# Танец с мухами

Кристина Акопян

«Танец с мухами» – это история Зары, российской волонтёрки ЮНИСЕФ, застрявшей в Непале во время пандемии. Получив известие о скорой смерти матери, она отправляется в трудное и опасное путешествие домой через несколько стран, включая Сирию, где её ждёт эвакуационный рейс с российской военной базы. Этот путь – результат самоубийства старшего брата, сложных отношений с матерью и травмы семейного насилия. Её путь – не только физическое возвращение, но и попытка примириться с потерями, обидами и с выбором, который когда-то заставил её бежать. Роман затрагивает темы долга, прощения, хрупкости человеческих связей и поиска себя в мире, где дом – уже не место, а состояние души.

Дорогой читатель, спасибо, что начали читать мою книгу. Вынуждена предупредить, что над текстом не работал профессиональный редактор – все правки и исправления сделаны мной лично.

Надеюсь, что этот факт не испортит ваше впечатление от истории, которая развернётся перед вами.

Глава 1

Переговоры

– Раз нашла дорогу до Южной Африки, значит, и обратно сможет добраться.

Георгий Леонтьевич страдал от сухости глаз, поэтому с близкими всегда говорил с закрытыми глазами, чтобы увлажнять глазные яблоки.

– Ты понимаешь, Костя, – продолжил он, слегка приоткрыв глаза, чтобы убедиться, слушают его или нет. – Твоя сестра перешла границу своим волонтерством. На пограничном контроле в России к ней будет очень много вопросов.

Костя слушал, не смел перебивать крестного, если надо, пусть выскажется, только бы помог.

– Я не могу помочь, сынок, полностью отдаю отчет перед Богом, что после отца вашего и вскоре после матери вашей я за вас отвечаю, но твоя сестра перешла границу.

Стены кабинета, обшитые темным орехом, передавали легкий смолистый запах, свежая мастика на полу придавала паркету объем и расширяла небольшое помещение. Георгий Леонтьевич обустроил свое рабочее пространство под себя. Он продолжал говорить и жаловаться на свою крестницу. Костя смотрел на стены и репродукции картины Саврасова «Грачи прилетели». На столе с обшивкой из малинового сукна стояла в золотой рамке фотография в капитанских погонах с молодым Владимиром Путиным, на руках хозяин кабинета держал медаль в коробке, ему здесь едва ли тридцать лет. Во всем этом деловом убранстве не вписывалась одна медицинская маска, которую не носили ни разу.

Зашевелившись на кожаном кресле, он услышал, как обивка предательски заскрипела под ним. Георгий Леонтьевич открыл глаза, прервал речь, помолчав. На его широченных плечах плотно сидели генеральские погоны.

– Она может с миссией ООН добраться до Сирии, оттуда на нашу базу, на военном самолете же можно прилететь до Сочи, – парень поймал удачный момент, встретившись с крестным глазами. Он понимал: военные самолеты как летали, так и будут летать, о гражданских же представление не имел.

– Ты думаешь, это так просто – пустить гражданское лицо на военную базу, а оттуда на военном самолете доставить домой гражданку, которая черт знает где была?

– Времени нет, если ждать конца пандемии, она может не успеть попрощаться с матерью.

Крестный нервно встал, ему вспомнилась смерть своей матери, он ведь сам не успел попрощаться, но разница в этих двух случаях была большая. Он не убегал из дома, а был на войне, а эта – дочь близкого друга и боевого товарища, его крестница – сбежала, чтобы помогать другим, будто в России некому помочь. Но так или иначе он почувствовал жалость к сложившейся ситуации.

– А как она до Сирии доберется?

– Найдем способ.

– Может, и из Сирии в Сочи найдете способ?

Костя не ответил.

– Может, через Стамбул, Анталию?

– Оттуда тоже частично приостановлены рейсы, а все, что летит, переполнены на все ближайшие даты, – Костя встал, начал собираться на выход. – Дядя Георгий, дайте мне ответ по базе, я найду дорогу до Сирии. Попрощаться с ней – последнее желание матери, о большем не прошу.

Генерал-полковник встал, вышел из-за стола:

– Если деньги нужны будут, ты мне скажи.

Костя ответил жестом, приподняв ладонь и прижав губы: «Пока не нужно».

– Зара – предатель, убежала и оставила тебя одного с Эллой. Если бы не ее характер… Хоть деньгами бы помогла, ты не обязан один смотреть за больной матерью.

Выйдя на улицу, Костя прищурился от света. Газонокосилка так зашумела, что после тихого шумоизолированного кабинета казалось – вот-вот оглохнешь. С одной стороны пахло скошенной травой, с другой – соляркой из газонокосилки. Здание военной администрации в Сочи готовили к лету: красили, чинили, а на палисаднике работали солдаты с опущенной на подбородок изношенной маской, которая уже давно потеряла свойство защиты. Они с такой любовью сажали однолетники, что умиляться нет сил. Двое разрыхляли землю, один подсаживал из транспортировочных горшков цветы, четвертый большими ножницами стриг высохшие ветки роз, покончив с ними, перешел на отсохшие ветки невысокой банановой пальмы.

Костя посмотрел на экран телефона. Двойной часовой пояс показывал: Москва 16:38, Катманду 19:41. В «Телеграме» набрал имя «Зара».

Телефон Зары лежал возле нее на потрепанном ковре из непальской овчины. Старый «Самсунг» еле слышно вибрировал без конца, девушка спала глубоким сном. Звонок завершился, через минуту вновь на экране – «Костя, мой брат, звонить ему» на английском. На этот раз Зара проснулась, как в чутком сне матери просыпаются от плача ребенка. Годами выработанная привычка: спать крепко, просыпаться быстро.

– Да, – хриплый голос не сразу вырвался из нее. – Да, Костя, да, алло.

– Если дядя Георгий не поможет, я найду другой способ. Лети в Южную Африку, оттуда найдем способ доставить тебя домой. Из Непала это будет сделать сложнее.

От последнего слова у Зары переполнились слезами глаза. Какой он, этот дом, 12 лет спустя?

Глава 2

Зеркало

Она сбрасывает с себя одеяло и садится, постель застелена на полу. Ответив брату согласием, Зара кладет телефон на место, разминает косточки после холодной, жесткой «кровати». На ней – толстый изношенный свитер, байковые мужские брюки, шерстяные носки. Шерстяные носки – единственная покупка за 2020 год. Сейчас середина весны, за полученные от фонда деньги она купила их у непальской бабушки, потому что та протянула руки и предложила ей купить. На ломаном английском она говорила: «Сокс, як» (носки, як). Бешеные два американских доллара содрала с нее, сказала добрые пожелания на своем языке и сразу же забыла о европейке с крупными кудрями.

Зара не успела встать, как в комнату зашли коллеги, дверь открылась настежь, плавно возвращаясь обратно. На внутренней стороне двери в полный рост – старинное зеркало с черными и серыми пятнами. На скользящем назад зеркале появилось лицо истощённой девушки. Белая кожа Зары от холода и ближнего зимнего солнца покрылась коричневыми пятнами. От ее былой неплохой внешности остались только следы, вроде красивых здоровых зубов и тонких кистей рук. Брови разрослись, спина скрючилась от того, что она никак не могла согреться, постоянно носила на себе груз, опускала голову для разговора с местным невысоким населением. Виной костлявой фигуры и глубоких морщин на лбу – многолетняя служба в благотворительном фонде «ЮНИСЕФ», в том числе и на африканском континенте. В тусклом комнатном свете ее глаза разного цвета едва различались друг от друга. Голубой глаз темнел и становился примерно одного цвета с карим глазом, поэтому читатель, даже увидев лично, не обнаружит разницы в цвете глаз; при искусственном освещении гетерохромия может проявиться иначе.

