодно, — глухо сказала я.

Тэд медленно выдохнул, его взгляд на мгновение стал тяжелее. Он подался вперёд, опираясь локтями на колени, сокращая дистанцию, вторгаясь в моё личное пространство.

— Можешь считать меня кем угодно. Но тебе сто́ит задуматься о том,чтобудет, если ты выберешь неправильнуюсторону.

— Неправильную? — я насмешливо вскинула брови, игнорируя вспышку боли в плече. — И какую же сторону в твоём мире принято считать «правильной»?

Он не ответил сразу. Лишь на мгновение его взгляд стал более пристальным, более глубоким, словно он пытался разглядеть во мне что‑то, что сам ещё не до конца понимал.

— Ту, которая позволит тебе и твоему брату остаться в живых, — наконец произнёс он.

Мы смотрели друг на друга в тишине, и в этот момент я поняла одну вещь: он не хотел пытать меня, не собирался ломать, как Эш. Он пытался переиграть меня. Использовать. Сделать так, чтобы я сама захотела сказать ему то, что он хотел услышать.

Я чувствовала себя загнанной в угол. Физическая слабость, боль в груди и плече, запястья, на которых всё ещё оставались красные, саднящие следы от ремней. Я не могла уйти, не могла бороться, не могла даже подняться на ноги. У меня не осталось ничего, кроме слов, и каждое из них сейчас было заряженным пистолетом, направленным мне в висок.

Тэд неотрывно смотрел на меня, будто изучал треснувшую хрустальную вазу, оценивая, выдержит ли она ещё один удар.

— Я не хочу превращать это в допрос, — произнёс он, нарушая тишину. — Но ты должна понимать, что если ты не будешь отвечать на мои вопросы, это затянется.

Я отвела взгляд и уставилась на свои босые ноги, свисавшие с кресла. Странно, но только в этот момент я осознала, насколько сильно замёрзла. Я сжала пальцы на ногах, надеясь, что это поможет им согреться.

— Я не знаю, что ты хочешь услышать, — тихо пробормотала я, борясь с подступающей дрожью.

Тэд чуть склонил голову набок.

— Всё, что ты знаешь о Маркусе. О Тэте. О том, какие у них планы.

Я молчала. Пустота внутри росла, поглощая остатки сил.

— Я понимаю, что ты боишься, — продолжил он после паузы. — Ты думаешь, что каждое слово — это предательство. Но предательство — это позволить любимым людям погибнуть из‑за собственного упрямства.

Я прикусила губу до крови, чувствуя во рту солёный привкус, и подняла на него тяжёлый, полный ненависти взгляд.

— Возможно, тебе сто́ит задать эти вопросы своим дворовым шавкам, — ядовито огрызнулась я. — Твои новые подружки наверняка уже вывернулись наизнанку, чтобы угодить тебе. Или ты им не веришь?

Наверняка эти две стервы знали гораздо больше, чем я. И будь я проклята, если они до сих пор ничего ему не рассказали. Никогда в жизни в это не поверила бы.

Тэд едва заметно приподнял бровь, и по его губам скользнула тонкая, почти неуловимая усмешка. Моя попытка огрызнуться явно забавляла его — он видел перед собой изломанную малолетку, которой даже сидеть прямо удавалось ценой нечеловеческих усилий, но которая всё ещё пыталась кусаться.

— Мои «дворовые шавки», — повторил он медленно, будто пробуя это словосочетание на вкус. — Да, они вполне могут ответить на некоторые вопросы. Но, видишь ли… истина всегда звучит интереснее из уст тех, кто искренне верил в правое дело.

Его ровный, почти лаковый голос пробирал до холодных мурашек. Нет, совсем не тех, которые всегда вызывал Маркус, когда прикасался ко мне. Наоборот. Мне хотелось сбросить их с себя, как ненужную кожу. Я чувствовала, как внутри закипала ярость, но не могла отвести взгляд. Не потому, что он меня гипнотизировал или пугал, а потому, что слишком уж отчётливо понимала: в этой комнате, в этой ситуации он держит власть в своих руках.

Несколько секунд мы пристально смотрели друг на друга. Настоящий поединок, где один боец твёрдо стоит на ногах, а другой — привязан к креслу и истекает кровью. Тэд не выглядел воином; он был хладнокровным шахматистом, который уже просчитал партию на десять ходов вперёд.

Он взял бокал и сделал ленивый глоток, глядя на меня поверх края стекла.

— Хорошо, Мэди, — произнёс он ровным тоном. — Я дам тебе время переварить реальность. Мы продолжим завтра.

С этими словами он не спеша поднялся из кресла и подошёл к столу. Нажал кнопку на непонятном мне устройстве и, не меняя интонации, произнёс:

— Пригласите Руби.

В горле стало невыносимо сухо. Я не знала, что хуже: то, что он не стал давить на меня прямо сейчас, или то, что «дал время», словно отсрочку до казни. Он говорил так спокойно, почти отстранённо, и именно это пугало меня сильнее всего. Если бы он кричал, угрожал, давил грубой силой — всё это было бы куда проще. Но Тэд наслаждался своей игрой, растягивал удовольствие, как сытая кошка, играющая с раненой мышью, зная, что добыче некуда бежать.

Я сглотнула, чувствуя, как голова кружится от слабости и от холода, проникающего сквозь тонкую ткань больничной рубашки.

Сколько ещё мне придётся всё это выносить? Сколько таких «завтра» у него было в запасе? До тех пор, пока я не рухну окончательно?

Я сидела неподвижно, глядя, как Тэд убирает бокал и отворачивается к окну. Пламя камина играло на его лице, выхватывая резкие тени на скулах, а за окном продолжал простираться безмятежный ночной пейзаж гор.

Дверь открылась, и внутрь почти бесшумно шагнула Руби. Тэд лишь коротко кивнул в мою сторону, не удостаивая меня даже прощальным взглядом.

— Отвезите её назад, — негромко сказал он, даже не оборачиваясь. — Пусть поест и отдохнёт.

Он говорил обо мне так, словно меня не было в комнате. Словно я была ничуть не важнее чёртового кресла, в котором сидела. В горле пересохло ещё сильнее, а внутри вспыхнул бунт, смешанный со страхом, жгучий и парализующий одновременно. Всё внутри сжималось, противилось тому, чтобы я вновь покорно сидела в дурацком кресле, пока меня будут везти обратно. Но тело отказывалось помогать: я попыталась приподняться, но плечо взорвалось такой ослепляющей болью, что в глазах мгновенно потемнело.

— Давай, Мэди, — негромко обратилась ко мне Руби, подходя ближе и берясь за ручки кресла.

Её голос звучал мягко, почти умоляюще, словно она переживала, что я сорвусь, наброшусь на её босса.

Йен и Уолт вновь возникли с двух сторон. Со стороны это, наверное, выглядело так, будто я опасная преступница, которую обязательно нужно конвоировать. Но я даже пальцем не могла пошевелить без боли в плече. Горячие волны слабости докатывались до кончиков замёрзших пальцев, и я с трудом удерживала сознание. Но я всё ещё не могла смириться с тем, что в очередной раз не могу идти самостоятельно.

— Я сама… — попыталась выдавить я, делая попытку встать, пока Руби медленно везла меня в сторону выхода. Но колени предательски подкосились, и только благодаря Руби и Уолту я позорно не упала на пол.

— Тихо, тихо. Не рвись, — пробормотала Руби, усаживая меня обратно.

От этого прикосновения защемило сердце. Слишком живо вспомнилось, как меня когда‑то точно так же перехватывал Айкер, когда гулял со мной вместо Маркуса, пока я почти падала в обморок в коридоре восьмого уровня. Тёплые руки, твёрдый, надёжный захват. Сейчас — холодные пальцы Уолта на локте. Сейчас — Айкер мёртв. Новая, огромная и мощная волна вины и сожаления накрыла меня с головой, выбивая из груди судорожный всхлип. Я до боли прикусила щёку, загоняя слёзы обратно.

Я в очередной раз сглотнула ком в горле и опустила взгляд, позволяя усадить себя в прокля́тое кресло, в котором начала дрожать от слабости и закипать от злости. Осознание того, насколько я беспомощна, разрывало гордость и кричало в мозгу: «Сражайся! Не позволяй им так легко ломать себя!» Но каждое движение отзывалось таким пронзительным болевым уколом, что я боялась потерять сознание прямо здесь, в тёмном и холодном кабинете Тэда.

Руби, похоже, чувствовала, что я вот‑вот сорвусь. Она мягко дотронулась до моего здорового плеча, но даже её тёплые руки не могли заглушить жжение ярости и отчаяния, которое так громко стучало в висках.

Дверь за спиной закрылась с глухим стуком. Меня покатили по длинному коридору, и каждый толчок кресла отдавался вибрацией в моих ослабленных мышцах. Где‑то на повороте к лифтам нас нагнал Йен. Теперь я слышала лишь громкое эхо тяжёлых шагов и собственное прерывистое дыхание. Чем дальше мы уходили от кабинета, тем нестерпимее становилась боль в плече.

Ярко освещённые стены коридора нависали, давили со всех сторон. Белизна ламп казалась жёстче, чем прежде: неприятно резала глаза, выворачивала все страхи наизнанку, словно прожектор, выхватывающий главного героя спектакля из темноты. Но я, до боли впиваясь ногтями в кожу ладоней, не позволяла себе упасть в обморок, несмотря на звон в ушах.Нельзя. Нельзя сдаваться.

— Мэди, — тихо произнесла Руби, когда мы снова приблизились к лифтам. — Я знаю, как тебе страшно. Но ты должна восстановиться. Ради себя.

— Зачем? — сорвалось с губ. Голос был полон яда. Плевать. — Чтобы Тэд мог продолжить этот спектакль завтра? Чтобы я была «вменяемой» для его допросов?

Она ничего не ответила.

Двери лифта с тихим звуком сдвинулись, и меня мягко вкатили внутрь. Руби вновь положила руку на моё плечо, словно пытаясь передать частичку тепла и поддержки. Мне же хотелось только одного — выбраться из этой ловушки, неважно какой ценой. Ради Лео. Ради Айкера. Ради всех, кого я потеряла. Ради само́й себя, хоть и жутко измученной, но до сих пор не сломленной.

Лифт скользил вниз, монотонно жужжа, пока моё сердце колотилось, как пойманная птица. В голове стучала одна‑единственная мысль: «Я должна дождаться утра… а потом — любой ценой изменить расстановку фигур на этой чёртовой доске».

## Глава 5

> «Я больше не умею ждать рассвета,

> Он всё равно не светит мне сюда.

> Считаю дни по хлебу и по клеткам,

> Царапаю себя, чтоб не исчезнуть навсегда.

> Пускай сгнию во тьме — молчи, не тронь.

> Лишь бы он там держался за огонь.»

Дни тянулись однообразной, вязкой полосой. Лео я так и не увидела. Руби продолжала приходить, принося еду и свои бесконечные, мягкие заверения: «С ним всё хорошо, Мэди. Он под присмотром». Но чем чаще она это повторяла, тем сильнее я убеждалась в обратном. Для меня она стала такой же частью лживой системы Альфы, как и Тэд. Просто у Тэда ложь была холодной и безупречной, а у неё — приправленной сочувствием, которое я так ненавидела. Они все здесь дышали враньём, используя его как универсальную смазку для своих шестерёнок.

В первые дни я всё ещё надеялась. Вслушивалась в шаги за дверью, ловила знакомые интонации, пыталась различить голос брата в чужих. Иногда, особенно перед сном, я почти слышала, как он зовёт меня — тонким, испуганным голосом, как тогда, в тот день, когда нас забрали с Тэты. А может, это я звала его. Может, это просто разум разыгрывал меня, создавая иллюзии, чтобы я не сошла с ума окончательно.

Я перестала задавать вопросы. Бессмысленно было повторять одно и то же, когда тебе в ответ дают лишь фальшивую улыбку с пустыми, уставшими глазами и прозрачную трубку, по которой вливали нечто, называемое «витаминами». Витамины, которые заставляли голову плыть, мысли — замирать, а сердце — выть, будто где‑то в глубине оно чувствовало подвох.

Ложь.

Как и всё здесь.

Моё тело восстанавливалось с пугающей, неправдоподобной скоростью. От раны на боку осталась лишь тонкая, белёсая линия — жалкий призрак того, что должно было заживать месяцами. А ключица… Я помнила тот тошнотворный хруст раздробленной кости. Теперь же на её месте была лишь розовая, гладкая отметина. Кость не ныла, не ломила при движении. Не напоминала о себе, как это когда‑то было с рёбрами. Это было слишком противоестественно.

Я смотрела на своё тело и не узнавала его. Словно чужое. Чужая кожа. Чужое исцеление. Чужая аномалия, которая поселилась во мне.

Все эти дни я находилась в палате. Казалось, даже Тэд в какой‑то момент перестал пытаться. Он понял: я не скажу ему ни слова — ни о Маркусе, ни о Тэте, ни о себе. Моё молчание было оружием, и я держала его крепко, пока у меня ещё были силы.

Со временем меня перестали пристёгивать к кровати, когда медицинский блок оживал по утрам — сквозь стены, шаги и щелчки замков. Но я всё равно оставалась внутри, словно в клетке. У меня была возможность свободно ходить по палате, пользоваться душем и туалетом, читать книги, которые Руби приносила, чтобы я не загнулась от скуки и безделья. Но всё же дверь в коридор была постоянно заперта, исключая даже малейшую попытку побега и поиска Лео.

Поиск Лео… как будто он вообще был рядом. Как будто он не растворился где‑то за бетонными стенами, в чужом крыле, в чужом «режиме охраны». Я пыталась представить его — спящего, читающего, просто… живого. Но чем больше проходило времени, тем сложнее становилось удерживать в памяти его лицо. Хотя, по моим подсчётам, прошло всего пять дней. Но оно стиралось, как старое фото. И это пугало сильнее, чем всё остальное. Я боялась забыть его. Боялась, что когда дверь откроется — я не узнаю его.

Иногда я подходила к двери, прислушивалась и дёргала за ручку в надежде, что кто‑то из персонала забыл запереть меня. Но… нет.

Каждый визит врача, чьё имя я стёрла из памяти за ненадобностью, или кого‑то из персонала, кто приносил мне еду, превращался в унизительный ритуал. Сначала в палату врывались двое охранников, наводя стволы автоматов на моё лицо, и только когда они убеждались, что я не кинусь на них с голыми руками, входили остальные.

Перед сном меня неизменно приковывали ремнями к койке. К утру тело превращалось в онемевший монолит: мышцы сводило судорогой, пальцы отказывались слушаться, но я молчала. Я выжгла в себе потребность жаловаться. Вопросы о самочувствии игнорировала с той же методичностью, с какой они скрывали от меня брата.

Поначалу я кричала. Просила, умоляла, билась в этих ремнях, пытаясь выторговать хоть слово о Лео, но довольно быстро поняла: здесь нет места жалости. Здесь не уговаривают. Здесь приказывают и делают. А ты либо подчиняешься, либо становишься трупом. Всё просто.

Иногда я просыпалась среди ночи — от звука шагов за дверью, от щелчка замка соседней палаты или непонятного низкого гула, вибрирующего в перекрытиях. Альфа жила своей жизнью. Пульсировала, как организм, в котором я была чем‑то вроде временной инфекции. Но её иммунитет рано или поздно должен был сработать. И тогда меня либо уничтожат, либо… передадут дальше.

Я чувствовала, что эти дни лишь отсрочка. Затянувшийся лимб перед погружением в настоящий ад. Рай мне не грозил ни в одной из возможных реальностей.

И я оказалась права.

Это утро выдалось особенно тихим. В палате было как‑то неестественно спокойно. Даже вечное гудение вентиляции, к которому я привыкла, умолкло, оставив меня наедине с собственным пульсом. У меня не было часов, которые давали хотя бы минимальное понятие о времени, но я понимала и чувствовала, что кто‑то уже должен был прийти, чтобы осмотреть меня, отстегнуть, принести завтрак. Но никто не приходил.

За дверью, как и всегда, было достаточно оживлённо. Но что‑то было не так. Я чувствовала это.

Эта оживлённость за дверью была… другой. Слишком размеренной, будто все те люди нарочно старались не шуметь. Не звучали ставшие знакомыми ритмы шагов, не слышалось привычного скрежета тележек и резких голосов персонала. Только глухой гул — как будто всё здание задержало дыхание.

Я шевельнулась, насколько позволяли ремни, чувствуя, как уже привычная тупая боль от затёкших конечностей расходится по телу. Грудь сдавило липкое, ледяное предчувствие. Я лежала, глядя в потолок, и не могла избавиться от ощущения, что за дверью происходит что‑то, чего мне лучше бы не видеть. Или, наоборот, я слишком долго ждала именно этого.

Прошло ещё несколько минут. Или целая вечность. Никаких шагов или ключей в замке.

Я начала считать вдохи. Один. Два. Три. Пальцы дрожали. Мысли метались в черепной коробке, как испуганные звери в горящем лесу. Но выхода оттуда не было. Только белый потолок перед глазами, хруст простыни под пальцами и звук собственного дыхания, ставший слишком громким в тишине.

В голове вновь вспыхнули знакомые образы. Лео. Его испуганные глаза в ту ночь. Его ладошка, сжимающая моё плечо в поиске защиты. Его голос, полный слёз и протеста: «Мэди, не отпускай меня». Я не отпустила. Но теперь нас разделяли метры бетона и километры чужой воли. Могла ли я защитить его сейчас, когда не могла даже почесать собственное плечо?

Щелчок. Резкий, сухой звук, как выстрел в упор. Я вздрогнула, но не моргнула и посмотрела на дверь. Замок повернулся. Я замерла, перестав дышать и впитывая каждый шорох.

Медленно, почти лениво, дверь начала открываться. Щель разошлась на пару сантиметров, впустив полоску холодного света из коридора. Затем — тени. Высокие силуэты. Два. Нет, три.

Охрана. С чётко поставленными шагами и одинаковыми выражениями лиц — ровно ноль эмоций. Их взгляды стандартно скользнули сначала по палате, потом остановились на мне. Один из них, с автоматом, направленным на меня, вошёл первым, осмотрелся и только потом кивнул кому‑то за дверью. Второй шагнул следом, встав у стены, а третий остался у выхода, будто собирался перекрыть путь к бегству, если бы вдруг я каким‑то чудом встала и попыталась сбежать. Смешно...

Тело напряглось. Сердце застучало с такой силой, что казалось, его услышат и они. Я ожидала приказа, новой дозы препаратов, может, повторного допроса. Но вместо этого в проёме показалась фигура. Маленького роста. Неловкая и до боли знакомая.