В Африке Зара не работала ночами и почти всегда жила в хороших условиях, насколько можно эти условия в кампусах называть хорошими. Но когда она поняла, что привыкла ко всему и ей опять нужно куда-то бежать, попросилась в Тибет. В Тибет ее не отправили – нужды не было, а вот в Непал место нашли. После землетрясения 2015 года число пострадавших детей составляло миллионы. Разрушены школы и больницы. Чтобы оказать беспрерывную медицинскую помощь, организация регулярно отправляет туда самолёты с медикаментами, врачами и учителями. Зару в группе отправили самолетом организации на три месяца. Три месяца превратились в девять – с сентября 2019 года по апрель. После начала пандемии ее с остальными участниками миссии просто не могли вывезти оттуда. Все шестеро застряли в этом холодном месте. Отели закрылись из-за эпидемии коронавируса, им пришлось за свои деньги снять комнату на всех. Обучение, помощь в медобслуживании и лечении детей Непала изо всех углов страны закончилась в начале весны, с тех пор они просто заперты в клетке. Комнату три метра в ширину и восемь в длину на втором этаже освещали два маленьких окна с двух концов восьмиметровой стены. Самодельные койки с матрасами из шерсти яков обеспечивали тепло, но точно не мягкость и удобства. Все члены группы в одной комнате, пользовались одним туалетом и ванной с электрическим нагревателем. Это была роскошь, которой были лишены другие дома, что просмотрел старший группы. Плюс ко всему, шестеро в одной комнате повышало градус тепла, многие из них из теплых стран и не привыкли жить в холоде. Два электрических обогревателя неопытные теплолюбивые южане разместили ровно по середине, чтобы тепло досталось всем, но в дело вмешалась россиянка. Зара объяснила, что надо перенести их под окна, в два края, так холод не поступит в комнату, и комната нагреется с обеих концов. Со временем пришлось и от этой идеи отказаться, потому что хозяин дома пожаловался на расход электричества, будто никто не знал, что он его ворует и даже половину накрученного счета не платит. По ночам Зара все равно включала крайний левый обогреватель.

Сидя на своей так называемой койке, Зара проследила взглядом за входящим в комнату.

– Жан-Луи, я полечу с вами в Йоханнесбург, – сообщила на английском Зара старшему группы.

Жан-Луи удивился заявлению. Зара клялась, что Африку даже во сне видеть не хочет; ее следующим пунктом волонтерства была Южная Америка, когда с ней продлят контракт.

– Мне надо домой. Понимаешь? – И с грустью, и с радостью вперемешку заявила Зара, и опять слезы накатились. Чтобы себя отвлечь, она пошла собирать свое тряпье, накопившееся за столько лет, в большой дорожный рюкзак.

Джинсы, спортивные штаны, ветровка, кеды, шорты, два теплых свитера, трусы, топики, кое-что цвета хаки, свернутое в рулон, средства женской гигиены, мыло «Camay», завернутое в фасовочный пакетик, зубная щётка с пастой уместились в рюкзак черного цвета, который она даже не расширила в размере. Мыло и зубные принадлежности убрала в передний карман сумки, остальное, скрутив в рулон, сложила внутрь. Закрыв на все замки, Зара нащупывает внутренний карман на спинке рюкзака на наличие документов, не поверив своим пальцам, растягивает замок, достает российский загранпаспорт в плотном водонепроницаемом кошельке. Но и этого ей было недостаточно: она растягивает герметичную защиту, вытаскивает документ. Раскрывая на главной странице, смотрит на свое фото.

– Это мой паспорт, я кладу его в защитную упаковку, убираю в задний карман, прочно закрывая замок.

Сопровождая каждое действие словами вслух, Зара понижает градус тревоги. Новенький загранпаспорт, полученный в консульстве России в Ереване после миссии ЮНИСЕФ в Иране, когда они доставляли первоначальную помощь для поддержки министерству здравоохранения, средства для восстановления службы иммунизации и питания детям в пострадавших от наводнения регионах.

Всю теплую одежду надела на себя поверх униформы с логотипом фонда, натянула джинсы, зафиксировав на поясе тоненькую сумку с наличными деньгами. Выдвигаться в непальский аэропорт уже через час, через четыре часа вылет на спецборту ООН, который прислали за волонтерами, после долгих переговоров в список эвакуируемых внесли и их группу. «Лучше посидим в теплом аэропорту и потратим непальские деньги там, чем мерзнуть здесь», – решили коллективно; всем шестерым не терпелось покинуть это место. Остальные были уже собраны и ждали в комнате, которую называли кухней, пили согревающие напитки в полной уверенности, что Зара остается здесь.

На вызов такси подъехала одна старая, обшарпанная машина из последней серии Hindustan Contessa 2002 года. Ржавчина на капоте контрастировала с белой краской кузова.

Старший группы Жан-Луи принимает решение не отменять – в дни ковидных ограничений и на том спасибо:

– Анабель, Зара, Хорхе и Хуссейн, езжайте на машине, – он по-джентльменски выбрал двух женщин, новенького Хуссейна из Германии и самого старшего по возрасту испанца Хорхе. – Мы с Родриго приедем за вами на другой машине.

Его французский акцент ни на долю не отступал, его английский звучал как свист и жужжание, несмотря на 18-летний стаж общения на международном языке ООН.

Жан-Луи разместил свои сумки в багажник Hindustan Contessa, и проводили старушку взглядом. Спустя час ожидания в зале аэропорта Зара с коллегами замечают подъезжающий маленький грузовик, за кабиной которого виднеются две черные головы – француза и мексиканца. Все шестеро собрались вместе, Жан-Луи делает звонок, их провожают до выхода на рейс. На борту, помимо группы миссии ЮНИСЕФ, оказывается еще большая компания иностранцев, единственное, что можно было определить – это европейская внешность. Говорили те пассажиры также на английском. Зара по своей старой привычке обвела все лица взглядом на узнаваемость. Запоминала она людей отлично и почти никогда не забывала лицо, увиденное хоть раз. Эта черта помогала ей в работе с африканцами, но мешала по жизни, потому что многих надо было позабыть и освободить место в памяти.

Аннабель и Хуссейн достали телефоны – контрольный видеозвонок близким. Зара напрягается, она не привыкла кому-то звонить, предупредить, что взлетает, куда-то едет и во сколько приземлится. В эту секунду, подумав, что можно сообщить в этот раз брату, который впервые знал, куда летит сестра, но мысли отогнала: «Напишу после приземления». Чтобы себя успокоить, она встает с места и достаёт из переднего кармана рюкзака «Camay». Завернутое в фасовочный пакет еще новое мыло пахло лавандой. Она вспоминает отца, сразу становится легче, очередная тревога уходит, приходят воспоминания. Как отец каждое 8 марта и на Новый год дарил один и тот же подарок. В конце 90-х и в нулевые «Camay» был чем-то роскошным, и подарок такого рода считался приятным, дорогим для простых людей. Это потом рынок переполнился разнообразием, роскошные рекламы этого бренда стали исчезать, но для Зары ценность отцовских привычек все еще успокаивала, даже после его смерти, особенно после его смерти.

– «Драгоценные масла», такого у меня не было еще, – в последний раз она взяла из рук отца подарок в целлофановом пакете с поцелуйчиками в праздник всех женщин.

– Вот еще пять тысяч, заранее дарю на день рождения, чтобы к совершеннолетию были деньги, купи что хочешь. – Отец посмотрел на жену, она вытянула шею из кухни, заметив взгляд мужа, спряталась обратно.

Не хотелось бы читателю врать о близких отношениях отца и дочери в этой истории. Гарик Геворгович просто был с ней любезен, не отказывал ни в чем, чтобы она привыкла к хорошей жизни и на меньшее не соглашалась. Зара с такими принципами и росла, что усложняло ее жизнь, потому что на той стороне родительской заботы кроилась мать. Мать считала, что полное дозволение разбалует девочку, и она не уживется в семье мужа, где ей точно ждут сложности. Элла Жораевна неосознанно подавляла своих старших детей. Старшего сына Спартака, среднюю Зару, а маленький Костя был и есть ее отдушиной.

Редкое чувство зависти матери к дочке овладевало Эллой, пока девочка росла. Она завела себе привычку сравнивать с нулем все достижения Зары, не от зависти, а от злости к ее упрямству и решительности. Красота дочери оценивалась средне и вызывала раздражение настолько, что она все время сравнивала черты лица с внешностью одноклассниц дочери:

– Ты посмотри, Сона, вон Сона, ну совсем простушка, а как за собой следит, макияж, укладка, всегда опрятно одета.

Любые возражения дочери провоцировали двойной шквал гнева.

– Ты на свою тетю похожа, еще ребенка родишь, будешь как они – толстые, с обвисшими сиськами и широкими бедрами, – она смотрела на себя в зеркало и обязательно добавляла, как много у нее было поклонников, пока ее отец не уговорил выйти за Гарика. – Если бы не он, то знаешь, где бы я была?

Ответа никто не знал.

Глава 3

Отправление

Самолет готовится к вылету. Бортпроводники просят надевать медицинские маски. Зара и Жан-Луи следуют просьбе и натягивают новенькие тряпичные маски, полученные по службе. В соседнем ряду и за ними сидели остальные члены команды, они начинали перекрикиваться и обсуждать ближайшие миссии. Кто-то собирается в Афганистан, где этим летом начнется полный захват власти талибами, но они пока не знают этого. Жан-Луи слушает разговоры пассажиров, периодически вглядываясь в абстрагированную Зару, которая, скрючившись в спине, засутулившись, смотрела на крыло самолета.

– Тебе нужен отдых, Зара, – он на свой французский манер перерабатывал «рэ» на мягкий «хэ» даже в английском языке.

– Я не устала, Жан-Луи. Мы последние месяца прилично отдохнули.

– Это сущий кошмар, а не отдых, дорогая.

Он потянул левую руку, чтобы приободрить девушку, но та прижалась к иллюминатору, и он убрал руку обратно. Изначально старший группы запланировал рассадку так, чтобы Зару усадить рядом. Последние 4 года совместной работы он отчаянно пытался ухаживать или, как он говорил, завоевать ее сердце. Но, получив один раз отказ, он предложил остаться друзьями. Зара согласилась сохранить дружбу и потеряла бдительность, не замечая его отчаянных и наивных шагов для сближения, которые венчались разочарованием.

Это миф, что противоположности притягиваются, также не всегда притягиваются похожие друг на друга люди. И Зара, и Жан-Луи имеют чем-то схожий жизненный путь: оба несостоявшиеся юристы, дети военных, имеют властных матерей, не имеют внутренней опоры и не чувствуют свою важность в этой жизни, пока не сделают для кого-то что-то конкретно хорошее. Старший группы видел сходства, поэтому тянулся к Заре. И Зара замечает параллели, поэтому избегает человека с такими же колючками.

– Ты подумала, чем займешься в пандемию, если решишь уйти?

Такой вопрос встревожил Зару: может, он что-то знает и не говорит, может, ее хотят исключить из будущих миссий? Просто она не собиралась уходить и после встречи с матерью, планирует возвращаться и продлить контракт.

– Почему ты прощаешься со мной, Жанлу?

Она давно к нему обращается, сокращая имя для своего удобства.

– Вдруг ты после встречи с братом передумаешь вернуться? – он не знает о болезни матери Зары.

Зара вспомнила о планах отца на ее счет.

– В прокуратуру пойдешь, нам нужен там свой человек, – настаивал Гарик Геворгович, насмотревшись фильма «Крестный отец», решив, что в доме нужен «законник», будто он вершил мафиозные дела как дон Корлеоне, когда Зара оканчивала 11 класс.

Девочка радовалась планам отца, ведь своих планов на жизнь у нее не было, максимум до получения аттестата. Ей также радовало, что отец готов ради нее договориться с кем угодно, связи у него были. А вот хочет она в прокуратуру или нет, её не волновало, сказали – юриспруденция, значит, будет юриспруденция. В конце июня 2007-го он сложил 2000 долларов в конверт и пошел к проректору университета НДУР, и вернулся с хорошими новостями. Зара с 1 сентября – студентка бюджетного отделения местного филиала московского ВУЗа.

Зара невольно улыбнулась, вспоминая день, когда отец вышел из здания университета. Он не сразу ее заметил, сначала он подошел к черной «Волге», у которой курил водитель в белой рубашке, это был посредник, по совместительству личный шофер проректора, дядя Сережа из села Молдовка. Дела его пошли хорошо последний год, когда на районе начали строить греческую православную церковь. Просыпаясь каждое утро, он выходил на балкон своего маленького дома с чашкой натурального кофе и с сигаретами, и перед тем как начать курить, он сначала крестился, правда на армянский лад – слева направо, но бог все видит и простит.

– Ну все, теперь остается тебе хорошо учиться и не пропускать, иначе отчислят и все деньги на ветер. – Отец, заметив дочь, почесал пузо и довольно указал ей на припаркованный старый «Ниссан».

Заре показалось, он тянется её обнять, она сначала сделала шаг к папе, но быстро поняла, что он не собирается обнимать ее, да и к объятиям она не привыкшая, ничего страшного.

– Жанлу, я обязательно вернусь, мне некуда идти, ни профессии, ни перспектив в мои 30.

– Все еще впереди, может, захочешь закончить юридический и пойдешь работать в канцелярию ООН, – на этом слове он взорвался от смеха.

Зара еще пару секунд держала серьезное лицо, чтобы сконфузить Жан-Луи, но не сдержалась и слегка засмеялась, снимая напряжение с собеседника.

Самолет медленно покатился по полосе, набирая обороты. Оторвавшись от земли, некоторые пассажиры приоткрыли рты, зажав уши пальцами. Звенящая боль в ушах Зары и радость в сердце, что наконец она уезжает из Непала, куда она так рвалась, но по воле случая ее миссия превратилась в пытку, потому что она не умеет радоваться жизни и получать удовольствие от реальности. Она посмотрела на своего соседа, Жан-Луи прижался к спинке кресла, все знали, что он аэрофоб, коллеги из заднего ряда подбадривали его, Педро и Хуссейн с соседнего ряда пытались поговорить с ним. Зара нехотя, будто так надо и все, обвела рукой шею своего друга и, насколько позволяли ремни безопасности, приобняла его, другой рукой держа его охладевшие руки. Жан-Луи опустил свою голову на голову соседки и подруги, выполняя дыхательные упражнения, которому его учили для снятия паники. А соседка и подруга в этот момент считала минуты, когда же он успокоится, чтобы спокойно прижаться к обшивке самолета и уснуть.

Шум в ее ушах превратился в голос матери: «Чтобы я не видела больше этого Игоря с тобой, тебе еще рано с мальчиками гулять, тем более смотреть на них как ты». Девочка в 11 лет не особо поняла, зачем ей это сказали, но запомнила, чтобы в будущем подумать над этим, как любит делать детский мозг. Обиды то пропадают, то вихрем появляются в жизни Зары: в моменты усердной работы, когда продохнуть некогда, она будто исцелена, однако стоит лишь на день остаться наедине с собой – женщина, что родила ее, вырастила, превращается в злейшего врага. Как удивительно близок шаг от доброй родительницы до той, от которой бегут. Где грань любви и ненависти?

Гарик Геворгович любил своих троих детей одинаково. Старшего Спартака – с особенной жалостью за его диагноз. У мальчика в подростковом возрасте обнаружили, что передняя доля гипофиза мозга не может достаточно выработать гормон соматропи́н, он же гормон роста. С 14 лет мальчик перестал расти и остался ростом 1.59 от вполне высоких родителей, выше среднего роста матери и отца, по-армейски крепкого, рослого. Ему была уготована карьера военного, с первого класса только и внушали службу в армии, он так этого ждал, но не попал. В момент обнаружения диагноза и лечения в Москве уже и спортом было поздно заниматься, оставалось просто жить.

Глава 4

Спартак

Гарик Геворгович любил своих троих детей одинаково. Старшего Спартака – с особенной жалостью за его диагноз. У мальчика в подростковом возрасте обнаружили, что передняя доля гипофиза мозга не может достаточно выработать гормон соматропи́н, он же гормон роста. С 14 лет мальчик перестал расти и остался ростом 1.59 от вполне высоких родителей, выше среднего роста матери и отца, по-армейски крепкого, рослого. Ему была уготована карьера военного, с первого класса только и внушали службу в армии, он так этого ждал, но не попал. В момент обнаружения диагноза и лечения в Москве уже и спортом было поздно заниматься, оставалось просто жить.