У меня перехватило дыхание.

Лео.

Он стоял в дверном проёме, залитый мягким светом из коридора. Совсем крошечный, с непривычно прямой спиной — так стоят дети, когда пытаются казаться старше и храбрее. На нём была чистая футболка с каким‑то зверем, штаны без единого пятнышка, волосы аккуратно причёсаны, а на щеках играл здоровый румянец. Он выглядел… хорошо. Слишком хорошо. Словно всё это время он провёл не в плену, не среди стальных стен и лжи, а в каком‑то сказочном убежище, куда когти страха просто не могли дотянуться.

Я растерялась. Мысли, отравленные днями изоляции и лекарствами, буксовали. Он не бросился ко мне с криком, не разрыдался. Просто стоял, сминая тонкими пальчиками край футболки, и смотрел на меня огромными глазами. В них было удивление и… осторожность? Но не боль, не страх и даже не голод. Это сбило меня с толку сильнее, чем если бы он был избит и напуган.

Сердце полоснула острая боль, я рванулась к нему, но прокля́тые ремни впились в запястья, напоминая о том, что я была заложницей.

— Лео?.. — прохрипела я.

Он едва заметно кивнул, и вдруг его лицо озарила широкая, сияющая улыбка. Он сорвался с места и подбежал к кровати. Внутри всё оборвалось. Как будто кто‑то дёрнул за нитку, на которой держалась моя последняя уверенность в реальности. Глаза начало жечь от непрошеных слёз.

— Смотри, Мэди! — сказал он с привычной детской наивностью и вытянул руку, демонстрируя запястье. — Этот браслет подарила мне Руби.

Он обернулся к ней и весело помахал. Я постаралась рассмотреть это украшение. Маленькая пластиковая полоска с застёжкой и бледными цветными бусинами. Но я различила среди них ярко‑бирюзовую и ярко‑зелёную, как изумруд. Совсем как цвет его глаз. И между ними была ещё одна — в форме звезды. Весь браслет — простая детская безделушка, но Лео смотрел на неё с восторгом, словно на сокровище.

— Она сказала, что я особенный, — продолжил он и забрался на край кровати, положив ладошки на мою руку.

Я слегка пошевелила рукой, чтобы обхватить его ладони, но в этот же момент один из охранников за несколько шагов преодолел расстояние от стены до кровати, вскидывая винтовку. Ствол замер в нескольких сантиметрах от моего виска.

— Серьёзно?! — ядовито выплюнула я, чувствуя, как ярость вытесняет слабость. — Отойди отсюда нахрен, ублюдок!

Но он даже не шелохнулся. Смотрел на меня, как будто был заранее обучен не различать угрозу и привязанность. Его палец не касался спускового крючка, но был слишком близко, чтобы я могла чувствовать себя спокойно.

Лео вздрогнул. Его взгляд, полный восторга секунду назад, теперь заметался между мной и холодным металлом оружия.

— По‑твоему, я могу причинить вред своему брату? — снова спросила я, глядя прямо в пустые глаза мужчины.

Тот не ответил. Даже не моргнул. Только продолжал смотреть пустым взглядом.

Тело задрожало от злости и бессилия, но я сдержалась. Только потому, что Лео всё ещё сжимал мою руку.

— Не нужно этого, Эмет, — вмешалась Руби.

Тот нехотя отступил на шаг, опустив оружие чуть ниже, но не убирая его совсем.

Я перевела взгляд на брата, и сердце снова дрогнуло.

— Как ты, малыш? — спросила я, едва сдерживая дрожь в голосе.

— Тут здорово, — негромко ответил он. — Мне включали мультики. Знаешь, я смотрел про динозавров, и там был такой — большой, с шипами на хвосте, как у дракона!

Его голос… Господи, его голос. Такой живой. Звонкий. Без тени страха. Без следов того кошмара, что с нами сотворили Амелия и Тесса.

— Анкилозавр? — я попыталась улыбнуться, но губы едва слушались.

— Да! — воскликнул он. — Я даже нарисовал одного такого, но забыл взять с собой, чтобы подарить тебе.

Сердце разрывалось на части. Он говорил так буднично, так по‑доброму, с таким восторгом, что на долю секунды мне захотелось поверить, что всё действительно хорошо. Что эти стены, эта стерильная тишина, этот запах — не часть системы, которая нас сжирала, а просто… вре́менное укрытие. Пока Маркус и Остин не найдут нас. Но это было лишь иллюзией, в которую мне так отчаянно хотелось нырнуть с головой.

— Ты умница, Лео, — прошептала я, сглатывая удушливый ком. — Ты обязательно покажешь мне рисунок, ладно?

Он закивал с такой детской серьёзностью, будто заключал со мной настоящий договор.

— Обещаю! А ещё у меня есть новая игрушка — акула. Она очень мягкая, я её назвал… Акулка! Хочешь, когда вернусь, мы будем спать втроём? Ты, я и Акулка.

Я кивнула, чувствуя, как горло сжимается от эмоций.

— Конечно, — выдохнула я. — Обязательно.

Лео снова улыбнулся и на мгновение стал выглядеть совсем маленьким. Он потянулся, чтобы обнять меня, но в этот момент вмешалась Руби.

— Видишь, Лео в полной безопасности, — её голос дрожал от непонятного волнения. — Мы просто хотели, чтобы ты его увидела. Знали, как это важно.

«Чтобы я его увидела». Жест доброй воли? Как будто они бросили мне кость, чтобы в ответ я начала послушно вилять хвостом.

— И всё? — хрипло спросила я. — Вы привели его, как куклу, показали, чтобы я немного порадовалась, не дав мне возможности даже обнять его, а теперь снова уводите, да?

Руби не ответила. Лишь моргнула несколько раз и отвела взгляд. Лео сжал мою руку чуть крепче, чтобы я обратила на него внимание.

— Можно я приду к тебе завтра? — спросил он.

Я зажмурилась, пытаясь запомнить и впитать в себя тепло его рук.

Вдох. Выдох.

— Ну конечно, Лео, — прошептала я. — Я буду ждать. Всегда.

Он кивнул и соскользнул с кровати, приняв руку Руби. Она проводила его в коридор и через минуту вернулась в комнату, держа в руках поднос. Она поставила его на тумбу рядом: стакан воды и большой шприц с белой, мутной жидкостью. Её лицо в этот момент осунулось ещё сильнее: губы сжаты в тонкую линию, взгляд опущен, плечи поникли под грузом какой‑то невидимой тяжести.

Где‑то далеко в сознании я понимала — так выглядят люди, которые делают то, что не хотят.

— Это витамины? — тихо спросила я.

Она подняла взгляд. На долю секунды. Слишком быстро и слишком… виновато.

— Да, — ответила она. — Просто… чтобы тебе стало легче. Тебе нужно отдохнуть.

— После такой встречи? — слабо усмехнулась я. — Как трогательно.

Руби ничего не сказала. Только шагнула ближе, подсоединила шприц к катетеру, и я почувствовала, как по вене пополз холод. Она накрыла мою ладонь своей, будто это могло сгладить то, что происходило.

Я почувствовала это мгновенно. Это было не как обычно. Не тот лёгкий туман, который рассыпа́лся по телу после очередной порции «витаминов». Нет. Это был океан. Глубокий. Вязкий. И он тянул меня на дно слишком быстро.

Я открыла рот, хотела спросить, почему они не развязали меня, но язык онемел.

Руби склонилась ближе и почти беззвучно прошептала:

— Прости меня, Мэди… Пожалуйста, прости.

Мир быстро начал расползаться по краям. Потолок стал жидким, как масло. Голоса из коридора — гулкими, будто из‑под воды. А Руби — всё дальше. Всё меньше. Как и свет. Как и воздух.

Я попыталась сказать хоть что‑то, но язык не слушался.

Последнее, что я увидела — это капля на её щеке. Одна слеза.

А потом — ничего.

***

Тьма.

Настолько плотная и осязаемая, что я не могла понять, открыты ли вообще глаза. Я моргнула раз, другой — или только подумала, что моргнула. Ресницы чуть шевельнулись, но это ничего не изменило. Ни света. Ни движения. Ни звука. Мир схлопнулся до размеров моей черепной коробки.

Я лежала на чём‑то твёрдом. Это точно была не койка из медблока Альфы. Поверхность подо мной была жёсткой, холодной, пропитанной резким запахом сырости и чего‑то железного. Тонкая ткань, а под ней… Металл? Камень?

Тело ныло. Каждая мышца ныла так, словно меня долго и методично избивали, а потом бросили гнить где‑то в подвале. Голова раскалывалась; внутри черепа будто поселился рой разъярённых ос, чей гул заглушал любые другие мысли. В груди ворочалось липкое, удушливое давление. Но это не было чем‑то физическим — само пространство вокруг сжалось, превратившись в тесный стальной кокон, выкачивающий из меня кислород.

Я снова моргнула, отчаянно надеясь увидеть хоть слабую искру, хоть тень.

Ничего.

Темнота была абсолютной.

Я медленно подняла руку, преодолевая сопротивление собственного веса. Дрожащие пальцы пронеслись в сантиметре от лица, но… снова ничего. Ни очертаний, ни тени. Только ощущение движения, глухо отдающееся в суставах.

Может, я ослепла?

Эта мысль вонзилась в мозг ледяным когтем. Первобытный, животный ужас парализовал дыхание. Я резко села и тут же застонала от боли. Поясница взорвалась болью, шея онемела, а в ушах громко зазвенело. Я попыталась встать, но ноги не слушались — слабые, ватные, они только подогнулись, и я рухнула обратно, больно ударившись локтем о пол.

Я попыталась вспомнить, как здесь оказалась. Собрать все события по кусочкам. Руби… Она стояла у капельницы. Говорила что‑то спокойным, убаюкивающим голосом. Я уже не слушала — просто ждала, когда она уйдёт. Когда это всё закончится.

Вспышка. Мгновение. И — тьма.

Резкий обрыв, за которым не было ничего, кроме этого беззвучного ада.

Я сделала глубокий вдох, и лёгкие наполнились затхлым, спёртым воздухом. Здесь не было сквозняка или намёка на движение. Пространство было словно застывшее. Вакуум. Гроб?..

Тьма обволакивала — вязкая, непроницаемая, сгущённая до состояния смолы, что липла к коже, к мыслям, к самому дыханию. Я снова провела рукой перед лицом, надеясь уловить хоть малейший намёк на свет или реальность, на что‑то, что скажет: «Ты жива, Мэди». Но пальцы рассекали пустоту, и только слабый треск суставов нарушал эту бесконечную тишину.

Тишина… Она была не просто отсутствием звука — она была барьером, который отрезал меня от мира, прошлого и от само́й себя.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, и боль — резкая, настоящая — на миг вырвала меня из оцепенения. Значит, я всё ещё была здесь. Всё ещё дышала. Но где? И почему?

Мысли вновь закружились, как стая ворон над падалью, каждая из них клевала кусочек моего разума, оставляя за собой рваные раны сомнений. Ослепла ли я? Или это место — какая‑то бездна, куда свет просто не доходит? Может, я умерла, и это — наказание, вечное падение в никуда, где нет ни рая, ни ада, только пустота, пожирающая всё, что я когда‑то знала?

Я снова попыталась встать, цепляясь за холодную поверхность под собой. Пальцы скользили по чему‑то гладкому и одновременно шершавому на ощупь — металл, покрытый ржавчиной? Или камень, отшлифованный временем? Я не знала. Не могла знать.

Тело дрожало, каждая мышца кричала о предательстве, о том, как я подвелаего. Ноги тут же подкосились, и я снова рухнула, на этот раз ударившись коленями. Боль пронзила, как молния, и я закричала — хрипло и надрывно. Но звук утонул в этой прокля́той тьме, не вернувшись даже слабым эхом. Словно его и не было. Словно меня не было.

Грудь сдавило сильнее. Дыхание стало рваным, прерывистым — я хватала ртом воздух, который казался слишком тяжёлым и пыльным. Я прижала ладонь к сердцу: оно быстро и отчаянно билось о рёбра, будто пытаясь вырваться из этой тёмной клетки.

Я закрыла глаза — или открыла? Какая разница, если всё равно ничего не видно. Слёзы накатили внезапно — горячие, жгучие, — но даже они не принесли облегчения. Они просто катились по щекам, растворяясь в холоде и одиночестве. В этой бездонной пропасти, где я осталась одна.

Тьма не отпускала. Она не просто окружала, а проникала внутрь, заполняя и сжимая лёгкие. Я провела языком по пересохшим губам, ощущая трещины и солоноватый привкус: то ли пот, то ли слёзы, то ли кровь, которую я не замечала. Всё смешалось в этой пустоте, где даже собственное тело начинало казаться чужим, далёким, как эхо чьей‑то другой жизни.

Я вытянула руку в сторону — медленно, боясь, что пальцы наткнутся на что‑то живое… или мёртвое. Ничего. Только холодная стена — гладкая, но с мелкими выщербинами, будто кто‑то когтями выцарапывал здесь свою последнюю надежду.

Я провела ладонью дальше, чувствуя, как дрожь пробегает по позвоночнику, как каждый сустав отзывается слабым, глухим протестом. Стена уходила вверх — в бесконечность, в эту непроглядную мглу, где не было ни верха, ни низа, ни края. Только я — маленькая, съёжившаяся точка в центре этой бездны.

— Где я? — прошептала я, и голос сорвался — хриплый, надтреснутый, как старая пластинка, которую слишком долго крутили.

Слова повисли в воздухе, но тут же растворились, проглоченные тишиной. Я ждала ответа — от кого? От чего? От стен? От самой себя? Никто не откликнулся.

Только сердце стучало в груди — неровно, с перебоями, как барабанщик, потерявший ритм. Я вновь прижала ладонь к рёбрам, пытаясь унять этот звук, но он только усиливался, отдаваясь в ушах, висках и горле. Это было всё, что у меня осталось — этот слабый, упрямый стук, доказывающий, что я ещё не исчезла.

Я медленно поползла вперёд на четвереньках, цепляясь за пол пальцами, которые онемели от холода. Колени ныли, кожа саднила, но я не останавливалась. Где‑то должен быть выход: щель под дверью, стык плит — хоть какой‑то намёк на то, что у этого пространства есть предел. Я не могла просто лежать и позволить тьме переварить себя.

Но каждый дюйм, каждый маленький рывок вперёд только глубже затягивал в ощущение бессилия. Пространство сжималось — стены будто сдвигались. Хотя я не видела, но чувствовала их присутствие: колоссальный вес и молчаливую насмешку. Они знали, что я никуда не уйду. Знали, что я уже проиграла.

— Руби… — имя сорвалось с губ, как выстрел в пустоту, глухо ударившись о невидимые стены.

Её лицо вспыхнуло перед глазами с пугающей яркостью: мягкие черты, светлые волосы и синие глаза, полные необъяснимой тревоги. Она стояла у капельницы, её пальцы сжимали шприц с мутной белой жидкостью, а голос дрожал, когда она что‑то говорила. Что? Я не помнила. Слова ускользали, оставляя только её взгляд — виноватый, умоляющий, будто она знала, что будет дальше. Знала, куда меня отправят.

Это она сделала? Или Тэд? Или я сама довела себя до этого, отказываясь говорить, сопротивляясь, цепляясь за остатки гордости, которые теперь рассыпа́лись в пыль под моими дрожащими руками?

Я остановилась, захлёбываясь собственным дыханием. Воздух был густым, липким, он обволакивал горло, как паутина, и я кашлянула, чувствуя, как грудь содрогается от усилия. Кашель отозвался болью в плече и рёбрах — острой, раскалённой, — и я съёжилась, обхватив себя руками. Всё тело кричало от усталости, от холода, от этой бесконечной тьмы, которая высасывала из меня жизнь по капле.

Я хотела закричать, выплеснуть всё — страх, ярость, отчаяние, — но горло сжалось, и вместо крика вырвался только сдавленный всхлип.

— Лео… — имя брата обожгло губы.

Я видела его — или думала, что видела. Маленькая фигурка в дверном проёме, худые плечи и глаза, в которых плескалась надежда. Было ли это реально? Или разум, измученный и сломленный, подсунул этот образ, чтобы я не сорвалась в пропасть окончательно? Я стиснула зубы, чувствуя, как челюсть сводит от напряжения. Если он был там, если я действительно видела его, то почему сейчас я гнила в этой бездне?

Слёзы хлынули с новой силой. Горячие, жгучие, они были единственным живым и тёплым в этой дыре. Я слышала, как капли разбиваются о пол — тихий, издевательский звук в абсолютном вакууме. Я подтянула колени к груди, обхватила руками и уткнулась лицом, прячась от тьмы, которая всё равно находила меня, просачиваясь сквозь веки и сквозь саму мою суть.

— Я не хочу умирать здесь, — прошептала я.

Но даже этот шёпот был криком — криком в пустоту, криком к тем, кого я потеряла, к тем, кто бросил меня сюда.

Лицо Айкера всплыло в темноте — тёплые глаза, твёрдый взгляд, его рука, сжимающая мою каждый раз, когда нужна была поддержка. Он бы не бросил меня. Никогда. Но его больше нет. Из‑за меня. Из‑за моей слабости и ошибки. Его кровь до сих пор липла к рукам — невидимая, но такая реальная…

Я сжала кулаки до хруста костяшек, пытаясь раздавить эту вину, но она была везде.

— Прости… — выдохнула я, и слёзы смешались с хриплым дыханием. — Прости, Айкер…

…прости, Лео. Прости, Маркус. Прости, Тео. Прости, Остин. Я подвела вас всех. Каждого. По-своему. И теперь расплачиваюсь за это в прокля́той яме, где даже мои крики никто не услышит.

Мысли рвались, метались в голове, не давая покоя. Лица, голоса, моменты — всё мелькало перед глазами. Маркус — его спокойный тон, его тень за моей спиной, его глаза, полные любви и нежности. Тео — его смех, дурацкие шутки, которые раздражали и спасали одновременно. Остин — его молчаливая сила, его присутствие, которое заставляло меня чувствовать себя защищённой.

И Лео… Мой маленький Лео, мой единственный свет в этом аду. Тот, ради кого я должна была выжить. Но я провалилась.

Я ударила кулаком по полу — раз, другой, третий. Костяшки заныли, кожа лопнула, но боль была слабее той, что раздирала меня изнутри. Я продолжала бить, пока рука не онемела, пока не почувствовала влажность крови на пальцах. Физическая боль была хотя бы честной. Простой. Она не лгала. Она просто… была.