Кладбище на «Золотом Гребешке» переполнилось людьми, машинами военных чиновников. Черные фигуры хаотично двигались к склону, что смотрит на море. Ноги скорбящих, влажные от мокрой после дождя травы, то и дело скользили на неровной дороге. Крики женщины подавляли все звуки в округе. Машины, что ехали в конце, везя больных или немощных, желающих прощаться со Спартаком в последний путь, вдруг остановились, потому что идущие пешком тоже встали на узком проезде.

Идти до свежевскопанной и пока еще пустой могилы совсем недолго, поэтому основная часть прощающихся оставила машины у ворот кладбища и пешком пошла за машиной с гробом. Непосредственно за машиной шли мужчины, потом только женщины. Элла хотела идти у гроба сына, но ее не пустили – такая традиция у армян, женщины в конце, сказал кто-то из взрослых соседей, никто возражать не стал, проверять информацию тоже, потому что сами не знали никаких традиций, все-таки уважаемый старец, но сомнения в правдивости у кого-то в толпе это вызвало.

Так сначала шла машина, потом Гарик Геворгович с ближайшими друзьями и братьями. Потом шла Зара с матерью и тётями. Элла то плакала навзрыд, то утихала от нехватки кислорода. Когда, направив взгляд за машину, она увидела рабочих, что готовили место под сына, она упала в обморок, остановив хвостовую часть толпы и машины за ними. Она медленно сползла по рукам своих двоюродных сестер, они держали ее по обе стороны, но не удержали, и Элла легла на влажную землю.

Впереди идущие мужчины тоже остановились. Гарик Геворгович спешно вернулся назад, он попытался ее приподнять, но женщины попросили не делать этого и поднесли нашатырь к носу. Скорбящая мать пришла в себя с сожалением.

Зара впервые видела похороны, впервые видела, как прощаются с умершим. Она шла то за отцом, то возвращалась к матери, не зная, кому хуже – очевидно, маме, она плачет, папа нет. Что будет дальше, для нее была загадкой. Что такое похоронить? Просто под землю и засыпать? А если окажется, что он жив? Дышать чем? В свои 11 лет она была ограждена от жизненных бед; брат, который на прошлой неделе собирал с ней ракушки после шторма, больше не живой. Все, что могло случиться за полжизни, случилось за неделю. Какого это – быть мертвым?

Когда гроб готовили опустить на вечное хранение, куда умершему еще было совсем рано опускаться, к отцу семьи подошел Георгий Леонтьевич и что-то сказал на ухо другу. Гарик Геворгович пошел туда, где стояла жена, но обратился к ее сестрам:

– Уведите ее, пусть не видит, – он попробовал взять Эллу под руку, чтобы передать ее в надежные руки, но та отмахнулась, проорав что-то, потом голова откинулась назад, и она упала. Опять запах нашатыря, и опять ужасающая реальность.

– Оставьте меня, не уйду, дайте с ребенком попрощаться, – ее пухлое тело упало на выкопанную землю, а белые, мягкие руки тянулись к повисшему гробу, который удерживали 4 мужчин на двух тросах.

Гроб весил тяжелее, чем сам Спартак. Элла зарылась лицом в землю и зарыдала, как в подушку. Сырая адлерская глинообразная земля пахла смертью; если у смерти есть запах, то теперь для нее это именно он. Все, кто сдерживались до последнего, чтобы не заплакать, не удержались, даже военные товарищи мужа, которые прошли через две войны и толпу смертей, отвернулись, спрятав лицо под белые платочки, которые тогда еще носили мужчины. 2001 год стал началом разрушения жизней в этой семье.

На видеозаписи из семейного архива от 10 июня 2001 года с мигающей датой в нижнем углу промелькнуло лицо парнишки невысокого роста с усталыми темными глазами. Лоб ширился от лысины на голове парня, которому исполняется сегодня 18. Он подходит к оператору, забирает у него камеру, чтобы его не снимали. И до конца видеосъемки он один раз случайно отразится в зеркале немецкой стенки. Гарик с седой головой в объективе трясущейся камеры, все еще красивая мать с четырехлетним Костей на руках, сестра Зара скромно сидит в дальнем углу, наблюдая за говорящими. Он особенно долго снимает девочку, удержав на несколько минут, пока та не замечает его. Потом большой живот дяди врезается в кадр, потом что-то невнятное он бормочет Заре, та сразу встает и через минуту возвращается с кружкой воды. Дядя гладит по кучерявой голове сестренки, камера опять трясется, что-то развеселило Спартака:

– Зара, если посмотришь эту запись, знай, что ты мне очень дорога, навсегда буду тебя любить. Пожалуйста, делай все, что ты захочешь, будь смелой, – юношеский голос звучит на фоне семейного гула. – Будь смелой, Зара.

– Спартак, дай камеру папе, торт принесу.

Камера меняет фокус на мать. Элла кладет Костю на свой стул, сама встает и руками указывает сыну дать камеру отцу. Но отец не слышит, он пьет за здоровье сына, сын ведет камеру на обильный стол. На одной посуде – отварная говядина и мелкая картошка, посыпанная зеленью и луковыми кольцами. Большая тарелка с разнообразной зеленью, какие-то салаты с майонезом, шашлык виднеется из-под армянского тонкого лаваша, который чья-то вилка потянула и достала большой кусок мяса. Полный графин компота, наверное, вишневого, ягоды плавают. Большая бутылка «Фанты» почти наполовину, стеклянные бутылки «Кока-колы».

– Ух, как пахнет, а, – чей-то голос восторженно произнес за кадром, потянув к себе руку с шашлыком на вилке.

На длинном подносе – разнообразные десерты, с шоколадом и с орехами, Спартак с особым вниманием снимает мамины сладости.

Объектив семейной видеокамеры развернулся к дверям, за которыми виднелась часть кухни, там на столе лежал большой медовый торт, на который Элла ставила свечки, но из-за сухого коржа свечки не стояли. Отец купил не те свечи, они были без нижних гвоздей, что вонзились бы в любой корж. Хозяйка бережно краем ножа выковыривает 18 мест под свечки.

Кто-то включил музыкальный центр, громко заиграла песня «Руки Вверх» – «Сережа».

– Да, ибит твою мат, опять этот «руки вниз», – с искусственным акцентом крикнул дядя Алексан.

Зара звонко расхохоталась, пухлые щеки покраснели, она откинулась на своем стуле, приподняв колени. Пузатый дядя перематывал пленку.

– Спартак, где запись «Кино»?

– На диске, ты кассету включил, – оператор не договорил и подошел на зов дяди, в два щелчка переключил на серебристый, модный «ЭлДжи» с «сидиром», и все это время рука с камерой опустилась на нижний ярус шкафа, где лежали пара книг, кассеты в коробке из-под обуви, большая стопка с музыкальными дисками. Долгое вступление песни «Без слов» группы «Кино», дядя пытается подбирать гумкость. Знакомый навеки голос Цоя зазвучал с колонок: «Песня без слов, ночь без сна». Внезапно свет выключается, изображение на записи меркнет и медленно заливается золотистым светом от свечей на торте.

Дядя делает тише Цоя, комната освещается восемнадцатью свечками, силуэты дяди и Зары виднеются все лучше. Зара танцевала сама с собой, имитируя танго, но вдруг к ней прицепилась муха, и ее танец обрел новое направление с размахами рук. Спартак направляет объектив на мать, та особенно хороша при тусклом теплом свете, она пытается спеть «С днем рождения тебя», но стесняется и просто что-то бормочет.

– Зара, а ну-ка спой брату, – отец дает приказ дочери.

Девочка немного постеснявшись, поет брату на английском:

– Хэппи берздей ту ю, – повторяя несколько раз.

– Дай камеру отцу или дяде, тебя поснимают.

Спартак, качая головой, машинально качает камерой. Костя кричит со своего места, он уже встал и тянет руки к свечам.

– Подожди, брат задует, потом ты, – просит отец младшего.

Спартак оглядывается по сторонам, рядом дядя, сестра, отец, соседи с грудным ребенком – все окружили его. Он делает неглубокий вдох и за раз тушит все 18 свечей. Опять темнота, шум аплодисментов, крики Кости. Зара терпеливо ждет кусок торта, мать потребует подождать, пока порежут и всем раздадут. Запись останавливается.

На этом празднике не хватало только одного, хотя бы одного друга. Спартак уберет камеру, с дядей послушает весь диск, записанный в компьютерном клубе, песни группы «Кино», поможет матери и сестре убрать стол, проводит соседей. С Зарой пойдет проверить голубей на крыше, закроет ворота, поднимется на второй этаж в свою комнату, искупается, почистит зубы, наденет чистое белье, чистую пижаму, возьмет галстук с выпускного, поставит табуретку, чтобы дотянуться до турника над дверью, на котором он висел подолгу, чтобы вытянуть позвоночник. Бросит галстук через штангу.

Звук опрокинутой табуретки услышали внизу сразу благодаря деревянному перекрытию.

– Что там упало, Гарик, поднимись наверх.

– Наверное, табуретку уронил, пока лез на турник.

Хозяйка продолжила убирать остатки продуктов в холодильник. Тридцать минут тишины, и материнское сердце не выдержало, возможно, вы скажете, потому что почувствовало неладное, но нет. После опрокинутой табуретки должен был быть звук приземлившихся ног на деревянный пол, но этого шума все не было.

– Поднимись, посмотри, что там, – Элла со страхом рявкнула на мужа.

Гарик Геворгович встал и, перекатываясь с ноги на ногу, тяжело поднялся по скрипучим ступенькам. Верхняя ступень тяжело застонала под весом хозяина, еще пару шагов, звук открывающейся двери над кухней и быстрый бег по комнате Спартака со скорбным воем из угла в угол. Голуби разлетелись с крыши дома Карапетовых от горестного крика Эллы.

Нет в этом мире силы, которая может психически здорового человека загнать в петлю. Если мысль о самоубийстве пришла в голову, значит, он это сделает, если не найдет в себе силы или не обратится за помощью, но этого почти никогда не случается. Но разве мать готова в это поверить? Ей надо найти виновных, чтобы не очернить память своего мальчика.

– Я ему сказала, поднимись, что-то случилось. Нет, он сидит.

До самой смерти Гарик Геворгович прокручивал в голове слова жены. Даже когда был в объятиях любовницы, слышал ее голос. Когда после пьянки блевал и его тяжелую голову держала чужая или ничейная женщина, он выл: «Я разве виноват?»

– Ты не виноват, ты же не хотел. Он бы все равно это сделал.

Гарик Геворгович каждый день винил себя за смерть сына, а потом винил себя за измену жене, когда закрутил роман со вдовой военнослужащего из Мурманска. Она работала школьным психологом в сочинской гимназии.

– Спартак жил в идеальных условиях, у него было всё. Всё, понимаешь. Всё, на что он укажет пальцем, сразу покупаем. Мы дочь растим как спецназовца, а его – как аленького цветочка. Не могло у него быть желания повеситься.

– Это заболевание, Гарик, это не прихоть. Ты не виноват, никто не виноват. Не вини себя и не мучайся, – женщина прикусила язык, но слова уже вылетели. – Он бы всё равно это сделал, раз молчал и не просил помощи, то шансов не было спасти.

– Но почему? Почему в свой день рождения? – этот под два метра гигант зарыдал, уткнувшись в фартук чужой вдовы, пока его жена пятый год держала траур.

– Разве было бы тебе легче, если бы он это сделал в другой день?

Помолчав минуту, он покачал головой. Отпустил из рук бедра женщины, ее передник пах кислыми томатами, она делала заготовки. Что должно произойти с женщиной с хорошим образованием и положением в обществе, чтобы согласиться на роль любовницы? Отчаяние найти мужчину? Одиночество? Любовь и отсутствие сил отказаться?

Что должно произойти с мужчиной, который в час утраты потерял себя и предал женщину, которую любил?

– И его диагноз с этим, – она вспоминала медицинский термин, но не вспомнила. – С гормонами роста тоже не причина для самоубийства, огромное количество людей живут с недугами хуже и держатся за эту жизнь. Гарик, если бы он понимал, что им двигает, только тогда бы могли ему помочь. Он не ушел из-за маленького роста, он ушел по более серьезной причине. Прими это.

Глава 5

Дорога

Жан-Луи вздремнул, и Зара прислонилась к иллюминатору, прикрыв глаза. От обильного потока кислорода для друга-аэрофоба слегка подсушило слизистую глаз. На минуту ей показалось, что она уснула, как проснулась от голоса бортпроводника, предупреждающего о скором приземлении. Конечно, навык мгновенного глубокого сна за 10 минут немного снял усталость, но хотелось еще поспать. Спать где угодно, как угодно – суперспособность волонтера. Иначе говоря, если сейчас не уснешь, то неизвестно, когда еще. В случае Зары последние три месяца экстремальных условий в ее жизни не существовало, но привычка осталась.

Когда Зара работала с детьми из диких племен Сенегала, они спали глубоким сном по 20–30 минут днем для отдыха в четырнадцатичасовой рабочей смене. Все время уходило на обучение гигиене детей и на отмывание их от грязи, напоследок – вакцинация. Не везде бывало безопасно, даже для влиятельной организации от ООН. Через неделю работы в отдаленных уголках западноафриканской страны она с командой поехала передохнуть в столицу Дакар, важнейший порт в регионе, откуда 400 лет назад западноевропейцы начали прибыльный «бизнес», обогатив свои страны и разоряя Африку. Плоды работорговли пожинают по сей день страны с ведущими экономиками в мире. Но это разве наша забота?

Спустя 1 час и 45 минут в Нью-Дели борт сделал плановую посадку на дозаправку, впереди более 13 часов полета. Пассажиры покинули самолет с вещами, посидели в нейтральной зоне международного и крупнейшего аэропорта Индии имени Индиры Ганди. Сотрудник таможенной службы, сикх, почти безразлично посмотрел на Зару, один раз приподняв на нее глаза, метко отмерив лицо на фото в загранпаспорте.

– Ранее были в Индии? – с диким индийским акцентом спросил сикх.

Зара в декабре 2015 года работала с хиндустанцем в провинции Асунсьон в Парагвае на границе с Аргентиной, где группа находилась на подготовке к помощи детям при чрезвычайных природных катастрофах. Не успели они пройти подготовку, через 6 дней после начала их перебросили к эвакуированным жителям. Река Парагвай вышла из берегов после обильных осадков, более 60 тысяч жителей города жили во временных убежищах, в основном жители бедных районов, кому некуда идти. Хиндустанец, чтобы облегчить жизнь своим европейским коллегам, просто назвал себя Джоном, его настоящего имени так никто и не запомнил, хотя на груди была нашивка с настоящим именем. Разве сложно заставить людей обращаться к себе настоящим, хоть и сложным именем, – армянам ли это не понять?

Отработав до конца декабря в Асунсьоне, волонтеры разъехались, но опять встретились – на этот раз в Индии, и причиной тому не стихийное бедствие. «Фальшивый» Джон показал Заре и Жан-Луи, который уже третий раз был в Индии, но ни разу не был в столице Раджастана Джайпуре.

– Ты живешь как король, Джон? – заметил Жан-Луи, удивленный хоромами семьи хиндустанца.

Эти двое вообще старались не общаться словами, так как не понимали друг друга, точнее, английский, на котором они говорили. Француз свистел со своим английским, размахивая руками, «индус» щелкал орехи во рту, пока говорил, качая головой и отмахиваясь кистями рук и пальцами. Для этого они старались обмениваться жестами во время работы – это была их первая и последняя встреча, так что привыкать не было необходимости. До миссии в Индии Жан-Луи Джона не знал.

– Да, я из богатой семьи, – Джон утвердил в ответ.