Но она не заглушила тьму. Тьма была сильнее. Она обнимала меня, как старый друг, шептала в ухо, что я принадлежу ей, что я всегда была её частью. И я начинала верить. Начинала тонуть. Позволяла ей затянуть меня глубже, туда, где не нужно было бороться, не нужно было помнить.

Я откинулась назад, прижимаясь спиной к ледяной стене. Холод пробирал до костей, но я уже не чувствовала его так остро — он стал частью меня. Я попыталась вспомнить свет. Солнце. Лампы Тэты. Даже тусклый отблеск камина в кабинете Тэда. Хоть что‑то, что напомнило бы мне, что мир не всегда был таким.

Но всё, что я видела, — это чёрное полотно. Бесконечное. Безжалостное. Поглощающее.

Свет ушёл. Осталась только я — и эта бездна, которая медленно превращала меня в ничто.

— Я ещё жива, — прохрипела я, просто чтобы услышать себя.

Но слова прозвучали слишком пусто. Жива ли я? Или это просто оболочка, которая ещё не поняла, что её бросили умирать? Вопрос повис в голове — тяжёлый и безответный. Я сжалась сильнее, пряча лицо в коленях, и затихла. Тьма молчала вместе со мной. Но я знала: она ждёт. Ждёт, когда я сломаюсь. Когда последняя искра во мне погаснет, и я стану частью этой пустоты. И я боялась, что этот момент уже слишком близко.

И всё же я не сломалась.

Не в эту минуту. Не в этот вздох. Не в этот ужасный, липкий миг, растянутый на вечность.

Я сидела в тишине, прислушиваясь к ней. Она пела мне песню смерти — монотонную, убаюкивающую, обещающую покой. Но время не шло. Оно замерло где‑то за пределами этого гроба без крышки.

Я потеряла счёт секундам, потом минутам. Потом даже мыслям. Всё слилось в одно бесконечное «сейчас», в котором не было ни начала ни конца. Память рассыпа́лась — лёгкая, мёртвая, ускользающая сквозь пальцы. Лица стирались. Имена таяли на языке прежде, чем я успевала их произнести. Казалось, я вот‑вот забуду даже своё собственное. Свою цель. Саму себя. А потом просто окончательно исчезну, и никто не заметит разницы.

Но боль… она не давала мне исчезнуть.

Каждый вдох отзывался в теле эхом. Старые раны снова ныли, напоминая о себе острыми вспышками. Плечо пульсировало тупой, глубокой болью — волнами, которые накатывали и отступали, но никогда не уходили насовсем. Раздробленная пулей кость ещё не успела срастись. У меня было ощущение, что что‑то внутри осталось не так. Осколки, неправильные углы, части меня, которые больше не складывались в единое целое.

Рёбра ныли при каждом движении, не давая забыть, через что я прошла. Синяки, трещины, переломы — всё сплелось в одну непрерывную симфонию боли. Ничто не позволяло ни исцелиться, ни сдаться. Всё внутри было натянутой струной, слишком тонкой, чтобы выдержать следующий удар. И я знала: следующий удар обязательно будет.

Я провела дрожащими пальцами по ключице, нащупывая глубокий шрам — неровный и грубый. Пуля прошла сквозь моё тело и убила Айкера. Я это помнила. Помнила кровь — горячую, липкую; она была повсюду. Помнила, как кричал Лео. Помнила боль настолько яркую, что от неё хотелось умереть. Просто перестать существовать, лишь бы она закончилась.

Сейчас эта боль осталась — слегка приглушённая, глубокая, как призрак, который не уходит. Никакие витамины или «восстановительные капельницы», которыми меня пичкали те семь дней, не вернули мне целостности. Всё было не так. Я не чувствовала себя целой. Части меня были разбросаны где‑то там, в прошлом, в той комнате, где я потеряла всё. И я не знала, можно ли их теперь собрать обратно.

Семь дней. На Альфе я провела семь дней. А в этом месте?

Я не знала, сколько прошло времени. Часы здесь не существовали. Прошёл ли час или день — понять было невозможно. Голод не приходил. Жажда была, но слабая, размытая, почти нереальная. Даже тело, когда‑то привыкшее к ритмам света и смене обстановки, теперь растворилось в этом безвремени. Только боль оставалась постоянной. И холод. И одиночество, которое с каждой секундой проникало всё глубже и глубже.

Я сидела, шкрябая пол ногтями. Царапины на бетоне были бессмысленными, но они давали хоть какое‑то ощущение контроля. Я лежала на ледяном полу, чувствуя, как он высасывает из меня тепло. Затем снова сидела. Прижимала колени к груди. Обхватывала голову руками. И снова лежала. Цикл повторялся бесконечное количество раз.

Я начала считать. Не чтобы отмерять время, а чтобы не сойти с ума.Один. Два. Три. Каждый счёт был якорем. Доказательством, что я ещё здесь. Четыре. Пять. Что я ещё способна думать. Шесть. Семь. Чтобы не раствориться окончательно в этой вязкой, чужой темноте.

Я не знала, что будет, если я перестану. Может быть, исчезну. Может, превращусь в нечто бесформенное. Может, стану частью этого места, одной из его теней, которая не помнит, кем была когда‑то.

Восемь. Девять. Десять.

Иногда я слышала что‑то. Или мне казалось, что слышала. Слабые, едва уловимые звуки: шорох, скрип, царапанье. Они приходили и уходили, ускользая прежде, чем я успевала понять, реальны ли они. Может, кто‑то царапал стену изнутри. Или снаружи. Я не знала, где у этого места было «внутри», а где — «снаружи». Границы совсем размылись.

Может, эти звуки были внутри меня. Мой разум, пытающийся создать хоть какой‑то стимул, чтобы не разрушиться в этой пустоте. Может, они были мной — моим дыханием, моим сердцебиением, отражённым от стен и вернувшимся искажённым эхом.

Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

Я вновь нашла в себе силы встать — не полностью, а на колени. Сначала пошатываясь, опираясь на дрожащие руки, потом немного увереннее. Каждое движение давалось с трудом, но я заставляла себя двигаться. Я ощупывала стены и пол, пытаясь представить себе это пространство.

Гладкие листы чего‑то, холодные под ладонями. Кое‑где вмятины, выщербины, швы, по которым скользили пальцы. Ни ручек, ни выступов. Ни следов человеческого присутствия. Только замкнутая коробка, в которой можно лишь ждать.

Ждать чего? Спасения? Смерти? Я не знала. И это незнание разъедало меня изнутри.

Я чувствовала, как трещала по швам, как разваливалась на части, которые больше не хотели держаться вместе.

Я не спала. Или спала?.. Я не понимала. Когда глаза и так ничего не видят, сон от реальности не отличить. Границы размылись. Я проваливалась в забытьё и выныривала из него, не понимая, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Дни?

Иногда я просыпалась от собственного крика. Во снах я падала, летела вниз без конца, сквозь пустоту, которая не имела дна. Просыпалась с бешено колотящимся сердцем, задыхаясь, хватаясь за холодный пол, чтобы убедиться, что я всё ещё здесь, что я не исчезла. Хотя, может быть, исчезновение было бы милосерднее.

Иногда я просыпалась от собственного голоса. Сломанное, шепчущее «помогите» звенело в черепе. Я не помнила, как начинала говорить, не помнила, к кому обращалась. Может, к себе. Может, к призракам.

Но всё это было ничем по сравнению с голодом.

Он пришёл не сразу. Сначала я просто чувствовала лёгкое урчание в животе — привычное после пропущенного приёма пищи. Я даже не обратила на это внимания. Потом — тянущее ощущение пустоты. Неприятное, но терпимое. Затем — боль. Тупая, грызущая, животная. Она шевелилась внутри, как червь, как нечто живое, требующее еды, внимания и меня саму. Желудок сводило спазмами. Острыми, жгучими приступами, от которых я сгибалась пополам, зажимая рот рукой, чтобы не закричать.

Я сжималась в комок на полу, обхватывая живот и пытаясь не думать о еде. Но разум рисовал образы — навязчивые, яркие, слишком жестокие в своей простоте.

Хлеб. Простой хлеб — грубый, чёрный, рассыпчатый. Я видела его так отчётливо, что чувствовала запах. Варёное яйцо — горячее, с треснувшей скорлупой, с желтком, который крошится и вяжет на языке. Даже прокля́тая каша из толчёных желудей и пепла, которую готовила Рут в самые отчаянные времена в Галене и которую я ненавидела с детства. Сейчас я бы отдала всё за тарелку этой каши.Всё.

Вода. Я мечтала о воде — о глотке холодной, чистой, текущей по горлу, заполняющей пустоту. Но губы были сухими, потрескавшимися, кожа шелушилась и отваливалась кусками. Язык прилипал к нёбу, а глотка саднила при каждом вдохе и при каждой попытке сглотнуть.

Я не пила уже давно. Настолько давно, что во рту не осталось даже слюны. Только кислый, вонючий привкус — смеси отчаяния и пустоты, гнили и страха. Горло сжималось изнутри, и даже дыхание стало похожим на медленный, мучительный акт сопротивления. Каждый вдох царапал, а каждый выдох обжигал.

Мне приходилось ходить в туалет. По‑маленькому. Это было унизительно, примитивно и грязно. Я нащупала себе угол, подальше от тонкого куска ткани, на который меня когда‑то бросили. На ощупь выбрала стену, свернулась около неё, стыдливо отворачиваясь даже от темноты. Нелепо и абсурдно стыдиться в пустоте, но я не могла избавиться от этого чувства. Как будто тьма могла судить меня. Как будто я всё ещё могла стыдиться.

Смрад со временем начал нарастать. Я ощущала его — едкий, кислый, напоминающий о моей телесной природе. Он впитывался в кожу, в волосы, в сознание. Я стала частью этого запаха. Стала частью этого места. Частью гнили, страха и забвения.

Сколько времени прошло?

Может, день. Может, два. Может, неделя. Мой разум отказывался считать, но я пыталась снова:один, два, три… Но цифры начали терять значение. Что такое семь, если ты не знаешь, семь чего? Секунд? Минут? Жизней?

Я перестала вставать. Лежала на боку, обнимая себя, свернувшись в позе эмбриона. Как ребёнок, который боится темноты. Только мне уже нечем было бояться: страх сжёг всё, что мог, и оставил после себя пустоту, безразличие и апатию, которая была тяжелее любой боли.

Только голод и жажда были настоящими. Они дышали рядом, шептали в уши, толкали изнутри, требовали внимания. Они не давали забыть, что я ещё была жива. Жива и медленно умирала.

«Съешь что‑нибудь», — прошипел мой мозг.

— Что? — вслух спросила я.

«Хоть что‑то…»

Я прикусила собственный палец, чувствуя, как кожа трескается. Горьковатый вкус крови наполнил рот — мой единственный источник вкуса за всё это время. Я ненавидела себя за этот импульс, за то, что пала так низко. Но я не остановилась.

Слёзы текли по лицу, а я грызла себя, чувствовала, как зубы впиваются в плоть, как кровь течёт на язык — чтобы помнить, что ещё чувствую хоть что‑то, что не исчезла полностью.

Жажда начала выжигать меня изнутри. Превратилась из дискомфорта в пытку. Горло саднило всё сильнее, каждый вдох был мучением. Я всё время сглатывала — рефлекс, который ничем не помогал: сухой, болезненный спазм, который только усиливал страдание.

Я пыталась вспомнить вкус воды — настоящий, холодный. Из колодца в Галене, где вода была такой чистой, что можно было разглядеть дно. Лёд, который мы когда‑то собирали с крыши во время зимних бурь, хрустящий и сверкающий на солнце.

Вспомнила, как однажды Остин нарочно швырнул в меня снежок, а я, смеясь, поймала его и сжала в ладонях, позволяя ему растаять и стекать между пальцев. И даже это казалось теперь чем‑то невозможным, невообразимо роскошным.

Я продала бы душу за кусочек льда. За каплю воды. За возможность почувствовать прохладу на языке хоть на мгновение.

Когда‑то давно мы с Остином смеялись над историей о том, как Итан пил воду из лужи. Мы считали это отчаянием, до которого никогда не опустимся. Сейчас я думала: если бы в углу появилась лужа, я бы кинулась к ней на коленях — без раздумий и без стыда. Пила бы, не думая о грязи. Лизала бы пол и плакала от счастья.

Пока… пока я всё ещё могла мечтать об этом. Пока мой язык ещё шевелился. Пока мысли — пусть спутанные, голодные, отчаянные — не исчезли совсем.

Я боялась момента, когда перестану мечтать. Когда перестану хотеть.

Когда эта пустота станет нормой.

Когда я стану частью её.

В какой‑то момент я заметила, что больше не различаю боль.

Она ушла.

И это было страшнее всего.

***

Я перестала шевелиться.

Даже глаза не моргали — зачем, если ничего не меняется? Я лежала на холодном полу, сжавшись в комок, и больше не ощущала границ между телом и бетоном. Казалось, что я вросла в него. Что теперь я тоже часть этого пространства — молчащая, бесполезная, заброшенная.

Мысли уже не рвались. Не царапались. Они просто шевелились где-то на дне — вяло, медленно, почти неразличимо. Внутри всё стихло. Осталась только тупая, глухая пустота, в которую можно было бесконечно проваливаться. И я проваливалась. Всё глубже. Туда, откуда нет возврата.

Но внезапно включённый свет ударил в лицо, как пощёчина.

Я зашипела, закрыв глаза ладонью — рефлекторно, отчаянно, пытаясь защититься. Он не был ярким, а лишь тусклым и немного мерцающим: умирающая лампочка, которая едва держалась. Но для меня, живущей в чернильной тьме, это было как взрыв, как удар молнии. Свет резал глаза, прожигал веки, выжигал изнутри остатки той, что привыкла к мраку.

Боль была острой, невыносимой. Я зажмурилась сильнее, чувствуя, как слёзы выступают из‑под век.

Я не сразу поняла, что произошло. Сердце громко застучало в панике, сбиваясь с ритма. Это иллюзия? Галлюцинация? Мой разум окончательно сломался и теперь подсовывает мне картинки, которых нет?

Но свет был настоящим.

Медленно, с трудом я приоткрыла глаза: щель, потом шире. Моргнула. Ещё раз. Зрение плыло, расплывалось, но постепенно начало фокусироваться.

Я видела —видела! — стену, пол, угол. Очертания этого места, которое держало меня в плену.

Вот только стена была не металлической, как я представляла, ощупывая её в темноте. Передо мной тянулась гладкая, зеркальная панель — слегка матовая, покрытая тонкой пеленой пыли и отпечатков, но всё равно отражающая… меня.

Я замерла. Сердце больно дёрнулось.

В отражении был не человек. Не я. Не та Мэди, которую я видела каждый день в зеркале, когда мир ещё имел смысл. Какое‑то полуживое существо смотрело на меня из матовой поверхности: голое, изогнутое в неестественной позе, с выступающими рёбрами и впалым животом, с синяками, царапинами и грязью, въевшейся в кожу.

Волосы спутались в грязные космы и прилипли к лицу и шее. Глаза — провалившиеся, окружённые тёмными кругами — смотрели слишком пусто. В них не было ни света, ни злости, ни даже страха. Только пустота — обездвиженная и безвольная, пропитанная тьмой.

Я смотрела на эту фигуру и не узнавала её. Не могла связать с собой. Это кто‑то другой. Должно быть, кто‑то другой.

И только потом, медленно, болезненно, ко мне начало приходить осознание:это я.

Это моё тело. Моё лицо. Мои глаза, которые когда‑то были живыми.

Я всегда считала себя красивой — не с нарциссизмом, не с самолюбованием, а с тихой уверенностью, которую вбивали в меня с детства. Мама часто целовала меня в висок и говорила: «Ты у меня как с картинки». И её голос был тёплым, любящим, наполненным гордостью.

Мне нравились мои тёмные, густые волосы — тяжёлые, гладкие, блестящие на солнце. Нравился взгляд — ясный, блестящий, зелёный. Лео однажды сказал, что мои глаза напоминают ему лес весной, когда всё оживает. Даже родинка над ключицей казалась мне частью чего-то целого, личного. Маленькая метка, делающая меня собой.

Я умела улыбаться. Умела нравиться людям, когда хотела. Умела смотреть на мир открыто, без страха. Умела быть живой.

Теперь — ни волос, ни взгляда, ни румянца. Только кожа, натянутая на кости, вся исцарапанная и в пятнах. Синяки, ссадины, грязь, въевшаяся так глубоко, что я уже не помнила, какого цвета была моя кожа раньше. Волосы, сбившиеся в один грязный колтун. Губы, пересохшие настолько, что, казалось, их обожгли. Трещины шли во все стороны, кровоточили при малейшем движении.

И глаза… Глаза, из которых вытекло всё, что я когда‑то в них видела. Вся жизнь, вся надежда, вся я. Они больше не были моими. Они принадлежали этому существу в отражении — сломленному, опустошённому, почти мёртвому.

Я отвела взгляд. Не могла смотреть. Не могла терпеть это зеркало, которое издевалось надо мной, показывая правду, от которой хотелось кричать.

И тогда я поняла, зачем оно здесь: чтобы я видела; чтобы я ломалась; чтобы я сама наблюдала за тем, как исчезаю — медленно, по частям, день за днём, час за часом; чтобы я не просто умирала, а осознавала каждый момент своего разрушения.

Как будто просто сдохнуть было слишком просто. Слишком милосердно. Я должна была на это смотреть. Должна была видеть, как превращаюсь в ничто.

Я зажмурилась, прислонившись лбом к коленям.

Потом — звук. Металлический, скрежущий, разрывающий тишину. Я вздрогнула, резко подняв голову. Повернулась в ту сторону и увидела, как вдали, в стене, открылась небольшая створка. Что‑то тяжёлое, с глухим лязгом, протолкнули внутрь, и створка захлопнулась с таким же громким щелчком.

Я не сразу среагировала. Мозг ещё не мог смириться с тем, что происходящее реально, что это не галлюцинация, не мираж, рождённый голодом и отчаянием.

Поднос.

Я быстро поползла к нему на четвереньках — неловко, судорожно, как животное, почуявшее добычу. Руки и колени скользили по холодному полу, а сердце судорожно колотилось в груди. Поднос был металлическим, тёплым от прикосновения рук, которые его несли. Чужие руки. Живые руки, существующие где‑то там, за пределами этой клетки.

На подносе лежал маленький сухой ломтик хлеба. Рядом — что‑то вроде размоченной крупы в пластиковом контейнере. Без ложки. И бутылка с водой.

Я уставилась на неё с благоговением. Мой взгляд цеплялся за капли, скользящие по стенкам снаружи, как будто это были бриллианты или нечто божественное.

Руки затряслись. Я потянулась к бутылке, но пальцы не слушались. Дрожали так сильно, что я едва смогла её ухватить. Взяла её осторожно, с какой‑то странной нежностью. Я боялась разлить воду. Боялась, что это мираж, что, моргнув, я проснусь — и всё исчезнет, что останется только пустой поднос.

Я едва смогла открутить крышку. Пальцы соскальзывали с пластика, не могли зацепиться. Но я продолжала пытаться, снова и снова, пока не услышала щелчок. И этот звук был самым прекрасным, что я слышала за всё это время.

Я сделала большой глоток.

И заплакала.

Холодная вода потекла по горлу, обжигая его. Слишком быстро. Слишком много. Я закашлялась, расплёскивая воду на себя и на пол, не в силах контролировать жадность. Горло сжалось, отказываясь принимать то, о чём так долго мечтало. Но мне было плевать.

Я сделала ещё глоток. И ещё. Пока не осталось ничего. Я даже попыталась вылизать остатки капель с краёв горлышка и крышки, прижимая язык к пластику, выжимая из него последние крохи влаги.

Потом я просто сжала пустую бутылку в руках, пытаясь выдавить из неё ещё одну драгоценную каплю. Пальцы дрожали, оставляя вмятины на мягком пластике. В животе что‑то свело — не боль, а скорее инстинкт. Голод напомнил о себе снова, но теперь уже не как тупая, грызущая тень, а как пёс, сорвавшийся с цепи.

Я уставилась на поднос.

Хлеб был сероватым, чёрствым, с трещинами на корке. Он выглядел так, будто его приготовили неделю назад и забыли где‑то в углу. Но для меня он был сокровищем. Я отломила кусочек, поднесла ко рту и положила на язык. Сначала просто рассасывала, давая слюне размочить сухую корку. Потом жевала — долго, медленно, почти до тошноты. Мне просто не хотелось глотать сразу. Каждая крошка была драгоценной. Это был вкус жизни. Или её эхо — слабое, далёкое, но всё ещё существующее.

Я доела весь ломтик, собирая даже крошки с подноса. Пальцы скользили по металлу, выискивая каждую частицу. А потом, как безумная, я принялась выскребать отвратительную на вид кашу из контейнера. Её вкус был… никакой — без соли и без специй. Мокрый комок чего‑то, что когда‑то, возможно, было едой. Склизкий, неприятный, почти отталкивающий.

Но я съела всё до последней крупинки. Облизала пальцы и углы контейнера, выскребла остатки поломанными ногтями. Не оставила ничего.

Я села на пол, прислонившись к стене, и прижала пустую бутылку к груди, как мягкую игрушку. Ужасный, тупой стыд накрыл с головой — за то, как я ела; за то, что во мне не осталось ничего, кроме желания; за то, кем я стала; за это животное, которое пожирало крошки и лизало пластик.

Но стыд быстро растворился. Его смыла усталость — такая плотная и густая, что даже моргнуть казалось делом невозможным. Веки наливались свинцом, а тело обмякло, превратившись в тряпку.

Свет продолжал гореть — странный, жёлтый, будто натянутый. Я смотрела в потолок, в ожидании чего‑то. Но ничего не было: ни шагов, ни голосов, ни звука створки, открывающейся снова. Только я, пустой поднос и смрад. И этот свет, больше похожий на насмешку.

Это была проверка. Я знала. Еду могли принести раньше, но не принесли. Воду могли дать на второй день, но не дали. Они ждали, смотрели, отслеживали, когда я сломаюсь, когда дойду до края.

И вот — в нужный момент, когда я была уже где‑то между жизнью и исчезновением, балансируя на грани, — дали.

Просто чтобы напомнить: я в их власти; что они решают, когда мне страдать, а когда «наградить» долбанной подачкой; что моя жизнь зависит от их прихоти; что я ничто.

Я замерла, когда услышала шорох — кто‑то касался металла с другой стороны. Лёгкое движение и створка, через которую я получила еду, снова дрогнула. Потом в ней появилась рука в перчатке, с тонкими пальцами. Она быстро, почти не касаясь, потянула поднос обратно. Движения были резкими, торопливыми — будто человек боялся дотронуться до того, что находилось внутри этой комнаты. До меня. Будто я была заразной. Или опасной. Или чем‑то настолько отвратительным, что даже секунда промедления была невыносима.

Поднос с громким скрежетом исчез за створкой, и через секунду она захлопнулась.

Я даже не успела ничего сказать, попросить или закричать. Просто смотрела, как меня снова забрасывают обратно — в безвременье, в пустоту, в это бесконечное ничто.

И тогда погас свет.

Мгновенно.

Никаких предупреждений. Ни мигания, ни постепенного угасания. Простощёлк— и я снова в абсолютной, бескомпромиссной, прожигающей тьме.

Я не закричала, не всхлипнула и даже не вздрогнула. Просто замерла. И осталась в этой позе — с руками, всё ещё сжимающими пустую бутылку, с лицом, в котором не осталось ни единой эмоции. Только оболочка. Пустая. Выжженная изнутри. Тень той, кем я когда‑то была.

Тьма снова окутала меня — нежно, липко, обволакивая каждый сантиметр кожи, как старое покрывало, под которым гниют мёртвые вещи. И я была одной из этих вещей.

Они не оставили ничего: ни света, ни слов.

Я снова была одна — наедине с тем, что осталось от меня. Но теперь у меня появилось что‑то новое. Крохотное. Хрупкое. Почти бессмысленное.

Один. Один поднос. Один момент, когда я увидела себя и поняла, насколько далеко всё зашло. Насколько глубоко я упала.

Два. Едва голод начал снова грызть меня изнутри, как снова раздался скрежет металла. На полу появился поднос — второй. Возможно, еда будет два раза в сутки. Если это был один день — то ещё один день позади. Если нет — нужно считать иначе. Не по часам, а по боли. По подносам. По мгновениям, когда створка открывается и захлопывается.

Три. Я начала считать каждый приём пищи. Каждый поднос — как якорь, как точку отсчёта. Три — это не число. Это ритм: холодная вода, чёрствый хлеб, противная каша, кромешная тьма. Повторяющийся цикл, в котором я застряла.

Четыре. Мне нужно четыре вдоха, чтобы не заплакать. Четыре секунды, чтобы снова прийти в себя, собрать осколки и склеить их хоть во что-то целое Четыре угла в комнате. Без выхода.

Пять. Сколько прошло? Два с половиной дня или пять? Я не знала. Не могла знать. Но я всё ещё была здесь, и они всё ещё меня кормили. Значит, я зачем-то им нужна. Пять пальцев на руке и ни один не мог отодвинуть ту невидимую дверь.

Шесть. Шесть раз я касалась хлеба. Шесть раз пила воду с каплями на стенках. Шесть бутылок сложила в углу, подальше от створки, чтобы рука не смогла их забрать. Мои бутылки. Мои сокровища. Шесть раз старалась не смотреть в зеркало, когда включался свет.

Семь. Семь — счастливое число. Но только в сказках. Здесь — просто отсчёт. Семь кусков хлеба, семь каш и бутылок. Семь раз, когда я не умерла. Или умерла, но не до конца. Не настолько, чтобы перестать дышать.

Я тянула счёт как нитку — тонкую, почти невидимую, готовую порваться в любой момент. Но я держалась за неё. Потому что если перестану считать… я снова потеряюсь. Растворюсь в этих стенах, как пар в холодном воздухе.

Я снова начала разговаривать с собой. Шёпотом.

Восемь. Знак бесконечности, лежащий на боку. Лёгкий изгиб вечности — в других мирах он сияет как символ надежды, любви, которая не знает границ, движения, что никогда не замирает. Но здесь он чёрный. Не светится, а глушит свет, затягивает в себя, будто безликая бездна. Не путь, а ловушка. Не полёт, а бесконечное падение, в котором не видно ни земли, ни неба. Только тьма, сжимающаяся всё теснее и выдавливающая из меня остатки жизни.

Девять. Столько было ступеней на лестнице в доме Роуз в Галене. Я считала их каждый раз, когда поднималась к ней, чтобы отвести или забрать Лео, и каждый раз, когда уходила, спускаясь вниз, держа брата за руку.

Теперь я считала подносы. Створки. Моменты, когда свет включался и гас. Это была моя новая лестница.

Иногда цифры мешались. Сплетались в клубок. Иногда я думала, что пропустила один поднос. Или что свет включался трижды вместо двух раз. Я начинала спорить с собой — вслух, в пустоту. Доказывать самой себе, что помню правильно. Что не сошла с ума. Что ещё контролирую хоть что‑то. А потом всё равно считала дальше. Потому что это было единственное, что у меня осталось.

Десять. Хлеб стал ещё суше — почти сухарь. Я стала ещё тише. Десять — округлое число, как завершение цикла. Но здесь ничего не заканчивалось. Даже надежда не могла умереть до конца — она просто превращалась в привычку дышать.

Счёт — это всё, что у меня осталось. Счёт — это доказательство того, что я существовала. Что я не сон, не эксперимент, не что‑то, что можно выключить вместе со светом.

Одиннадцать. Ровно столько шагов я когда‑то насчитала от той прокля́той двери до противоположной стены. Я замеряла эту клетку собственным телом, изучала её границы, запоминала каждый сантиметр. Теперь я делала эти шаги мысленно — туда и обратно. Снова и снова.

Двенадцать. Тео как‑то рассказал мне, что ему было двенадцать, когда он нашёл на Эпсилоне старый плеер. Он слушал на повторе одну и ту же песню, пока не выучил её наизусть: каждое слово, каждую паузу, каждый вздох певца. Это была его связь с прошлым, с миром до катастрофы.

Я тоже что‑то повторяла. Только вместо слов — цифры. Вместо мелодии — монотонный счёт, который не давал мне провалиться окончательно.

Я кричала. Громко, истошно, оглушая пространство и саму себя, срывая голос до боли. Но звук лишь разбивался о стены. Я кричала имена. Кричала проклятия. Кричала в надежде, что кто-то услышит. Что кто-то придёт.

Но никто не приходил.

А после я просто рыдала, сжавшись в комок. Тихо и беспомощно. Слёзы высыхали на щеках, оставляя солёные корки. Горло болело. Голос пропадал. И я замолкала снова, возвращаясь к счёту.

Тринадцать. Несчастливое число. Я чувствовала это всем телом. Будто сама комната знала, что этот счёт приближается, и становилась теснее. Стены давили. Воздух сгущался. Тьма становилась плотнее. Тринадцать было предупреждением. Знаком того, что в какой‑то момент всё может стать ещё хуже.

Четырнадцать. Мы сидели на крыльце дома, и она положила мою руку себе на живот, улыбаясь так, что глаза светились. В четырнадцать мы сделали фотографию на старый полароид Рут и поставили её в рамку. Там мы были вместе — мама, папа, я.

Пятнадцать. Мне было пятнадцать, когда родился Лео. Я держала его на руках — крошечного, тёплого, такого беззащитного. Пела ему, чтобы он не плакал, после того как Итан застрелил папу. Точнее, того, кем он стал — монстра в теле отца.

Я помнила вес Лео в моих руках. Помнила его запах — молоко и что‑то сладкое. Помню, как он сжимал мой палец своей маленькой ладошкой. И как я обещала ему, что защищу. Что всегда буду рядом.

И я нарушила это обещание.

Я начала царапать это чёртово зеркало ногтем. Звук был тонким, как комариный писк, но в этой вязкой тишине он отзывался внутри черепа — будто кто‑то водил лезвием внутри.

Я замерла, а потом повторила движение.

Шкряб.

Шкряб.

Ноготь скрипел по гладкой поверхности, оставляя тонкую царапину.

Шестнадцать. Остин впервые взял меня с собой на охоту. Я помнила, как он молчал всю дорогу, только изредка показывал рукой направление. Позволил держать в руках свой охотничий нож — тяжёлый, с потёртой рукоятью. Учил его метать, корректируя хват, объясняя баланс и траекторию.

Научил добывать огонь из сухих веток, листвы и камней. Терпеливо показывал, пока я не научилась сама. Это был его способ заботы — передать знания, которые могли спасти мне жизнь.

Семнадцать. Именно столько раз я слышала звук прокля́той створки. Один и тот же металлический скрежет. Как метроном в темноте, отсчитывающий моё существование. И я была его мелодией.

Восемнадцать. Я думала, что я взрослая. Что знаю, как устроен этот мир. Что смогу справиться со всем, что он в меня бросит. Я была такой самоуверенной. Но я ошибалась. Жестоко ошибалась. Мир раздавил меня, и я даже не успела понять, как и когда это произошло.

Девятнадцать. Мне девятнадцать. Я — Мэди. Я всё ещё была здесь.

Я повторила это вслух:

— Мэди. Я Мэди… Мэдисон Эль Мил… Миллер. Мне девятнадцать. Я жива. Я всё ещё… здесь.

## Глава 6

Я больше не могла считать.

Числа утратили смысл, превратились в бессмысленную, монотонную череду и больше ничего не значили. Сколько прошло времени? Девять с половиной дней — примерно. Или больше?

Сначала были дни полной тьмы, когда меня не кормили. Когда я думала, что умру от жажды, от голода и этой бесконечной пустоты. Потом появились два жалких приёма пищи в сутки — они давали хоть какое‑то ощущение времени, хоть какую‑то структуру в хаосе.

Но даже эта призрачная стабильность постепенно размылась, оставив меня без ориентира. Я плавала в вязкой, мутной пустоте, где не было ни верха, ни низа. Только тьма и я. И граница между нами стиралась с каждым вдохом.

И вот однажды, когда я уже почти перестала ждать чего‑либо нового, в комнате вновь загорелся свет.

Но он был не тусклым, а невыносимо ярким, слепящим глаза, которые, казалось, стали такими же чёрными, как и вся тьма, окружавшая меня всё это время.

Потом что-то громко щёлкнуло.

Звук был сухим и резким, словно выстрел, мгновенно выдернувший меня из оцепенения. Я замерла, не дыша, прислушиваясь к любым шорохам.

Проморгавшись, постепенно привыкая к свету, я с трудом приподнялась на локтях. Тело не слушалось. Мышцы атрофировались от бездействия, кости ныли, кожа натянулась так туго, что каждое движение отзывалось болью. Ресницы дрожали от слабости и слепящего света.

Сначала в комнату вошли два человека. Судя по их обмундированию, они были охранниками. Вот только их форма значительно отличалась от той, что носили Йен и Уолт — имена, которые я почему‑то до сих пор помнила, хотя их лица уже размылись в памяти.

Форма была тёмно‑зелёного цвета, военного кроя. Вместо большого количества карманов на них висели бронежилеты того же оттенка. Они двигались молча, механически и до тошноты синхронно, будто вместо людей в комнату зашли роботы, запрограммированные на выполнение задачи.

Один из них занял позицию у стены, прислонившись к ней спиной и сканируя помещение взглядом. Другой остановился рядом со мной, опустив винтовку вниз, но держа её так, чтобы я видела. Предупреждение было ясным: любое моё неверное движение станет последним.

Я не шевелилась. Просто смотрела, не выражая никаких эмоций, кроме тупого, безвольного ожидания.

Следом появились ещё двое в белых халатах. Мужчина и женщина — оба с таким же холодным и отчуждённым видом, будто заходили в помещение, где хранилось что‑то неприятное, но необходимое.

Женщина несла в руках большое серое одеяло, а мужчина толкал перед собой кресло‑каталку, колёса которой тихо поскрипывали по бетонному полу. Они тоже не смотрели на меня прямо. Скорее, скользили взглядом по стенам и полу, стараясь не задерживаться слишком долго на моём истощённом, грязном теле. Я видела отвращение в уголках их губ. Видела, как они морщатся от запаха. Видела брезгливость, которую они пытались скрыть за профессиональной маской.

Я хотела сказать что‑то. Хотела спросить, кто эти люди, что им нужно и, самое важное, где, чёрт побери, Лео?

Но голос замер в горле комом пересохшего воздуха, не пробиваясь наружу. Я только смогла с трудом вдохнуть — глухо и сипло.

Женщина присела рядом со мной, а затем осторожно, но без всякого сочувствия на лице, набросила на мои плечи одеяло. Ткань казалась грубой и колючей, но для меня это было словно прикосновение чего‑то живого, почти тёплого — первое за слишком долгое время. Я бессознательно прижала его к груди дрожащими пальцами, впиваясь в ткань, боясь, что они могут отобрать и его. Как отобрали всё остальное.

Они не говорили. Вообще. Всё происходило в полной тишине. Мужчина в белом наклонился ко мне, взял за плечи и легко поднял, усадив в кресло.

Очередное прокля́тое кресло.

Меня чуть покачнуло от резкого головокружения и слабости, тело свело болезненной судорогой, но я не издала ни звука — лишь судорожно вдохнула, обмякнув, как тряпичная кукла.

Женщина плотнее укрыла меня одеялом, заправляя края и пряча от посторонних взглядов, словно я была чем‑то неприличным и оскорбительным для человеческого взора.

Колёса заскрипели снова, и мы медленно тронулись. Военные последовали за нами, сохраняя ту же отчуждённую дистанцию.

Я смотрела перед собой. Глаза едва воспринимали размытые, серые коридоры. Один был похож на другой. Бесконечная череда одинаковых стен, одинаковых дверей, одинаковых ламп на потолке. Лабиринт без выхода.

Но я смогла разглядеть свои ноги. Они были покрыты тонкой, болезненно‑бледной кожей и просто свисали с кресла. Ступни, почти нечувствительные, безжизненно подрагивали от холода и слабости. Но даже этот дискомфорт казался уже не таким значительным по сравнению с тем, что я пережила в той комнате.

Я смотрела на такой же серый пол, тянувшийся бесконечно долго и однообразно, по которому меня везли неизвестно куда.

Люди, которые попадались на пути, были одеты в такие же белые халаты, как и те двое, что везли меня. При виде нас они замолкали на полуслове, прерывая разговоры, и прижимались к стенам, уступая дорогу. Некоторые отворачивались. Другие просто смотрели мимо.

В их лицах читалась привычка: они видели такое уже не раз. Видели людей, которых везли в креслах, укрытых одеялами. Видели истощённые тела, пустые глаза, сломленные души. Я была лишь очередным звеном в длинной цепи таких же, как я — сломанных, почти мёртвых.

Голова качнулась от слабости, и я закрыла глаза. Тело мягко покачивалось в кресле в такт движению колёс. Я плыла по тёмной реке без надежды на спасение, и течение несло меня туда, куда хотело.

Они свернули в один из коридоров, ничем не отличавшийся от предыдущего. Разве что воздух в нём был прохладнее, с отчётливым привкусом хлора и чего‑то железного, как будто стены были недавно вымыты от крови.