– Мы думали, ты из трущоб, Джон, а ты в замке живешь с фонтанами. – Зара рассмеялась от своих же слов.

Ее поразил масштаб жилища. Она даже в Адлере не видела таких домов для отдыхающих. А за годы службы она вообще видела только все самое скромное, за исключением арабских домов, мимо которых они проезжали на служебном автобусе.

Двухэтажное строение конца XIX века в колониальном английском стиле не описать никакими словами. А придумать не хватит фантазии. С улицы ты сразу попадаешь в большой, по-нашему, предбанник. Там вас встретит портье и возьмет верхнюю одежду, зонтик, шляпу, чемоданы, саквояжи – не знаю, какие люди ходят в этот дом, поэтому в моих представлениях только такая картина. Оттуда же открываются два крыла, но что там за высокими головокружительными дверями, наследник не показал. Зара и Жан-Луи пошептались, что их коллега – персонаж из сериала «Теория большого взрыва» Раджеш, тот живет в США, будучи тоже сыном богатого доктора, но оставляет впечатление бедного индийского мальчика.

Первым делом при входе гости ощутили впитанный в деревянные элементы запахи. Сложно их различить: то ли дерево гниет, то ли запах карри. Со вторым могли быть и фантомные ощущения из-за ассоциаций. Для Зары и Жан-Луи везде был запах карри, а вскоре все смешалось в ноздрях.

Хоть и два крыла слева и справа остались за закрытыми дверьми, впереди их ждало большее восхищение. Дом из индийских фильмов, в которых жил злодей, тот самый, который в конце будет убит своим же мечом. Брусчатый двор с овальными или круглыми островками зеленого газона окружал фонтан, настоящий домашний фонтан, только представьте. Вокруг всего этого прямоугольно сложилась оставшаяся и основная часть жилища семьи. На первом этаже друг за другом стремительно и уверенно стояли колонны, крепко державшие балкон на втором этаже. Балкон второго этажа держали арки с тончайшими узорами, какие делают армянские мастера на хачкарах из туфа. Если ветер дул в лицо, то свежесть фонтанных брызг долетала до гостей, но когда ветер менял направление, то даже в тени густая жара обволакивала этих бледнолицых, что не привыкли от рождения к такому климату, но адаптируются годами.

– Кто здесь живет, господин? – с иронией поинтересовалась Зара у своего коллеги.

– Моя семья. Мои родители и младший брат, он еще не женился и не уехал, как остальные, – и он начал на черных пальцах с белыми ногтями перечислять своих десятерых братьев и сестер.

Оказалось, он пятый по счету, и этот дом не достанется ему, он вовсе не наследник, а достанется младшему брату, а дело отца унаследует старший из детей. Дочерям, конечно, ничего не достанется, кроме того, что они получили до замужества. В доме находились только мать и младший брат, он еще учился в школе. Мать оказалась неразговорчивой, но любезной, младший брат создал впечатление высокомерного подростка, которого почем зря оторвали от важного дела в игре «Assassin’s Creed III Remastered». Темный мальчик с белоснежной улыбкой не был лицом индийских детей. Он отсидел свои положенные 15 минут вежливости, что-то шепнул матери в ухо и ушел из-за стола. Гости хиндустанца полагали, что трапеза будет по традиции на полу, но их усадили за стол и дали приборы, угощения были европейские и немного традиционных сладостей, названия и состава не поняли ни француз из Франции, ни армянка из России, но некоторые были вкусными, а некоторые непонятными. Красивое убранство дома захватило большую часть их внимания, Джон даже устроил маленькую экскурсию. Несмотря на чистоту в помещениях, они не могли избавиться от непривычных запахов. Например, когда слуга открыл им дверь в комнату с камином, пройдя мимо, Зара даже мины на лице не смогла скрыть, Жан-Луи виду не подал, но рука к носу на мгновение потянулась. Это был обычный человеческий запах тела, все чем-то пахнут, просто некоторые ароматы мы перестаем чувствовать, а некоторые нам не нравятся.

Когда Зара и Жан-Луи возвращались в отель, последний заметил, что у тех в доме не было кондиционера, и все равно было не жарко, оказалось, дело в проектировании дома. Дом, который в начале XX века перешел к английским государственникам после ухода из Индии англичан, занял местный чиновник, приватизировал и правильно воспользовался им. Прямо как наши 90-е годы абсолютно в любой стране бывшего Союза.

От семейного водителя Джона ребята отказываться не стали, он был в их распоряжении до самого вылета в Нью-Дели для пересадки, где им предстоит ждать остальную группу волонтеров из Мумбая и Калькутты.

Первым делом водитель на свое усмотрение повез гостей своего хозяина посмотреть на Хава-Махал. Карта показывала, что они на пересечении улицы Базара Триполи и Хава-Махала. Пятиэтажное оранжевое здание, в России сказали бы – с застекленными балконами. Но в деле все выглядело очень эпично.

В самом конце XVIII века махараджа Савай Пратап Сингх построил это сооружение в качестве летнего дворца для королевских дам, простыми словами – для гарема. Здание в виде короны заслуживает целую главу в этой книге, но автор уверен, что читатель сам насладится зрелищем. Водитель вышел вместе с гостями и на хорошем английском объяснил, что строение без фундамента.

– Окна сделаны для женщин, чтобы они могли смотреть на улицу и радоваться.

Зара с восторгом отреагировала на этот факт из «Гугла», потому что сама только что успела прочитать это в поисковике. Нижние этажи отличались от верхних, и каждое коронообразное возвышение округлялось, как купол турецкого хаммама.

Зара и Жан-Луи попросили водителя подождать их в тени, чтобы самим погулять по окрестностям, но далеко уйти им не удалось, вход в замок оказался прямо перед носом, и те вошли внутрь. Вошли и потеряли 2 прекрасных часа, любуясь человеческим творением. Удивительно, сколько всего может человек: и такую красоту создать, и школы захватывать, убив сотни людей, – и все руками человека. Внутренняя часть дворца оказалась вдвойне роскошнее, и даже виднелись патио на нижних этажах. Правая часть фасада по краям, обведенная белыми полосами, как ручные пряники, напоминали десерт. Балконы, опять фонтан, удивительная любовь местных к фонтанам, но такое мы не осуждаем, а восхищаемся. По ступенькам можно было подняться на верхние части «короны» и смотреть на все оттуда, то есть с 5-го этажа. Все было в одном архитектурном стиле, но сильно отличалось друг от друга по всем параметрам.

Жан-Луи купил миниатюру дворца и открытку, чтобы отправить домой, во Францию. Позже, когда они заедут на городскую почту. Зара смотрела с трепетом, очень хотела взять сувенир, но знала, что не стоит. Некому дарить, негде хранить, а носить на своей спине.

Водителя они нашли на том же месте, смиренно сидевшим за рулем «Мерседеса» S-класса.

– Отвезите нас на почту, потом в отель, – Жан-Луи протянул бумагу с адресом отеля, тот кивнул и тронулся.

Зара хотела сначала сказать: «Я на почту не поеду, лучше отдохну в отеле» – это был их единственный выходной, совмещенный с днем вылета, но, подумав, что в номере она будет одна и ей придется о чем-то думать, поэтому не возразила по маршруту Жан-Луи.

Ближайшее отделение Джайпурской городской почты оказалось в улочках ближайших трущоб. Возможно, для кого-то это место могло считаться цивильным и роскошным, но не для этих двоих. Водитель невозмутимо остановился прямо перед входом на почту, перекрыв полностью проход вдоль здания. Гостям города с трудом бы удалось найти это заведение. Из признаков нужной локации – скромная вывеска над входом India Post маленьким шрифтом под деванагари на двухэтажном здании с красно-белым фасадом. Рольставни были приподняты или не до конца опущены, что говорило о временном закрытии заведения. Но скошенный кондиционер слева над похожим логотипом индийского почтамта с тремя желтыми волнами, но на бордовом, а не на красном фоне, работал. Жан-Луи посмотрел по сторонам, опустился, заглянуть под рольставни. Водитель упорно не выходил из машины, он чего-то боялся, оглядываясь по сторонам, но вокруг было тихо, опасность не чувствовалась. Он уже хотел выйти из машины, приоткрыл дверь и радостно, указывая на противоположную часть улицы, указал на бегущего мужчину, который им махал. Вместо разделительной полосы на дороге установлены металлические ограждения, частое явление в регионах с хаотичным типом движения. Власти наивно думают, что именно запрет решает проблему, а не качественное обучение водителей. Тем не менее все, чей транспорт мог нарушать правила, те нарушали.