Где‑то вдалеке раздавался гул — может, генераторы. Может, вентиляция. Может, что‑то похуже. Я не спрашивала. Я даже больше не думала. Просто сидела, позволяя креслу катиться, а людям везти меня, как деталь на конвейере.

В какой‑то момент мы остановились. Я приоткрыла глаза и увидела перед собой массивную дверь. Не обычную, а лабораторную — как та, что я видела на двадцать пятом уровне Тэты. На ней не было ручек, только боковой считыватель и гладкая панель из матового стекла.

Женщина шагнула вперёд, приложила ладонь к панели. Свет под её рукой вспыхнул зелёным. Механизм внутри издал тихий щелчок, и дверь беззвучно разъехалась в стороны, открывая проход в ещё один ад.

Внутри было просторно, стерильно и тревожно пусто.

Комната — большая, квадратная, с белыми, ослепительно гладкими стенами. Возле них стояло множество стеллажей с аккуратно расставленными инструментами, контейнерами и шприцами. В углу я заметила блестящую раковину. Над ней — яркие лампы, отражающиеся в хроме. На стене — множество мониторов, которые пока молчали.

В центре комнаты стояло другое кресло. Не каталка, не больничная кровать. Скорее, нечто среднее между стоматологическим и допросным — с подлокотниками, ремнями и металлическими фиксаторами.

Меня вкатили внутрь, остановив в нескольких шагах от места для очередных пыток. Ноги заскользили по ледяному полу, когда мужчина в халате подхватил меня под локти и поднял. Тело обдало холодом после того, как одеяло стянули с плеч. Я задрожала, инстинктивно сжавшись, но руки держали меня крепко.

Женщина подошла ближе. В этот раз она держала в руках небольшой свёрток светло‑голубой ткани. Она расправила его и втиснула мою руку в короткий рукав рубашки. Обойдя меня сзади, проделала то же самое с другой рукой, после чего сделала тугой узел на спине из свисавших по бокам завязок.

Меня усадили в кресло и начали застёгивать кожаные ремни. Сначала — запястья. Застёжки впивались в тонкую кожу, оставляя красные отметины. Потом — плечи, прижимая их к спинке. Затем — ремни на груди, сдавливая рёбра. На бёдрах, обездвиживая ноги. На лодыжках, фиксируя ступни. Последним был широкий ремень, проходящий через талию. Он сжал меня слишком туго, не давая вдохнуть полной грудью.

Я не могла пошевелиться и, почему‑то, меня это не пугало. Наоборот, даже стало… спокойнее. Меня не могли уронить. Я уже была там, куда падала всё это время.

Женщина немного поправила мою рубашку, прикрыв оголившееся бедро. Но мне было плевать, кто и что мог увидеть. Я знала: они уже видели достаточно, держа меня совершенно голой в той зеркальной комнате, в полной темноте.

Сквозь тонкую ткань рубашки я чувствовала холодность кресла. Оно было из металла — специально, чтобы напоминать: мне здесь не должно быть комфортно. На меня никто не смотрел. Никто не пытался заговорить. Всё было отточено, стерильно, словно в муляже реального мира.

Время текло странно. То ли минута, то ли вечность прошла, прежде чем я услышала мягкий шорох. Дверь открылась, и в комнату кто‑то вошёл. Я едва смогла поднять голову, чтобы рассмотреть его.

Среднего роста. В тёмно‑синем костюме с игольчатым выправленным силуэтом, приталенным пиджаком и идеально выглаженной рубашкой. Из‑под воротника поблёскивала пуговица с флагом США — звёзды и полосы, символ страны, которой больше не существовало.

Он не спешил. Двигался с той грацией, которая говорила об уверенности, власти и абсолютном контроле. Его чёрные туфли мерно постукивали по полу, разрезая тишину, пока он не остановился передо мной, заняв всё поле зрения.

Я несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице.

Улыбка — узкая, почти небрежная, но не без обаяния. Черты лица были чёткими, резкими, с аккуратно подстриженной сединой у висков и тёмными глазами — почти чёрными. Как у мутантов.

Только после этого я обратила своё притуплённое внимание на его кожу. Мертвенно‑серая, с небольшими трещинами, словно высохшая глина… Мёртвая плоть, которая почему‑то всё ещё двигалась, дышала, улыбалась.

Глаза невольно расширились от осознания. Ужас пробился сквозь оцепенение, ледяной волной прокатился по телу. Я попыталась дёрнуться, отшатнуться, но ремни держали слишком крепко.

— Мэдисон Миллер, — произнесло существо человеческим голосом и слегка наклонило голову, вглядываясь в мои глаза. Его голос был низким, с намёком на южный акцент и идеально поставленным тембром диктора. — Дочь мёртвых Сэма и Ноа Миллер. Родная племянница Остина Миллера. Внучка самого Гранта Миллера.

Он произносил имена медленно, смакуя каждое. Наслаждаясь моей реакцией.

— Удивительно, что ты попала на Эпсилон лишь спустя восемнадцать лет после катастрофы, а не за месяц до неё, как должна была, — он сделал паузу, позволяя словам осесть, а затем нагнулся ближе. Настолько, что я почувствовала исходящий от него гнилостный запах.

Запах разложения. Смерти. Такой же, каким всегда воняли преты. Вот только он не был одним из них. Иначе уже давно впился бы в моё лицо, чтобы обглодать его до костей. Он был чем‑то другим. Чем‑то худшим.

—СлабостьМаркуса Ардена, — он буквально выплюнул его имя в моё лицо. — Слабость Тео Аттвуда. И слабость ныне покойного Айкера Фреджайла.

Последнее имя он произнёс с особым удовольствием, наблюдая, как моё лицо искажается от боли.

Заметив моё замешательство, перемешавшееся с ужасом от его вида, он широко улыбнулся, оголяя свои неестественно белоснежные и ровные зубы.

— Меня зовут Дакстон Хаф.

Он выпрямился. Медленно, с театральной неторопливостью, растягивая каждое движение. Отступил на шаг назад, давая мне возможность снова рассмотреть его целиком.

Но я не хотела. Я не могла. Всё внутри отказывалось признавать его реальным. Это существо не должно было говорить человеческим голосом. Не должно было носить костюм, не должно было произносить имена моих родных. Имена Маркуса, Тео и Айкера. Не должно было знать, кем была я.

Но оно знало. Знало всё.

Он стоял передо мной как воплощённый кошмар — из глубин космоса, бункеров и власти, из гнили и политики, из давно стёртых новостных сводок.

Я молчала. Не потому что не хотела говорить, а потому что не могла. Горло всё ещё горело от жажды и очередной истерики с громким криком, который сорвал голосовые связки. Язык был будто обложен пеплом, а голос… голос остался где‑то в темноте, в той проклятой комнате. Я могла только смотреть в его бездушные, холодные глаза. В эти мимически безукоризненные черты, застывшие в образцовой маске благородства. Лицо мертвеца, который притворяется живым.

— Ты молчишь, — продолжил он, зайдя за кресло, будто осматривая меня с другого угла. Каждый шаг его туфель по плитке отзывался болезненным пульсом в висках. — Это хорошо. Это разумно. Значит, ты всё ещё соображаешь и не потеряла рассудок окончательно.

Он лениво обошёл меня по дуге, будто любовался статуей, прежде чем расколоть её огромной кувалдой. После чего остановился, снова впившись в меня тяжёлым взглядом.

Несколько мучительно затянутых секунд он беззастенчиво изучал каждую деталь, словно пытался увидеть не только моё поломанное тело, но и те крупицы, что остались от моей воли. А потом щёлкнул языком — громко и насмешливо, как бы ставя точку в собственном разочаровании.

— Я помню твоего отца, — сказал он спокойно, почти мягко. — Выделявшийся среди других военных армии США. Тот, чьё имя сразу же было занесено в особый список. Но почему‑то он решил, что спастись в бункере — слишком просто для его мерзкой задницы, что предала корпорацию и свою страну. Твой дядя Остин такой же… неблагодарный вор.

Лицо Дакстона скривилось. Маска благородства треснула, обнажая отвращение под ней.

— Они оба считали, что могут безнаказанно уйти от судьбы. От корпорации. Всегда считали себя лучше других. Мы давно наблюдали за твоей семьёй, Мэдисон.

Он наклонился ближе, и я вновь почувствовала его дыхание на своём лице.

— Или как лучше мне называть тебя? Мэди? Или просто Мэд?

Он усмехнулся.

— Хотя, знаешь, дитя, «Мэд» звучит почти иронично — с учётом твоего текущего положения. Без обуви. В этом жалком халате. Пристёгнутая, как лабораторная крыса. Без имени, без прошлого и без будущего.

Он говорил, как будто медленно обнажал нож: сначала рукоятку, потом лезвие, потом не торопясь заносил его над горлом. Наслаждаясь каждым мгновением. И всё это время он не просто разговаривал, а вгрызался в мои убитые нервы и хрупкое сознание. В мою память. Переворачивал каждый камень, под которым я пыталась спрятаться.

— Ты же понимаешь, зачем ты здесь, правда? — тихо спросил он, и в голосе появилась почти нежность — отвратительная пародия на заботу. — Не для того, чтобы тебя убили, дитя. О, нет. Это было бы слишком просто. Слишком скучно и… мимолётно. Пустая трата ценного материала.

Он выпрямился, заложив руки за спину.

— Ты здесь потому, что ты можешь стать частью чего‑то большего, чем просто бессмысленно существовать под началом Маркуса Ардена. Твоя кровь, гормоны, вся твоя женская суть — всё это ресурсы, которые мы можем и будем использовать во благо нашего общего будущего.

Он подошёл ближе, вновь нависая над креслом. Его тень упала на меня, как саван, и от этого не спасало даже яркое освещение.

— Я всё ещё жду его появления на Эпсилоне, — сказал он, и я вновь почувствовала сильный смрад, исходивший от его мутировавшего тела. — Жду, жду, а он всё не идёт. Почему же он не ищет свою драгоценность? Где же доблестный лидер Тэты, который так заботился о тебе?

Он наклонил голову набок, изображая недоумение.

— Ведь прошёл почти целый месяц, Мэдисон.

Сердце больно рухнуло вниз.

Месяц.

Меня и Лео вырвали из рук моей семьи почти месяц назад. Тридцать дней. Может, больше. Я потеряла счёт в той клетке, в темноте, когда дни сливались в одну бесконечную ночь.

Месяц. И Маркус не пришёл. Не нашёл меня. Не спас.

Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, задерживаясь на иссохших, потрескавшихся губах. Изучая каждую трещину, каждую корку засохшей крови. Затем поднялся к глазам. Он пытался найти там что-то, что объяснило бы ему поведение Маркуса. Ответ на вопрос, который его мучил.

Но я сама не знала. Или просто боялась признаться в том, что знала.

Может, я перестала быть для него важной после всего, что случилось на Тэте? После смерти Айкера, которую я не смогла предотвратить? Может, потеряв Айкера, Маркус потерял и меня, растворив в своих сожалениях, в своей боли? Оставил здесь, в лапах того, от кого когда‑то пытался защитить? Или он думал, что я уже мертва, и оплакивал где‑то там, в безопасности Тэты?

Мысли метались в голове, не давая покоя.

Дакстон наклонился ближе и улыбнулся ещё шире, на этот раз не скрывая злорадства.

— Знаешь, дитя, я почти восхищаюсь тобой, — прошептал он, словно делился со мной своей интимной тайной. — Любой другой на твоём месте уже давно бы сдался. Сломался полностью. Потерял рассудок в той комнате. Но ты… — его голос задрожал от едва сдерживаемого восторга, — ты упорно продолжаешь цепляться за жизнь. Настолько, что даже я начинаю верить, будто тебе есть за что бороться. Хотя мы оба знаем, что это не так.

Он выпрямился, отступив на шаг. Повернулся к людям в белых халатах, стоя́щим у стены.

— Мы провели исследование, — сказал он, и женщина в белом халате подвезла к моему креслу медицинский стол на колёсиках. Металл скрипнул. Она начала надевать перчатки, медленно натягивая латекс на пальцы.

Теперь я стала паниковать.

Сердце, казалось, перестало биться. Замерло в груди, прежде чем рвануться в безумном галопе. Кровь застучала в висках. Дыхание участилось, стало поверхностным. Я дёрнулась в ремнях, инстинктивно пытаясь отодвинуться, но кресло держало меня намертво.

— Среди тысяч, родившихся после катастрофы, — продолжил Дакстон, наблюдая за моей реакцией с нескрываемым интересом. — И знаешь, кто оказался наименее восприимчив к мутациям, вызванным вирусом? Дети с гетерохромией. Как твой брат. Один глаз — зеркало, другой — ключ. Замечала ли ты ещё одну особенность глаз своего брата? Те чёрные крапинки на радужках. Это говорит о том, что вирус в большей степени присутствует в его крови, чем в твоей или любого другого человека без гетерохромии.

Я напряглась. Ноги свело судорогой, а губы дёрнулись почти автоматически.

— Его кровь, как и кровь таких же детей, обладает уникальным набором антигенов. Не просто сопротивляется инфицированию, а реагирует. Перестраивается. Меняет саму суть контакта с вирусом.

Он наклонил голову, словно объясняя сложную концепцию глупому ребёнку.

— Он не мутирует её, он как будто… обучается жить вместе с организмом, эволюционирует, адаптируется, находит баланс. Называй это как хочешь, но… Это невероятно!

— Мне плевать, — хрипло перебила его я, вперившись в мерзкое лицо существа взглядом. — Где мой брат?

— В безопасности, — почти с лаской сказал он, наблюдая за тем, как женщина набирала в тонкий шприц густую чёрную жидкость из стеклянного флакона. — Он очень ценен для нас, Мэди. Его кровь — основа нашей работы. Фундамент всего, что мы здесь делаем. Благодаря таким детям мы приближаемся к созданию полноценной, стабильной вакцины. К спасению человечества.

Дакстон сделал паузу, словно смаковал момент, а затем, мягко, почти с отеческой интонацией, продолжил:

— Комбинации штаммов, которые ты не можешь себе представить. Одни умирали в муках, корчась на полу, вопя до тех пор, пока не разрывались лёгкие. Других приходилось добивать, когда вирус выходил из‑под контроля. Но дети с гетерохромией… Они дали нам шанс и надежду. Возможность вернуть мир таким, каким он был. Или создать что‑то лучшее.

Он подошёл ближе, и я уловила, как по телу пробежал предательский озноб. Страх и гнев — две силы, которые до этого просто существовали где‑то глубоко внутри меня, теперь вырвались наружу и столкнулись. Смешались в токсичный коктейль, который жёг изнутри.

— И вот теперь, — продолжил он, подойдя и наклонившись ко мне так близко, что его дыхание стало частью моего, — нам нужен кто‑то, на ком мы сможем протестировать результат. Не мыши. Не подопытные мародёры. Не те жалкие подобия людей, что мы забрали из поселений и которых никто не будет искать… Нет. А ты, дитя. Именно ты. Это будет моей личной местью твоему отцу за предательство. Твоему дяде за воровство.Маркусу— за то, что он решил когда‑то предать интересы корпорации. Меня. За то, что он похитил мою дочь и один из важнейших бункеров системы и думал, что сойдёт ему это с рук.

Дакстон отступил на шаг, любуясь собственными словами, отражающимися на моём лице, как будто это была картина, которую он только что написал.

— Вот где ты пригодишься, Мэдисон.

Он кивнул женщине, и она поднесла шприц ближе, выгоняя каплю густой чёрной жидкости. Я почувствовала, как вены в моих руках, и без того стянутых ремнями, начали ныть ещё до того, как игла коснулась кожи.

— Это новая формула, — сказал Дакстон, как будто мы вели деловой разговор. — На основе костного мозга твоего брата. Извлечённого, очищенного и немного модифицированного. У неё есть потенциал изменить всё. Или стать катастрофой… Но кто мы такие, чтобы бояться ошибок? Мы — цивилизация, стоя́щая на руинах. И нам нужен результат. Любой ценой.

Я дёрнулась, но ремни только сильнее впились в тело. Я услышала, как кожа заскрипела под натяжением, как ремешки натянулись до предела, не давая ни малейшей свободы.

Голову обдало жаром, когда шприц медленно вошёл под кожу. Ощущение было невыносимым — словно мне впрыскивали не жидкость, а расплавленный металл: жгучий, плотный и раскалённый до предела.

Всё внутри взбунтовалось. Кровь пыталась вытолкнуть этот яд обратно, отвергнуть чужеродное вторжение. Сердце рвануло вперёд, выламываясь из грудной клетки, бешено колотясь о рёбра. Глаза расширились.

Молния боли пронеслась от локтя к плечу и ударила в висок, взорвавшись за глазами белым светом.

Но я не закричала.

Не потому что не хотела. Богом клянусь, хотела… Хотела выть, биться в истерике, умолять их остановить всё это. Но крик застрял где‑то между солнечным сплетением и горлом, расплавился там, исчез, оставив только жгучую пустоту.

Я просто зажмурилась, попыталась спрятаться от происходящего в темноте. Всё тело начало трясти: мышцы сокращались сами по себе, а жар внутри рос, как пожар, которому никто не помешал вовремя.

Каждая клетка тела билась в истерике, не понимая, что за ад влили ей. Ноги свело острой судорогой. Пальцы на руках дрожали, костяшки побелели от напряжения. Где‑то на границе сознания мелькнула мысль: это не боль — это вторжение. Чуждое. Хищное.

Оно не просто жгло. Оно изучало меня изнутри, разрывая ткань за тканью, пробираясь всё глубже. Испытывало на прочность, проверяло — податлива ли оболочка, выдержит ли сосуд, сломается ли разум раньше тела...

Дыхание стало рваным. Казалось, я вот‑вот потеряю сознание, но оно — как назло — держалось. Отказывалось отключаться, заставляя меня пережить всё до конца: каждый импульс, каждую иглу, вонзившуюся в нерв.

Я открыла глаза, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. Смотрела на женщину в халате, которая с каменным лицом извлекла из моей вены шприц и аккуратно приложила проспиртованную салфетку, словно только что не вливала в меня нечто потенциально смертельное.

Я попыталась что‑то сказать. Хоть что‑то. Хоть проклятье. Хоть имя. Но губы так и остались сжатыми в тонкую линию.

— Установите мониторинг, — спокойно распорядился Дакстон, уже повернувшись к выходу. — Полный спектр: невроло́гия, иммунные показатели, коагуляция. Каждый день — забор крови и мочи для исследования. Биопсию при необходимости.