Почта оказалась похожей на африканские почтамты. В маленьком помещении стоял стол с крутящимся креслом, которое заботливо накрыли одеялом, чтобы обивка прослужила дольше. Стол был завален папками и журналами, в дальнем углу компьютер примерно с нулевых, но также заботливо был накрыт, на этот раз целлофаном. И калькулятор на столе был в целлофане. Из признаков современности в правом от сотрудника углу стола стоял рабочий телефон, лампочка на котором моргала, вероятно из-за пропущенного звонка или неисправности.

– Марка, посткарт, мистер, – как мог четко объясниться Жан-Луи, сказал, указывая на открытку в руке.

– Окей, окей, мистер, – любезно сотрудник индийской почты взял с рук француза открытку, прочитал адрес. – Франс, Франс, андестенд. Окей, гуд, мистер.

Он достал из-под стекла на столе нужные марки, быстро облизал их и приклеил на открытку, с размахом поставил печать так громко, что чуть стекло не треснуло. Жан-Луи и Зара от неожиданности вздрогнули и заморгали. Быстрыми движениями сотрудник побежал к ящику и бросил в щель.

– Окей, гуд, мистер, – спешно на клочке бумаги написал, вероятно, стоимость услуги и протянул Жан-Луи, тот достает из кармана несколько номиналов и пытается считать.

Почтовик следил за нерешительными пальцами француза, Зара следила за почтовиком – попытается обмануть француза или нет. Темные руки потянулись к пальцам Жан-Луи, чтобы помочь с расчетом нужной суммы. Зара еще сильнее сконцентрировалась, точно зная, что не вмешается, если обнаружит воровство. Она с детства привыкшая к обману в расчетах адлерских продавцов на каждом шагу, здесь претерпела приятное разочарование. Почтовик взял копейка в копейку нужную сумму. Здесь остается загадкой, насколько сам расчет за услугу был честным, этого мы уже не узнаем. Полученные деньги сотрудник положил в обувную коробку, накрыв сверху засаленной картонной крышкой.

Потные, липкие, они уже хотели уйти, но их не отпустили.

– Вейт, мистер, – быстрым движением индус, или кто бы он ни был по национальности, открывает один из журналов и показывает место, куда ставить подпись.

В пустой строке Жан-Луи поставил подпись и даже не спросил, что и зачем. Он хотел быстрее уйти из жаркого помещения в прохладный «Мерседес». Кондиционер, работающий на улице, предназначался не для них.

Зара с грустью посмотрела на почтовый ящик, куда упала открытка Жан-Луи, ей бы тоже хотелось кому-то отправить хоть что-нибудь из таких стран.

На выходе их ждал водитель, ни на метр не сдвинувшийся с места, чтобы не мешать прохожим. Ажиотаж на улице не стихал. В конце улицы, прямо на углу обшарпанного здания, стояла девочка лет 8–10, она посасывала большой палец, вся в лохмотьях. Зара краем глаза посмотрела на нее и остановилась, в эту секунду назойливые мухи тревожили ее покой. Девочка вытащила палец изо рта и размахнулась на воздух. Зара вспомнила себя на видеозаписи, когда Спартак заснял ее в свой день рождения, отмахивающуюся от мух во время танца. Эту запись они посмотрели спустя год после смерти брата. К этому моменту Элла Жораевна уже совсем морально поплохела.

– Ах, мой мальчик, тебя скоро не станет, а твоя сестра в игры с мухами играет, – она вытерла лицо платочком во время просмотра.

Отец посмотрел в наполнявшиеся слезами глаза дочери, уловил ее умоляющий взгляд и прижал палец к губам, чтобы Зара не отвечала матери. Она и не собиралась, такой смелости отроду не было у нее.

В отеле волонтеров ждали прохладные номера. В коридоре Жан-Луи еще раз попытался намекнуть Заре пойти к нему, но Зара даже не ответила и закатила глаза, покачав головой. Тот нервно рассмеялся и быстро скрылся за дверьми своего номера.

– Дурак, дурак, дурак, – ругал он себя, сидя на краю кровати, смотрел на уродливую плитку.

Привыкший пользоваться популярностью у славянских и восточноевропейских девушек, бедный мужчина не понимал, как подкатить к коллеге. Но проблема была не в ней, а в том, что он спал со всеми новыми волонтерами женского пола, даже если те были старше него. Ему казалось, что вот-вот Зару переведут, и шанс, как говорят похотливые мужчины, «поставить флажок» еще на одном регионе, упущен.

В такси до аэропорта им. Махарана Пратапа они долго ехали молча. Он был в повседневной одежде, Зара специально надела униформу. В конце концов, первым заговорил француз, начав издалека.

– Тебе понравилась наша прогулка?

– Понравилась, потом ты все испортил.

Это было слишком прямолинейно для европейца, но он успел привыкнуть к манерам Зары из-за ее постоянной отчужденности и молчаливого отказа. Он не ответил, хотел сначала подумать, но ему и слова бы не дали.

– Ты должен раз и навсегда понимать, – английский Зары становился увереннее, когда она говорила быстро. – Мы коллеги, тебе придется проявлять ко мне уважение и хватит намекать на секс. Ты мне не нравишься.

Не сделав значимой паузы, для верности она повторила еще раз:

– I don’t like you!

На повторной фразе Жан-Луи напрягся, водитель невольно посмотрел в зеркало заднего вида, и там они встретились глазами с отвергнутым парнем, и оба отвели взгляды, делая вид, что все в порядке.

Шестеро волонтеров ЮНИСЕФа сгруппировались, выходя из борта миссии ООН в Нью-Дели, и уселись в зале ожидания друг напротив друга, натянув медицинские маски на лица, делая вид, что вирусы их беспокоят не меньше, чем организаторам этих правил. Устать они от полета не успели, но предвкушали долгий полет до Африки. Остальные пассажиры, которые летели вместе с ними, расселись хаотично. Некоторые попрощались друг с другом. За спиной Зары уселись двое американцев, которые на планшете смотрели документальный фильм про Анатолия Букреева[1] и постоянно называли его «этот русский барс».

Разглядеть попутчиков удалось лучше, все волонтеры изучали их. Это оказались альпинисты, которые приехали готовиться к восхождению на «крышу мира» и каким-то невообразимым образом оказались на борту эвакуационного самолета ООН. В основном спортсмены и любители из США – ну, откуда еще. Кого бы полетел спасать за счет бюджета организации, если не граждан США. Аннабель и Хуссейн, не скрывая, обсуждали, кто на чей рейс попал. За кем точно прилетел «Боинг» – за альпинистами из Америки или за волонтерами ЮНИСЕФ?

Объявили вылет нужного рейса. Жан-Луи, Аннабель, Хуссейн, Родриго, Хорхе и Зара лениво начали собираться к выходу 22. Двое американцев, не ставя паузу видео, пошли за ними. Все стали звонить родным или отправлять видеосообщение, пока есть возможность, о предстоящем полете более 13 часов.

Зара достает свой старый, потрепанный жизнью телефон, который она даже не сняла с авиарежима, и пошла в конец очереди. Надеясь, что Жан-Луи не получится оставить рядом место для нее, плюс ей надо успеть подключиться к Wi‑Fi и набрать брату.

– Алло, я вылетаю из Дели, буду в Йоханнесбурге через 13 часов.

Костя все слышал, он просто не знал, что ответить сестре, и молчал в трубку. Зара повторила:

– Вылетаю из Дели, буду в Йоханнесбурге через 13 часов. Куда потом, ты узнал?

– Да, да, все решается, подробности скажу, когда приземлишься.