— А если начнётся реакция? — тихо спросила женщина, глядя на его спину.

— Тогда фиксируйте, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Каждый симптом. Каждое изменение. Если умрёт — проведите вскрытие. Если обратится — утилизируйте немедленно. Не рискуйте персоналом в очередной раз.

Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с таким же мягким шипением, с каким открылась.

Некоторое время в помещении стояла гнетущая тишина. Слышался только писк монитора за моей спиной и тихие шаги двух людей в халатах, словно из другого мира. Словно всё, что происходило, было не со мной. Словно я — не я.

Женщина в халате начала подключать к моему телу провода: холодные липкие датчики — на грудь, виски, запястья.

Я не сопротивлялась. Не могла. Голову мотало от жара, тело дрожало, но я всё ещё держалась. Почему? Я и сама не знала. Просто держалась.

Мужчина поднёс планшет и начал диктовать какие‑то слова и цифры, которые не имели для меня смысла: уровень лейкоцитов, напряжение мышц, ЧСС — сто шестьдесят восемь, уровень воспалительных маркеров повышен, температура — тридцать восемь и девять…

Я слушала их как сквозь вату. Даже не столько слушала, сколько ощущала вибрации голосов в воздухе.

Они провели ещё бесконечно долгие минуты, проверяя, как работает их эксперимент над моим телом. Записывали показатели. Сверяли с эталонами. Обменивались короткими репликами. Ничего не говорили мне, даже не называли по имени. Лишь сдержанно переговаривались между собой. Как о пробирке. Как о том, что можно заменить, если треснет, или выбросить, если не даст нужного результата.

Наконец, один из них что‑то коротко бросил, и начался обратный процесс: провода сняли, ремни отстегнули, руки освободили. Я не пошевелилась. Не потому что не могла, а потому что не верила, что это конец.

Когда они отступили, я осталась сидеть, глядя в пустоту перед собой. Руки, освобождённые от ремней, бессильно лежали на подлокотниках. Пальцы слегка подрагивали, словно всё ещё помнили давление кожи и металла, стискивающее запястья до онемения, до исчезновения пульса.

В комнате было тихо, но эта тишина не была пустой. Она звенела, давила на барабанные перепонки изнутри, набухала в черепе, заполняла собой каждый вдох. Я чувствовала, как жар, всё ещё пульсирующий в венах, медленно отступает, оставляя после себя холодное, липкое ощущение. Моё тело больше не принадлежало мне — оно стало чем‑то чужим, оболочкой, в которой я оказалась заперта.

Я сделала вдох. Осторожный, почти символический — просто чтобы проверить, осталась я жива. Желудок тут же скрутило в узел, как будто организм пытался вытолкнуть что‑то, но у него не выходило. Внутри всё сжималось, скручивалось, отказывалось работать правильно. Сердце билось медленно, с перебоями, и я чувствовала каждый его болезненный толчок — где-то глубоко за рёбрами, где кровь проталкивалась сквозь вены с большим усилием.

В голове гудело — не болью, не звоном, а каким‑то странным шумом, словно изнутри черепа кто‑то стучал пальцами, выстукивая ритм, которому я не могла найти название. Я пыталась сосредоточиться, но всё только ускользало прочь.

По телу прокатился озноб — не резкий и не лихорадочный, а медленный и ползучий. Он начинался где‑то в основании позвоночника и расползался вверх — по спине, по плечам, заставляя кожу покрываться мурашками. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки в попытке ухватиться хоть за что‑то реальное. Но реальность расплывалась.

Я не поняла, когда меня подхватили под руки. Не почувствовала, как усадили на кресло‑каталку, накрыв тем же одеялом. Я просто вдруг оказалась в другом месте. Коридоры снова потянулись передо мной. Такие же серые и безликие. Только теперь я замечала детали: чуть громче стук шагов, чуть больше настороженных взглядов тех, кто попадался нам навстречу. Как будто на мне было что‑то написано большими буквами.

Кресло остановили у двери. Она отличалась от лабораторной — массивная, с металлическими полосами по бокам и окошком наверху, затянутым мутным стеклом. Один из охранников нажал на кнопку на панели, и дверь открылась с тихим гудением, которое отозвалось во мне тошнотой. За ней — комната. Маленькая и пугающе простая.

Посреди бетонного пола стояла клетка — не фигуральная, не абстрактная, а самая настоящая. Квадратная, около двух метров в высоту, из толстых металлических прутьев, уходящих прямо в пол. Внутри — узкая кровать с металлическим каркасом и тонким матрасом без простыни. В углу — унитаз. И больше ничего: ни душа, ни раковины. Только сырость, холод и темнота.

Они докатили меня до самой двери клетки. Один из мужчин потянул за ригель, открыл дверцу и, не говоря ни слова, подхватил под руки и вытолкнул внутрь. Я споткнулась о край порога и упала на колени, больно ударившись ими о шершавый бетон. Одеяло съехало на пол, и я осталась в рубашке, которая лишь наполовину прикрывала моё тело. Металлическая дверь громко лязгнула за спиной, после чего я услышала автоматический щелчок замка.

Медленно, на дрожащих руках я поднялась с пола и, откашлявшись, снова осмотрелась. Комната казалась нереальной. Слишком простой и безликой, словно её вырезали из пространства и времени, оставив внутри только голый кричащий смысл: «Ты — заключённая».

Я попыталась дойти до кровати. Сделала один шаг, но ноги предательски подкосились. Колени с глухим звуком снова встретились с бетоном. Боль пронзила бедро, прострелила вверх по позвоночнику, но я даже не застонала. В горле было слишком сухо, чтобы выдавить хоть что‑то, кроме сиплого дыхания.

Мышцы мне больше не принадлежали. Они гудели, дёргались, отказывались слушаться, как будто кто‑то вёл по ним ток. Слишком слабый, чтобы убить, но слишком сильный, чтобы забыть о нём.

Тошнота подкатывала к горлу волнами — с каждой секундой, с каждым вдохом становясь всё сильнее и нестерпимее. Я не могла понять, было ли это простой слабостью после долгого времени без нормальной еды, воды и света, или это была реакция на ту дрянь, что ввели в мою кровь… Или сам факт осознания того, что внутри меня теперь было что‑то другое. Не человеческое. То, от чего меня всю жизнь оберегали мои родители, Остин.

Я снова попробовала подняться, опираясь на край кровати. Пальцы соскользнули, но я успела ухватиться снова. Кожа на ладонях моментально вспотела, как после тяжёлой лихорадки. Я уцепилась за металлический каркас обеими руками, с трудом подтянула тело и кое‑как забралась на койку. Не легла, а упала. Просто позволила себе рухнуть, как мешок костей, обтянутый бледной кожей.

Матрас был тонким, но, к моему слабому удивлению, не вонючим от пыли и времени. Я чувствовала каждую пружину под спиной, каждый изгиб жёсткой сетки, который впивался в позвоночник, оставляя болезненные отметины на коже. Голову начало мутить сильнее: перед глазами плавали пятна, растворяя мир в серой пелене, превращая его в размытое пятно без границ и форм.

Но хуже всего была тяжесть. Не просто усталость, а… гравитация где‑то внутри меня. Я будто тонула в собственном теле — как если бы кто‑то наполнил меня с головы до ног свинцом, налил в кости ртуть, а кости заменил на бетон. Даже моргнуть было тяжело: веки опускались, словно их тянули за тросы вниз — против моей воли и против моего желания остаться в сознании.

Я не заметила, как от бессилия глаза закрылись полностью, и я провалилась в полубессознательное состояние. Но я не спала. Это был не сон и не покой.

Это было нечто среднее между забытьём и мучением — как будто моё тело на несколько часов перестало быть моим, отданное во власть чему‑то чужому и жадному, что копошилось и перестраивало меня изнутри. Времени не существовало. Снова. Но свет оставался включённым — неяркий, желтоватый; и даже после бесконечных дней в темноте он не давал ни покоя, ни надежды.

Иногда я ощущала, как пальцы судорожно дёргаются. Иногда — как по лицу и шее стекал холодный пот, не приносящий облегчения. Иногда мне казалось, что я слышала звук собственных хаотичных мыслей: обрывки слов, имён, старых воспоминаний, которые рассыпа́лись прежде, чем я успевала их поймать.

Тело продолжало болеть. Жар отошёл, но оставил за собой гул на кончиках пальцев.

Громкий щелчок.

Я вздрогнула. Мышцы дёрнулись, но не смогли скоординироваться — только скрючились в податливом конвульсивном движении. Что‑то звякнуло — металл по металлу. Потом еле слышный скрип петель. Кто‑то вошёл.

Я не сразу смогла открыть глаза и поднять голову. Веки не слушались, а шея затекла, но я сделала ещё одну попытку — медленную, дрожащую. Лицо скривилось от усилия. Шея, словно деревянная, не гнулась, а каждый миллиметр движения отзывался тупой болью в основании черепа. Казалось, что кожа на лице натянулась, как маска, застывшая в болезненном гриме.

Свет резал глаза, когда у меня получилось приоткрыть их. Нечёткая фигура стояла у двери моей клетки. Сначала просто силуэт, вертикальная тень на фоне тусклого освещения. Потом я смогла различить человеческие очертания.

Молодой, высокий парень с чёткой осанкой и массивными плечами. Я несколько раз моргнула, чтобы сфокусировать на нём взгляд, стереть пелену с глаз. Светлые, слегка растрёпанные волосы, серо‑голубые глаза, прямой нос, густые брови, очерченные губы.

В сердце что‑то болезненно кольнуло.

От какого‑то странного осознания. Но я никак не могла понять: что именно в нём заставило мою душу перевернуться с ног на голову?

Я моргнула ещё, ещё и ещё — чтобы убедиться, что не бредила, что он настоящий.

Он просто стоял и смотрел на меня, держа в руках поднос. Но смотрел не так, как это делали другие люди. Без презрения, без глупого ви́дения во мне какой‑то угрозы.

Он аккуратно поставил поднос на пол и протолкнул его через прорезь у основания клетки. Я заметила перчатки на его руках — похожие на те, что приносили и забирали подносы в той… прокля́той зеркальной комнате.

Мой взгляд соскользнул вниз, на еду, но только на секунду: у меня не было сил даже сесть. И я снова посмотрела на него. Он не ушёл и всё ещё стоял у двери. И всё ещё смотрел на меня.

Я не отвела взгляд и хотела что‑то сказать, но во мне не осталось никаких слов. Все они застряли где‑то глубоко. Но он казался единственным живым пятном в этом выцветшем, протухшем от одиночества мире. Его лицо было молодым, но не детским. В нём не было жестокости, но и наивности я тоже не увидела.

Он наконец опустил глаза. Пальцы в перчатках сжались в кулак, и я снова их заметила. Руки в перчатках… Это он приносил мне еду в той комнате? И он же будет приносить её сюда? Или я просто пыталась найти смысл там, где его не было?

Я уже не верила в случайности. Здесь, как и на Альфе, всё было выверено, дозировано, рассчитано. Даже молчание.

Я вновь скользнула взглядом по его лицу, и, чёрт побери, оно не давало мне покоя. Что‑то в нём жгло изнутри, царапало память. Как будто я уже видела его когда‑то. Или кого‑то, кого он напоминал. Нокого?

Мой мозг, перегруженный и сломленный, никак не мог вытянуть из памяти этот кусок. Он плавал где‑то под ржавой водой, за пеленой слабости и голода, за болью и страхом, которые заполнили собой всё остальное.

— Тебе… надо поесть, — произнёс он почти беззвучно. — Без сил ты не справишься с...

Слова застряли в воздухе между нами — непрошенные, неловкие и слишком человечные для этого места.

В груди что‑то дёрнулось. Не боль. Нет. Это было что‑то другое — тёплое и неуместное. Почти обидное своей добротой. Особенно в этом месте, где любое проявление сострадания было как кровь на белой простыне: заметное, неправильное и опасное.

Я продолжала смотреть на него, будто он мог ответить на все вопросы, что разрывали меня изнутри. Но он снова молчал. Лишь тяжело смотрел в ответ, с какой‑то странной решимостью во взгляде. Так не смотрят на подопытных. Так не смотрят на пустые оболочки или на разложившуюся мораль. Он смотрел на меня… как на человека.

— Спасибо, — прошептала я одними губами, сама не поняв, сказала ли это вслух или только в своей голове.

Он едва заметно кивнул и, молча развернувшись, направился к двери. Но за несколько шагов остановился и снова впился в меня взглядом.

— Я вернусь завтра. Поешь… хоть немного.

А потом развернулся и ушёл, тихо прикрыв дверь. Тишина, оставшаяся после него, казалась оглушительно громкой.

Я уставилась на поднос: хлеб, что‑то вроде похлёбки и бутылка с водой. Желудок болезненно сжался при виде еды.

Медленно, с гримасой боли, я сползла с кровати и подтянулась ближе к еде. Руки дрожали так сильно, что мне пришлось несколько раз останавливаться, чтобы отдышаться. Просто замирать на месте и ждать, пока дрожь немного утихнет, пока лёгкие перестанут гореть от каждого вдоха.

Мир плыл, а пальцы колотились, как у старухи. Я не могла поверить, что это моё тело.Моё. Сломанное и прокажённое. Даже после того, как меня зажало между машин, я не чувствовала себя такой беспомощной и жалкой, как сейчас. Тогда была боль — острая, режущая, но я всё ещё была собой. Я всё ещё контролировала хоть что‑то. Сейчас же моё тело будто стало чужим. От этих мыслей мне становилось невыносимо больно.

Когда я наконец добралась до подноса, первое, что сделала, — выпила воду. Просто смочила губы, затем язык. Медленно, чтобы не подавиться. Слюна потихоньку вернулась в рот, и я сделала ещё один глоток. Затем — несколько ложек похлёбки.

На удивление она была вкусной, хотя и не дотягивала до уровня еды на Тэте. Но всё же после безвкусной непонятной каши этот суп был для меня настоящим подарком — вкусовым взрывом. В нём были овощи — мягкие, разваренные, специи, соль. Что‑то, что напоминало о том, что где‑то за этими стенами моей клетки всё ещё существовал нормальный мир.

Я ела медленно, почти с благоговением, боясь спугнуть это странное, ускользающее чувство жизни, которое возвращалось ко мне с каждой ложкой. Густая похлёбка немного обжигала рот, и от этого губы начали по‑настоящему чувствовать: трещины, соль, боль. Но я продолжала есть. И с каждой ложкой будто припаивала обратно отломанные куски себя — не как раньше, не ту Мэди, которой больше не было, но кого‑то нового. Кого‑то, кто всё ещё хочет дожить хотя бы до следующего утра. Ту, в которой зарождалось болезненное, жгучее чувство мести. Оно росло медленно, но неотвратимо — с каждым ударом сердца, с каждым вдохом.

Я доела почти всё, оставив только кусок хлеба. Не потому что больше не могла, а потому что так было правильно. Этот хлеб был моим маленьким актом контроля.Я решала, сколько мне нужно. Я. А не они.

Вернувшись на кровать, я не легла, а села, прислонившись спиной к прутьям. Металл был холодным, но в этом холоде было что‑то настоящее, что‑то простое и честное — в отличие от слов, уколов и голоса того существа, что называло себя Дакстон Хаф.

Я закрыла глаза, чувствуя, как еда медленно оседает в пустом желудке, успокаивает, возвращает часть забытого контроля над телом. Тошнота немного отступила, оставив после себя только тупую тяжесть. Даже сердце билось чуть ровнее.

В голове пульсировал всё тот же образ — лицо парня. Я видела не так уж много лиц за последнее время, но ни одно из них не вреза́лось в память так же сильно, как его. Что‑то в его взгляде цепляло и не отпускало. И это была не жалость. Нет. Жалость к себе я никогда не выносила. И это был не страх. А что‑то другое. Мне казалось, что слишком много времени я провела среди тех, кто смотрел на меня как на объект, чтобы не заметить, когда кто‑то смотрит иначе.

В животе всё ещё сохранялось неприятное напряжение — не от оставшегося лёгкого чувства голода и даже не от постоянного чувства тревоги, которое въелось за эти дни так глубоко, что уже стало частью меня.

Завтра он вернётся. Он сказал это как… обещание.

И вдруг я поняла, что хотела дожить до завтра. Только ради этого. Чтобы проверить, вернётся ли он. Чтобы снова услышать его голос и понять, кого же он мне напоминал. Чтобы ещё раз увидеть в его глазах то, что я увидела сегодня. Ту искру человечности, которую я боялась потерять в себе.

Пусть это было нелепо. Пусть глупо. Плевать.

Но впервые за долгое, бесконечно долгое время я хотела,желала, чтобы следующий день наступил.

## Глава 7

> Тэта.

Маркус сидел ещё какое‑то время после того, как вертолёт приземлился в ангаре и техники приступили к его обслуживанию. Двигатель тихо постукивал, остывая. Звуки инструментов, голоса людей — всё это доносилось откуда‑то издалека и приглушённо, будто через толщу воды.

Он с силой сжимал кулаки. Настолько, что ногти впивались в ладони, оставляя болезненные следы. Но эта боль не могла сравниться с той агонией, что роилась, как насекомые, внутри его головы. В его душе. Она разъедала изнутри, выжигала мысли, не давала дышать ровно.

Они вернулись с поисков около двадцати минут назад. С безрезультатных поисков. Они пролетели над километрами мёртвой земли, просканировали каждую дорогу, каждую развилку, каждый проклятый поворот. Но те словно испарились: ни следов шин, ни брошенных вещей, ни единой зацепки, за которую можно было бы ухватиться.

Он понимал, что Амелия и Тесса уехали в сторону Эпсилона. На юг. К чертовому заповеднику Шони, где находился этот проклятый бункер вместе с Дакстоном. Они долетели до безопасной границы, за которой воздушное пространство Эпсилона начинало патрулироваться их системами ПВО. Лететь дальше означало объявить им войну, к которой никто не был готов. Но даже в пределах досягаемости они не смогли обнаружить ни малейшего следа беглянок.

Ничего. Абсолютно ничего.

Перед глазами Маркуса вновь вспыхнул её образ — слишком яркий, слишком живой и слишком мучительный. Мэди. Та самая девушка с глазами цвета ранней весны, со звонким голосом, который звучал как вызов, и сердцем, способным выдержать то, что сломало бы любого взрослого. За какие‑то четыре месяца она стала для него всем. Той, кого он так сильно полюбил и так быстро потерял.

Но она исчезла. Растворилась в этом прогнившем до основания мире.

С первых дней, когда её израненная, сбежавшая от ужаса семья ступила на территорию Тэты, у Маркуса была возможность узнать, кто они. Вся информация, накопленная до падения Хейзл, лежала у него на ладони: Сэм Миллер — изменник, офицер, сбежавший от долга, присяги и системы. Тот, кто под предлогом «так будет лучше» вместе со своим братом, Остином Миллером, украл и распространил засекреченную несколькими влиятельными государствами информацию о вирусе, привезённом из космоса.

Мэдисон Миллер — дочь предателя. Просто тень за его спиной, заложница прошлого отца, способ манипулирования и всего лишь жертва обстоятельств. Мишень.

«Найти. Уничтожить всю семью».

Он не должен был подпускать её к себе. Должен был построить высокую, непробиваемую стену — как бетон корпорации, что до сих пор лежала под землёй, храня секреты мёртвого мира. Сохранить холодную дистанцию, как делал всегда. С другими. Со всеми. Но с ней… с ней не вышло.

Мэди не вписывалась в рамки, не подчинялась приказам. Бесила его своей редкой дерзостью, глупыми решениями и невыносимым упрямством. Она врывалась в его жизнь без спроса, нарушала все границы, которые он так старательно выстраивал годами. Сжигала изнутри. Разрушала его контроль. Заставляла чувствовать то, что он давно запретил себе чувствовать.

И в то же время напоминала, ради чего вообще стоило драться в этом выжженном мире. Ради чего стоило вставать каждое утро и делать то, что он делал.

Она не просила спасения. Она боролась. И он видел в ней ту же ярость, что жила внутри него самого. Ту же готовность драться до конца, даже когда шансов не осталось. А теперь… теперь она была где‑то далеко, в руках у тех, кто перестал считать людей за людей.

Маркус провёл ладонью по лицу и поднялся с кресла. На его пальцах осталась его собственная кровь: он всё же не заметил, как продавил ногтями грубую кожу. Тёмные полумесяцы на ладонях, из которых сочилась кровь. Он даже не заметил, как прокусил губу, лишь ощутил медный привкус во рту.

Он шагнул к выходу из вертолёта, и металлический трап глухо лязгнул под его шагами. Техники обернулись, но в тот же момент отвели взгляды, стараясь не нарваться на неприятности. Маркус был не в том состоянии, чтобы вести с кем‑то пустой трёп или отвечать на глупые вопросы.

Во внутреннем дворе ангара его уже ждал Остин. Рядом с ним стоял Тео, переминаясь с ноги на ногу и изучая что‑то на экране планшета, подключённого к обшарпанному терминалу. Свет экрана отражался на его лице, делая его почти бледным.

Шаги Маркуса отдавались в гулком пространстве ангара, как удары сердца — медленно, точно, тяжело. Остин повернулся к нему первым. Его глаза — красные от бессонной ночи, от слёз, от безысходного скрежета тревоги внутри — были прикованы к Маркусу с той яростью, которая могла быть только у человека, потерявшего детей.Его детей.

Тео поднял голову и встретился взглядом с другом. В его глазах читалась усталость, разочарование и что‑то ещё — страх признать вслух то, что они все уже понимали.

— Ну? — нарушил тишину Маркус.

— Ничего, — выдохнул Тео так, будто это слово прожгло его язык насквозь.

Маркус подошёл ближе. Он стоял как скала: вся его энергия, сдержанная и напряжённая, была готова обрушиться прямо здесь и сейчас. Он даже не посмотрел на экран планшета. Его глаза были устремлены куда‑то вдаль, не пытаясь сфокусироваться хоть на чём‑то.

— Я несколько раз проверил данные со спутников… — продолжил Тео, глядя в экран. — Камеры, в конце концов. Но ничего нет. Вообще. Даже не «ничего интересного». Просто —ничего. Пустота.

— Как будто кто‑то вытер всё тряпкой, — добавил Остин. Его голос дрожал от едва сдерживаемого бешенства.

— Тесса была этой самой «тряпкой», — глухо отозвался Тео, отсоединив планшет от терминала. — Но всё равно… это ненормально. Даже если они спрятались под землёй — тепловые пятна с дронов, шум, что‑то должно было быть. Они как будто… — он запнулся. — Как будто просто исчезли. Испарились.

Маркус ничего не ответил. Лишь сделал шаг назад. Затем ещё один. После чего повернулся и направился к лифтам, возле которых до сих пор горели лампы аварийного освещения, рисуя на бетоне зловещие тени.

Остин бросился за ним.

— Что ты собираешься делать? — спросил он, догоняя его.

— Ничего, — равнодушно ответил Маркус.

Остин застыл на месте, его грудь резко вздыбилась.

— Что?!

Маркус продолжал идти, будто не заметил его тона.

— Ты сказал — «ничего»?!

Он резко подошёл вплотную, схватил Маркуса за плечо и развернул к себе.

— Ты серьёзно, чёрт побери? Они там! Где‑то там! Моя семья,твои люди! Ты просто сдался?! У тебя были чёртовы вертолёты! Люди. Карты. Доступ к спутникам. Ты пришёл с пустыми руками, а теперь заявляешь мне, что собираешься делать грёбанное «ничего»? Ты не можешь, Маркус, — прошипел Остин ему в лицо. — Ты не имеешь права. Пока они там, ты…

— Именно поэтому, — резко перебил Маркус. — Именно поэтому сейчас я не сделаю ни хрена, пока не пойму, что именно происходит. Я не отправлюсь на убой. Не потащу за собой людей вслепую. Я не буду гоняться за призраками в ёбаном лесу, пока они смеются над нами изнутри своих стен, Остин.

Воздух между ними дрожал, как натянутый трос, готовый лопнуть от одного неверно сказанного слова. Остин тяжело дышал, будто каждый вдох был рывком в горло. Он смотрел в глаза Маркусу — тёмные, ледяные, с болью, застывшей где‑то глубоко, — и больше всего на свете хотел его ударить. Чтобы тот очнулся. Чтобы почувствовал хоть что‑то, кроме этого чёртова выжженного равнодушия.

— Твою мать, Маркус, — выдохнул он, отшатнувшись. — Ты был единственным, кому я доверил их. Единственным, кто знал и понимал, на что я пойду ради своих детей. Ради Мэди. Ради Лео. А теперь ты стоишь и несёшь мне херню про «не пойму, что происходит»?!

Маркус не ответил. Он смотрел на него, но не слушал. Не потому что не хотел, а потому что больше не мог. Потому что у него внутри стало слишком тихо. Слишком пусто. Он уже сорвался. Просто не вслух. Не здесь. Где-то глубоко внутри, там, куда никто не мог заглянуть, он уже разваливался на части.

— Чёрт бы тебя побрал, — продолжал Остин, шагая за ним в открывшийся лифт. — Мэди — ребёнок. Плевать, сколько ей лет. Онамойребёнок. Она чёртова девчонка, которую я носил на плечах, которую я защищал с пелёнок, когда весь мир летел к чертям.

Его голос задрожал. Сломался на последних словах.

— А ты… ты ведь любишь её. И ты понимаешь меня, чёрт тебя дери. Не как отец, а как человек, внутри которого есть чувства. Ты лучше всех это понимаешь.

Лифт открылся на восьмом уровне. Белый стерильный коридор и запах антисептика резко ударили в нос. Маркус вышел первым. Его шаги по кафельному полу отдавались глухим эхом, словно кто‑то невидимый повторял их позади с задержкой в долю секунды. Остин пошёл следом, не отставая ни на шаг.

— Ты любишь её, — повторил он тише, но с тем же напором. — Я не был против ваших отношений. Я видел, как ты на неё смотрел, видел, как ты с ней говорил. Видел, как она ломала тебя — и как ты позволял ей это делать с собой. Она ведь для тебя настолько же важна, как и для меня.

Он сделал вдох. Ещё один. Пытался удержать голос ровным, но не получалось.

— И если ты сейчас уйдёшь, просто уйдёшь… я клянусь, Маркус, я сам полечу туда, один, с ружьём и старой картой. Я не стану смотреть, как ты сдаёшься и просто отдаёшь мою дочь в руки этих ублюдков.

Маркус резко остановился и обернулся к Остину. Его глаза были мертвы и живы одновременно. В них плескалась такая ярость, такая боль, что она не просто вырывалась наружу — она испарялась внутри, оседая на голосовых связках, на движении рук, на каждом вдохе.

— Думаешь, я не хочу сорваться туда? — прошипел он. — Думаешь, я не ломаюсь каждый раз, когда закрываю глаза и вижу, как они хватают её за волосы, тащат по коридору? Как они забирают Лео? Как они…

Он осёкся, стиснув зубы так, что скулы выступили острыми углами.

— Я не сплю. Я не ем. Я готов рвать глотки. Но я не могу, Остин. Не прямо сейчас. Потому что если сорвусь я, то сорвётся всё. И мы её не вернём. Мы только потеряем остальных. Мы потеряем всё, за что боролись. И она умрёт, зная, что я пришёл слишком поздно. Или слишком глупо.

— Тогда скажи, чтобудет, — беспомощно выдохнул Остин, глядя прямо на него. — Скажи мне, чтоты собираешься делать.

Маркус молчал.

Секунду. Две. Больше.

И это молчание было хуже любых слов. Оно царапало, ломало, как если бы Остин упёрся лбом в глухую бетонную стену, за которой билось сердце его семьи, но стена не отзывалась. Только пульсировала едва живым холодом.

—Скажи мне, — повторил он, и его голос дрогнул.

Маркус глубоко вдохнул. Медленно. Как будто вокруг был не воздух, а сажа. Он наклонился вперёд, шагнул ближе к Остину — так, что их лбы почти соприкасались, — и его голос стал ниже, тише, и от этого страшнее:

— Я не отказываюсь от неё. Никогда не откажусь. Но я должен быть точным, Остин. Потому что если я не узнаю, кто помогал этим двум сукам, и мы вломимся на Эпсилон без плана — мы не спасём, а похороним её. Лео. Самих себя.Всех.

Он смотрел на Остина сверху вниз, из самой глубины своей обожжённой души, и в его голосе зазвучала та боль, которую он никогда не позволял произносить себе вслух:

— Я тоже её носил. Не на плечах, но на руках — когда она не могла ходить. Когда её трясло от страха и беспомощности, но она делала вид, что это просто от холода. Когда она зажимала зубы, чтобы не закричать. Когда она молчала про свою боль, лишь бы не нагружать нас этим. Я знаю, какой она человек. Я знал её сердце, прежде чем успел понять, что влюбился.

Он отвёл взгляд. Один вдох. Один выдох.

— И я сдохну, прежде чем позволю кому‑либо вытащить из неё это сердце. Но не сейчас. Сейчас… я найду того, кто решил предать моё доверие. Я найду способ вернуть их, Остин. Вернуться с ней, с Лео. С пулей во лбу у каждого, кто посмел их тронуть.

С этими словами Маркус развернулся и пошёл по коридору, оставляя Остина позади — тяжёлого, надломленного, как ржавый гвоздь в бетонной стене. Больше он не произнёс ни слова — ни угроз, ни клятв, ни проклятий. Всё, что можно было сказать, уже пылало в воздухе, горело между ними, коптило потолок и оседало в лёгких тяжёлым грузом.

Он не стал стучаться, а просто распахнул дверь в кабинет Купера — так резко, что она ударилась о железный шкаф с глухим металлическим звуком. Тот, как обычно, сидел за своим рабочим местом среди множества папок, бумаг и открытых файлов на экране. Услышав звук, Купер тут же поднял взгляд и устало вздохнул. Он уже знал, зачем пришёл Маркус.

— Маркус, я сейчас занят, — сказал он, поправив съехавшие с переносицы очки.

— Значит, освобождайся, — отрезал Маркус.

Его голос был низким, хриплым, как будто вывернутым из глотки. Купер вздрогнул.

— Где он?

Купер сжал челюсти, отложил ручку в сторону и встал. Теперь они оба стояли в комнате, где воздуха стало втрое меньше. Стены, казалось, сдвинулись ближе. Напряжение давило на барабанные перепонки.

— В реанимации. За ним наблюдают Клэр вместе с Роуз, — ответил Купер осторожно, взвешивая каждое слово.

Маркус на мгновение замер, вцепившись взглядом в невидимую точку за спиной Купера, где начиналась и заканчивалась черта его терпения.

— Я хочу его видеть.

— Он не в сознании, — возразил Купер. — Сейчас нельзя. Доза седативов рассчитана на стабилизацию. Если мы вмешаемся, его состояние может…

— Я не спрашивал «можно ли», Аарон. Я сказал — я хочу.

Голос Маркуса был таким, от которого сдавались даже стены. Таким, после которого люди не вступали в спор — они просто делали то, что им говорят.

Купер тяжело вздохнул. Он знал Маркуса достаточно долго, чтобы понимать: когда тот говорит таким тоном, спорить бесполезно. Он кивнул.

— Хорошо. Иди.

Маркус на мгновение задумался: как Купер вообще позволил ей быть здесь вместо того, чтобы находиться в своей комнате? Вместо того чтобы найти утешение в Остине, который сам едва держался на ногах?

Услышав глухие шаги Маркуса, Клэр и Роуз синхронно подняли на него взгляды. Он не сказал ни слова. Лишь коротко кивнул, и этого оказалось достаточно. Клэр тихо коснулась плеча Роуз, призывая её подняться, и та подчинилась. Она двигалась медленно, будто была не собой, а лишь тенью — опустошённой, сломанной, чужой.

Роуз провела взглядом по Маркусу. Хотела что‑то сказать: губы дрогнули, приоткрылись, но с них так и не сорвалось ни единого звука.

Маркус понимал и её боль тоже. Мэди и Лео были ей как родные дети. За всё то недолгое время, что Роуз провела на Тэте, он видел, как она относится к ним. Понимал, что она не пыталась заменить им родную мать — она просто любила их. Искренне и беззаветно. Она желала лучшего для них двоих, желала счастья этим двум невинным душам.

Клэр мягко, но уверенно взяла её под руку и вывела из палаты, оставив Маркуса наедине с его другом. С тем, кто был в том аду, и кто смог там выжить.

Айкер лежал на широкой койке, на которой ещё совсем недавно лежала Мэди. Бледный, почти прозрачный, весь в проводах и трубках, которые тянулись от его тела к машинам вокруг. Казалось, его кожа была натянута на кости настолько тонко, что ещё немного и он растворится в белом свете ламп. Лицо было почти безжизненным, восковым, лишённым всех красок. Но монитор у изголовья подавал ритмичные сигналы: биение сердца, пульс, насыщение кислородом. Жизнь. Пусть слабая и обугленная, но всё ещё жизнь.

Маркус бросил взгляд на его туго перебинтованную грудь — на белые бинты, пропитанные в нескольких местах розоватыми пятнами. Именно туда попала пуля, что ранила его и Мэди. Одна пуля. Два человека.

Он сжал челюсти так, что зубы заскрипели. Маркус молился всем богам, в которых никогда не верил, чтобы эта пуля действительно лишь ранила её, а не убила. Чтобы она была жива. Где‑то там. Даже если ей больно. Даже если ей страшно. Просто пусть будет жива.

Он медленно подошёл к кровати, опасаясь спугнуть хрупкую границу между жизнью и смертью, на которой балансировал Айкер. Он не сразу сел. Просто стоял, вглядываясь в лицо друга.

— Ты, ублюдок, всегда лез в самую гущу, — наконец пробормотал он, едва заметно ухмыльнувшись. — Но чтобы так? Один. Туда. За ней. Без оружия, поддержки, без плана… Айкер, грёбаный идиот, это было бы так глупо, если б не было так, чёрт возьми, правильно.

Маркус провёл рукой по лицу, стараясь стереть усталость, злость и страх, с которыми уже невозможно было справляться иначе. Пальцы задержались на переносице, надавили, будто это могло остановить гул в голове, заглушить крик изнутри. Он вздохнул — глубоко, болезненно — и наконец опустился на край койки. Металл скрипнул под его весом, отзываясь ещё и на невидимую тяжесть, которую он принёс с собой в это белое, стерильное пространство.

Он вновь посмотрел на Айкера. На его иссохшее за считанные часы лицо, на проступившие синяки под глазами, на кожу, где каждая вена проступала словно под тончайшей плёнкой.

— Ты ведь не должен был быть там, — тихо продолжил Маркус. — Ты должен был уехать вместе с нами, но остался… Остался, чтобы помочь всем этим людям в случае, если бы мы не справились с теми полчищами, которых даже не существовало.

Он замолчал и сжал челюсти. Попытался удержать контроль, но что-то внутри него треснуло.

— И господи, если бы ты только знал, насколько я благодарен тебе за это, Айкер…

Маркус уставился в пол, не решаясь смотреть на друга. Не смея поднять глаза, потому что если он посмотрит сейчас — он развалится. Прямо здесь. Среди этих проводов, этого писка, этого стерильного белого света.

— И в то же время, если бы ты знал, насколько я ненавижусебя. За всё. За то, что недоглядел. За то, что не понял, как близко была угроза. За то, что повёлся на всю эту ложь и оставил вас.

Он провёл рукой по лбу, пытаясь прогнать гул в висках. Но он не уходил. Только нарастал, становился громче, заглушая всё остальное.

— Я никогда не смогу простить себя за то, какую боль причинил тебе. За то, что не остановился раньше. Что не подумал. Что позволил себе быть с ней, пока ты… молча стоял в стороне.

Маркус вновь взглянул на Айкера.

— Я не виню тебя, брат. Ни за то, что не смог в одиночку остановить этих двух психопаток, ни за то, что не сберёг её — потому что ты хотя бы пытался. А я? Я только строил планы, раздавал бессмысленные приказы, пока ты был там. Пока ты держал их руками, зубами, сердцем… своей собственной жизнью. Ты всегда был лучше меня, Айкер. Но сейчас… сейчас ты должен вернуться. Потому что я не смогу найти их без тебя. Потому что, если кто и должен идти рядом, чтобы забрать их обратно, — это ты.

Он поднялся, опустив голову, но в глазах пылал холодный огонь. Тот, что горел не ради разрушения, а ради мести.

— Борись, брат. Прошу тебя. Не ради меня, а ради неё. Мэди ждёт, и… Она должна знать, что ты жив и что ты не сдался.

После этого он вышел из палаты.

***

Тэта.

Комната Маркуса была тёмной, пропитанной сигаретным дымом и усталостью. Воздух застоялся, стал тяжёлым и густым настолько, что каждый вдох требовал усилий. Он лежал на кровати в одних штанах и ботинках, не удосужившись даже стянуть их, когда рухнул сюда несколько часов назад. В одной руке — сигарета, тлеющая между пальцами. В другой — стеклянный стакан, в котором плескалось крепкое и резкое на вкус пойло.

На тумбе стояла наполовину пустая бутылка «Старого Кроу» — самогон, что гнали местные фермеры. На вкус мерзость. Жгло горло, как керосин, но работало безотказно. Рядом — пепельница, давно покрытая пылью, но сейчас полная окурков. Он вновь сжал сигарету губами — уже четвёртую за последний час. Может, пятую. Он сбился со счёта.

Горький дым тлел, разъедая лёгкие, оседая на языке солью и горечью. Но это было лучше, чем ничего. Лучше, чем тишина. Лучше, чем мысли, которые не давали покоя.

Он сделал медленный затяжной вдох, выдохнул через нос. Воздух повис в комнате, как дым после пожара. Затем осушил стакан полностью, немного скривившись. Алкоголь обжёг горло и опустился в желудок тяжёлым камнем. Всё внутри ныло — от истощения, от этой хищной тишины, в которой каждое движение отдавалось ударом в грудную клетку.

Он чувствовал, как что‑то трещит внутри, как медленно расползается по швам. Контроль, который он так тщательно выстраивал годами, начинал давать сбои. Маркус всегда держал себя в руках. Всегда. Но сейчас этот железный хват слабел. И он не знал, сколько ещё продержится.

Он в тысячный раз пытался не думать о Мэди. Не вспоминать, как она смотрела на него ещё вчера, как держала за руку, будто боялась отпустить. Пальцы сжимались сильнее, чем обычно. Взгляд был другим — встревоженным, настороженным. Она предчувствовала что‑то плохое. Он видел это, но не придал значения.

Какой же он был идиот.

Её образ въелся в него, как этот проклятый дым в стены. Когда он впервые увидел её — грязную, испуганную, всю в крови, со взглядом, от которого хотелось отвернуться, — он подумал, что она лишь очередная из нескольких десятков таких же несчастных девушек, кого его отряд смог спасти и привести на Тэту. Просто ещё одна потерянная душа в этом умирающем мире. Ещё одно лицо в толпе беженцев, которых он видел сотнями.

Но что‑то заставило его зацепиться за неё взглядом.

Это была не только её нежная красота, скрытая слоем грязи, пота и крови. Нет. Что‑то другое. Она была не просто настороженной или смелой для того, кто вырос на руинах и чудом выжил, сбежав от ублюдков с Эпсилона. Она стояла там, в ангаре, пытаясь скрыться от его пронзительного взгляда, прижимала к себе Лео, закрывая его собой от всех этих чужих людей. И уже тогда была бойцом — выжившей, что готова была сражаться не только за себя, но и за своего особенного брата, который смотрел на Маркуса так, будто уже знал больше, чем все они вместе взятые.

А потом — правда. О её семье. Об отце, чьё имя стало синонимом предательства. О дяде, вместе с которым она попала на Тэту. О том, что они — мишень. Не просто беглецы, а те, кого корпорация TEROS и сам Дакстон хотели видеть мёртвыми.

Приказ президента США Алана Мороса, отданный ещё за полгода до катастрофы, был чётким: уничтожить семью Миллер. Всех. Без исключений. Сэма Миллера — за предательство. Его жену и брата — за соучастие. Детей — просто потому что они были его кровью. Но они сбежали. И приказ так и остался неисполненным.

Маркус тогда понял, что не позволит корпорации добраться до них. Не из-за какой-то высокой морали — он давно забыл, что это такое. Не из-за чувства справедливости или долга перед невинными. А потому что Мэди… Она была не просто именем в списке. Не просто очередной мишенью, которую нужно было вычеркнуть. Она была живой. Слишком живой для этого мира, где всё давно прогнило.

Он долго себе не признавался. Долго делал вид, что это просто его долг — защищать. Ответственность, которую он нёс за каждого человека на Тэте. Жалость, в конце концов. Он повторял себе, что она — просто девчонка, малолетка, одна из многих, и её судьба не должна его волновать больше, чем судьба остальных.

Но каждый раз, когда она появлялась рядом, его будто било током. Её голос пробивал его броню — ту толстую, холодную оболочку. Её смех, редкий и неожиданный в этом мире, где было мало поводов для радости, заставлял его чувствовать себя человеком, а не машиной для убийств и выживания.

А тот момент, когда она попросилась в отряд… Чёрт. Он до сих пор не мог это забыть.

Маленькая, но непреклонная, в грязном рабочем костюме, с таким же чумазым лицом и руками. С взъерошенными волосами, собранными в нелепый пучок, из которого выбивались непослушные пряди. С этими зелёными глазами, которые смотрели на него с такой решимостью, что он чуть не задохнулся.

Она сказала, что не может сидеть на месте и копаться в земле. И в тот момент она была… совершенством. Не просто упрямой и маленькой занозой в заднице, которую невозможно было достать, а чем‑то бо́льшим. Чем‑то, что он не мог объяснить сам себе.

Тогда Маркус впервые почувствовал, как она забирается ему под кожу. Цепляется когтями за чёрствое сердце, которое, как он думал, давно умерло. Он позволил ей попробовать. Против здравого смысла, против правил, против своих же собственных устоев. Просто позволил, чёрт возьми.

И каждый день после этого она меняла его.

Её смелость, её отвага, её прокля́тая привычка лезть туда, где опасно, и делать всё наперекор — всё это заставляло его сердце биться чаще. Он ловил себя на том, что ищет её взглядом в толпе — в столовой или на собраниях перед вылазками. Что злится, когда она необдуманно рискует собой: идёт первой туда, где нужно было идти последней, не слушает приказов и делает по‑своему.

Что улыбается, когда она, вся в грязи и поту, улыбалась ему так, будто он был не самым грозным и холодным человеком на Тэте, а просто парнем. Человеком. Кем‑то, кто мог быть не только командиром, но и чем‑то бо́льшим.

Он влюбился. Не сразу. Не с первого взгляда, как в глупых историях, которых он никогда не читал. Это было медленно, как яд, что просачивается в кровь. Он понял это, когда едва не потерял её после той бойни с пульсарами. Когда держал её тело в своих руках и молился — богам, в которых не верил, вселенной, которая давно перестала слушать. Молился, чтобы она не оставила его. Чтобы её сердце продолжало биться. Чтобы она дышала. Просто дышала.

Когда он сел в вертолёт, цепляясь за неё, как за последний оплот жизни, он уже знал: если она умрёт — умрёт что‑то и в нём.

Когда Купер сказал, что она жива, но не приходит в себя, Маркус сломал что‑то в кабинете. Он не помнил, что именно. Просто услышал звон и треск, почувствовал боль в костяшках, а потом оказался на полу с окровавленными руками и пустотой в груди, которая разрасталась с каждой секундой.

Тогда он впервые за долгое время позволил себе быть слабым. Не перед ней и не перед кем-то ещё, а перед самим собой. Он сидел на холодном полу среди осколков и крови, и понимал, что больше не может притворяться. Не может делать вид, что она для него — просто ещё одна жизнь под его защитой.

Она была всем.

Маркус потёр лицо ладонью, оставляя на щеке серую полоску от пепла. Какой идиот. Он, блядь, командир. Должен держать себя в руках. Должен думать о том, как найти и спасти Мэди и Лео. Должен планировать, анализировать, действовать. Думать о бункере, о людях, о распределении патрулей. Но не сидеть в собственной норе, как побитый пёс, и вспоминать, как её руки дрожали, когда она пыталась подняться в первый раз после комы.

Он не знал, что было хуже: то, как она хрипела, не в силах сказать ни слова… или то, как несмотря на это, она пыталась улыбнуться, когда впервые увидела его, после того, как очнулась. Эта улыбка — слабая, кривая, болезненная, но настоящая. Она смотрела на него так, будто он был единственным, кто имел значение в тот момент. И это сломало его окончательно.

В то же время он старался не вспоминать о Ва́лери — снова, снова и снова. Пытался не сравнивать, не проводить параллели, не думать о том, что история повторяется. Что он снова любит, снова привязывается, снова делает себя уязвимым. И снова теряет.

Маркус закрыл глаза. Попытался не вспоминать, но память не слушалась. Она возвращала его туда — в тот прокля́тый день пять лет назад, когда он держал её тело и не мог ничего сделать. Когда кровь текла сквозь пальцы, а её глаза медленно гасли. Когда она шептала что‑то, чего он не расслышал. И больше никогда не услышит.

Он поклялся себе тогда, что больше никогда не позволит себе любить. Что закроется. Что построит стену такой высоты, что никто не сможет через неё перелезть.

Но Мэди перелезла — без усилий, без борьбы. Просто была собой. И этого оказалось достаточно.

И именно в этот момент раздался стук в дверь — два раза, коротко и неровно. Без ожидания разрешения, щелчок и она открылась.

На пороге стоял Тео. Усталый, взъерошенный, с залёгшими под глазами синяками — тёмными, глубокими, такими, что казалось, он не спал несколько суток подряд. Рядом с ним замер Аппа, который тут же проскользнул внутрь и подошёл к кровати, ткнувшись холодным носом в руку Маркуса, что с силой сжимала пустой стакан.

— Надеюсь, ты не голый, — бросил Тео с привычной полуулыбкой, которая не доходила до глаз.

Маркус скосил на него взгляд из‑под бровей. Только сигарета едва качнулась между губами, оставляя в воздухе след серого, едкого дыма. Он не ответил сразу — просто смотрел, оценивал и пытался понять, зачем Тео пришёл и сколько времени у него есть, чтобы выгнать его отсюда.

— Как видишь, — хрипло отозвался он наконец и перевёл взгляд на Аппу, чья морда теперь лежала на его колене. Пёс дышал медленно и тяжело, будто чувствовал каждую царапину в душе Маркуса, каждую рану, которую нельзя было увидеть, только почувствовать.

Тео шагнул внутрь, захлопнув за собой дверь. Щелчок замка отозвался в тишине как выстрел.

— Здесь так воняет, что у меня уже начали слезиться глаза, — сказал он, оглядывая комнату: пепельницу, заваленную окурками; пустые стаканы; бутылку на тумбе; дым, висящий в воздухе плотной завесой. — Ты что, пытаешься задымить самого себя до смерти? Или просто решил сэкономить на кремации?

— Не твоё дело, — буркнул Маркус, выдохнув очередное облако дыма и уронив голову обратно на подушку. — Если ты пришёл поныть, то делай это в другом месте. Если хочешь бухнуть — пей.

Он бросил слабый жест в сторону открытой бутылки и закрыл глаза.

Тео подошёл к тумбе, взял бутылку «Старого Кроу» и покрутил в руке.

— Кто бы знал, что ты спустя пять лет снова будешь курить и пить эту дрянь, — он глянул на этикетку и скривился. — Это же топливо, а не алкоголь. Ты серьёзно?

— Оно работает, — отозвался Маркус, не открывая глаз. — Это всё, чего мне сейчас хочется.

Тео хмыкнул и всё же налил себе в пустой стакан этой дряни — на пару пальцев, не больше. Отхлебнул и скривился, как будто проглотил ржавый гвоздь.

— Слово «работает» тут сильно переоценено, — прохрипел он, откашлявшись. — Это сжигает всё внутри. Как будто ты глотаешь собственное отчаяние в жидкой форме.

— Значит, идеально под ситуацию, — устало сказал Маркус.

Тео не ответил. Просто стоял, держа стакан в руке и глядя на друга: на его закрытые глаза, на напряжённые скулы, на пальцы, сжимающие сигарету так сильно, что она почти сломалась. Он видел Маркуса в разных состояниях: видел его злым, холодным, беспощадным. Но таким — сломленным и опустошённым — он видел его только один раз. Пять лет назад.

Аппа переместился ближе, улёгся вдоль кровати, уткнувшись носом в ботинок Маркуса. Пёс тихо вздохнул, закрыл глаза. Его присутствие было единственным, что не давило.

Тео сел в кресло, закинул одну ногу на другую и уставился на сигарету в руке Маркуса.

— Я думал, ты бросил курить после того, как отпустил… Валери, — тихо сказал он.

Маркус прищурился, смотря в потолок.

— После её смерти я клялся, что никогда больше не полюблю, чтобы не позволить этой…долбанной дряни вновь вырвать кусок из моей души.

Он скривился при упоминании Амелии. Её имя жгло язык и оставляло привкус желчи во рту.

Тео молчал. Только тихо постукивал пальцем по стеклу, считая удары — за каждый год, за каждую потерю, за каждую клятву, которую Маркус дал себе и нарушил.

Маркус докурил до фильтра, затушил сигарету в пепельницу с такой силой, что окурок сломался пополам, и наконец сел на край кровати, вглядываясь в уставшие глаза друга.

— Знаешь, что самое дерьмовое, Тео? — спросил он сухим, будто выжженным изнутри голосом. — Я даже не заметил, когда нарушил это обещание. Всё началось с её взглядов. Потом — с глупых, по‑детски наивных вопросов, с её улыбки… С того, как она умела быть невыносимой.

Он замолчал, провёл рукой по лицу, потёр глаза, будто пытался стереть образы, которые не давали покоя.

— Прокля́тое упрямство и бесконечные попытки доказать всем, что она не ребёнок, которого нужно беречь. Но, по правде говоря, она была именнотакой— одной из тех детей, которых я поклялся защищать от этой системы, от корпорации, от всего этого мира.

Он усмехнулся. Коротко и без веселья.

— А потом я просто… перестал бояться. Или начал бояться по‑другому. Я не знаю.

Маркус замолчал, уставившись в пустоту перед собой, словно там, в тусклом свете лампы, висели обрывки его воспоминаний: лица, голоса, моменты, которые он пытался забыть, но которые возвращались снова и снова.

Тео не торопил. Он знал, что такие паузы — это не просто тишина, а момент, когда его друг собирал себя по кусочкам, чтобы не развалиться окончательно. Аппа, лёжа у ног Маркуса, издал тихий скулёж, будто тоже чувствовал, как воздух в комнате становится тяжелее с каждым вдохом.

Тео откинулся в кресле, сделал ещё один глоток мерзкого пойла и поморщился. Он смотрел на Маркуса — на его сгорбленные плечи, на шрамы, которые проступали через множество татуировок на коже, как карта всех его битв, на руки, которые убивали, защищали, держали тех, кого он любил, и на глаза, в которых тлела смесь ярости и отчаяния.

Таким Маркуса он видел после того, как тот потерял Валери. Тогда тоже была боль, была пустота, желание уничтожить всё вокруг, лишь бы не чувствовать этого разрывающего изнутри жара. Но сейчас… сейчас было что‑то ещё. Как будто Маркус не просто потерял кого‑то, а потерял часть самого себя, без которой не знал даже, как дышать.

— Ты не перестал бояться, — наконец сказал Тео, глядя куда‑то в сторону. — Ты просто… научился жить с этим страхом. Держал его рядом все эти годы. Лишь для того, чтобы защитить всех этих людей. И знаешь, что самое поганое? — он повернул голову к Маркусу и посмотрел прямо в глаза. — Это не делает тебя слабее, брат. Это делает тебя человеком. А ты, мать твою, так долго притворялся, что ты — просто чёртова хладнокровная машина, что забыл, каково это — чувствовать. По-настоящему чувствовать.

Маркус хмыкнул и потянулся за очередной сигаретой, но остановился на полпути. Пальцы замерли над пачкой, а потом медленно сжались в кулак. Он не хотел слышать этого. Не хотел, чтобы Тео копался в его душе, как в старом ящике с инструментами. Но Тео, как всегда, не умел вовремя заткнуться.

— Мэди… Она не просто ребёнок, Маркус, — продолжил он, игнорируя тяжёлый взгляд друга. — Она — женщина, которую ты любишь. Она — как ты: такая же упрямая, такая же… сломанная, но всё ещё живая. И ты это увидел.

Он сделал паузу, вдохнул, выдохнул.

— Не потому что она дочь какого-то военного. И не потому, что она стала мишенью и ми́ссией корпорации из-за отца. А потому что она напомнила тебе, что этот мир ещё не совсем мёртв. Что в нём ещё есть, ради чего сто́ит драться. Что где-то под всей этой кровью, болью и смертью всё ещё существует жизнь. Настоящая. Та, за которую можно умереть и не пожалеть. И сейчас…

Тео запнулся, подбирая слова.

— Сейчас ты сидишь тут, заливаешь себя этим дерьмом и куришь, будто это поможет. Но оно не поможет. Ты знаешь это лучше меня. Знаешь, что это только убивает тебя медленнее. Растягивает агонию, но не решает ничего.

Маркус медленно поднял голову. Его глаза были тёмными, как вечернее небо перед бурей.

— И что ты предлагаешь, Тео? — низким, почти рычащим голосом спросил он. — Собрать всех, кто может держать оружие, и ломануться на Эпсилон? Вломиться в бункер Дакстона без плана, без разведки, без единого шанса? Или, может, ты хочешь, чтобы я сел за этот грёбаный стол и начал писать стихи о том, как мне хреново?

Он вновь горько усмехнулся.

— Я не знаю, где они. Я не знаю, живы ли они. Я не знаю, как их найти. И это… Это разрывает меня на части.

Тео выдержал этот взгляд, этот голос и эти слова. Он не вздрогнул, не ушёл в сторону. Просто сидел и смотрел прямо на Маркуса, как будто его глаза были зеркалом, в котором тот впервые мог увидеть себя настоящего: не командира, не лидера, не хладнокровную машину, которой он притворялся все эти годы, а мужчину, которого сейчас выжигала собственная беспомощность перед обстоятельствами.

— Я не прошу тебя писать стихи, — спокойно сказал Тео. — И уж точно не предлагаю устроить героическую мясорубку. Ты не идиот, Маркус. И я тоже. Мы оба знаем, что если полезем туда сейчас, наобум, то не только не спасём их, но и положим ещё десятки, если не сотни тел в гроб. Наших.

Он поставил стакан на край тумбы — стекло глухо ударилось о дерево.

— Я предлагаю тебе вспомнить, кто ты, чёрт побери. Потому что ты не просто бездушный мужик с сигаретой и стаканом какой‑то херни. Ты тот, кто вытащил нас с Эпсилона. Кто спас тысячи жизней на Тэте и держал её на плаву все эти годы. Кто собрал по кускам всё, что осталось от нас, и сделал из этого нечто сто́ящее.

Тео говорил спокойно, без пафоса, без лишнего нажима и без привычных для него шуток, но каждое слово било точно — как пуля в цель. Он смотрел в лицо Маркусу и видел в нём не только выжженную боль, но и силу, которую тот сам в себе всегда признавал.

— Ты всегда был той самой чёртовой скалой, на которой мы строили всё это. И я видел, да боже…все видели, как ты держался, даже когда разваливался весь мир вокруг. Но сейчас…