Ничего он не знал, Георгий Леонтьевич все еще не ответил, Костя просто знал – крестный не бросит. Он просто хочет наказать непослушную Зару, чтобы та пострадала за свое поведение. Да и честным надо быть – организовать вылет гражданского лица из Сирии в разгар карантина – задача из самых сложных, даже для генерал-полковника с боевым опытом и на хорошем счету. Самое главное – с какой стати?

Глава 6

Крестный

Георгий Леонтьевич слушал голос в трубке телефона в привычном состоянии, прикрыв глаза. Голос на той стороне рассказывал об эвакуационном рейсе с Ближнего Востока.

– Я так понимаю, вылет из вашей базы?

– Из Хмеймима.

– Ну, одно место найдется же? Посади на пол, лишь бы долетела, Александр Борисыч. – Георгий Леонтьевич в ожидании ответа даже открыл глаза.

– Место будет, посадим, посадим. Но кто, кто она?

Вопрос загнал Георгия Леонтьевича в тупик, он был зол на Зару и хотел сказать свою правду о ней, но мужественность и справедливость взяли верх:

– Она волонтер в благотворительном фонде от ООН, не запомнил название, хотя Костя говорил…

– ЮНИСЕФ? ЮНИСЕФ?

– Точно. И вот. – он покашлял. – Она была в Непале, застряла там, месяц ждала вылета, но мать, жена моего друга покойного, при смерти от рака. Надо, чтобы она вернулась до кончины.

Александру Борисовичу не был ни капли интересен жизненный путь Зары, он просто хотел узнать, не ждать ли от нее проблем. Есть ли темные стороны в ее эвакуации.

– Ну, одним словом, она много где побывала, если вдруг это имеет значение. Но вроде загранпаспорт новый. Но имей в виду…

– Да, понял, понял, главное, чтобы не была причастна к терроризму. Я подумал, не завербована ли она. Зачем иначе одинокая барышня в Сирии оказалась. Еще и эти блогеры со своими путешествиями в одиночку.

– Это единственный будет рейс? Может, еще будут, если не успеет из Йоханнесбурга добраться?

– Мы не гражданская авиакомпания…

Он не успел договорить:

– Понял, Александр Борисыч. Контакты передать можно будет? Ну…

– Можно, можно.

– Она дочь уважаемого человека, воевали вместе, мой ближайший друг… был. – Это тоже Александру Борисовичу было не важно, он отвечал только за организацию вылета на ИЛ-76.

– Уважаем, уважаем.

Георгий Леонтьевич горделиво приподнял нос за успешные переговоры. Вспомнил день крещения Кости и Зары.

Дочь и младшего сына Карапетовых покрестили в один день. Зара уже была в пятом классе, Костя двухлетний, уже начал говорить.

В армянской апостольской церкви на улице Бестужева в Адлере температура воздуха доходила до +35 градусов. Решение покрестить в августе было связано с тем, что осень – сезон свадеб, все выходные будут венчания. А в конце лета – самое время.

Георгий Леонтьевич во дворе храма взял на руки Зару:

– Ну, ничего себе ты длинная, Зарэтта, скоро как батя станешь, – привыкнув к весу, он добавил. – Да и как матья тоже станешь высоченная.

Его жена взяла на руки маленького Костю, чтобы сделать памятное фото на фоне открытой почти год назад церкви. В момент съемки зазвенела звонница, и мальчик напугался в руках крестной, Зара посмотрела в сторону колоколов, и от резкого движения чуть не выскользнула из рук только что вернувшегося с войны офицера, но ее удержали. Фото сохранили, Спартак особенно любил этот снимок, говорил – как живое фото. Старший сын был тоже крещен Георгием Леонтьевичем, но в Эчмиадзине[2], тогда это было особенно почетно.

Спустя несколько лет с этого дня, после рождения второго ребенка, от рака мозга умирает крестная детей Карапетовых, Георгий Леонтьевич был освобожден от всех забот, Элла и Гарик взяли все дела на себя. Он не может оборвать эту семейную связь, рука не поднимется бросить Зару и не выполнить последнюю просьбу Эллы Жораевны, несмотря на напряжение после смерти ее мужа и его ближайшего друга.

– Пусть доберется до базы, на базе спросит меня, покажет паспорт. Она будет в списке, а если не успеет, не успеет, то больше не смогу помочь, эвакуации с этой базы больше не будет, не будет. – Он помолчал пару секунд. – Узнаю точное время и дату, Георгий Леонтьевич, сообщу, сообщу.

– Буду должен

– Это мои координаты, мои координаты. Пусть пишет без всяких идентификаций – генерал или военный. Кто знает, куда она попадет еще и в чьи руках окажется телефон.

– Принял. Кладу трубку.

Глава 7

Волонтерство

Волонтер – это условное обозначение работников ЮНИСЕФа. Конечно, чтобы начать работать с зарплатой, нужно пройти путь, начиная со стажера, но в конечном счете ты работаешь на благотворительный фонд с зарплатой.

Из плюсов: ты несешь помощь детям, заразившимся смертельными болезнями, взрослыми сексуальными заболеваниями, обеспечиваешь их новейшими препаратами против вирусов. Ты – та сторона человечества, которая спасает людей от преступлений, совершенных руками той стороны человечества, что губит. Да, одна рука спасает, вторая рука…

Среди множества направлений ЮНИСЕФа, как медицинское сопровождение, есть также обучение детей из развивающихся стран. Образование в таких странах считается самым недооцененным приобретенным навыком. Однако по данным исследований последних десятилетий выяснилось, что лучшей контрацепцией для девочек, достигших репродуктивного возраста, является образование. Не вступая в половую связь с мужчинами, снижается вероятность распространения венерических заболеваний, рождения детей, которые вскоре станут бездомными. Исключениями в такой «контрацепции» остается насилие над детьми любого пола со стороны взрослых мужчин.

Не сказать, что жизнь волонтера исключает приключения или веселье. Одно из частых радостных событий – это визит кинозвезды из Голливуда. Например, частым гостем в более или менее безопасных странах является Орландо Блум, иногда Приянка Чопра. Например, Шакира посетила кампус организации в Гаити в 2015 году. Там же впервые увиделись Жан-Луи и Зара во время массовой вакцинации детей. Зара была помощником врача, Жан-Луи работал уже 2 года учителем начальных классов, который успешно функционирует при поддержке ЮНИСЕФа уже давно. Ему самому пришлось пройти путь от стажера до учителя, но, в отличие от новой коллеги, француз с первого дня работал только здесь и никуда не уезжал. Сложная система градации в карьере по-настоящему работающих специалистов организации не просто понять. Примерно так: интерн, волонтер объединенных наций (это те, которые работают на негосударственную организацию). Далее идет консультант – это уже квалифицированный сотрудник, у которого есть страховка и полностью оплачиваются перелеты и проживание, работающий по срочному контракту. Ну и так далее, несколько ступеней спустя, годы службы – ты станешь International Professional, до которой может дослужиться специалист с высшим образованием. Чего у Зары не было, точно так же, как и амбиций на карьеру. Она получала гроши (которые раскрывать нельзя), по сравнению с объемом работы, которую выполняла. Но с ростом курса доллара в рублях получалось достаточно много, в валюте, которой она не пользовалась.

Когда несколько лет подряд Зара в группе стажеров и волонтеров работала в Нигерии, вакцинируя детей, один из новеньких, который входил в ее команду обучающихся, настаивал на том, что она должна потребовать повышение зарплаты. Парень был из Беларуси, он бросил карьеру корпоративного юриста в топливной компании и полетел куда глаза глядят, типичная история стажеров и волонтеров. В какой-то момент теряешь смысл жизни и в поисках себя попадаешь в благотворительные службы.

– Перечисли работу, которую ты делаешь.

– Например?

– Ты встаешь раньше всех, готовишь инвентарь, пока все спят. На обеденном перерыве ты ешь на ногах и продолжаешь отпускать средства для гигиены. После рабочих часов ты остаешься и с нами наравне убираешь все или даже моешь детей. Хотя не обязана, ты помощник доктора.

– Да, я помощник, – не без гордости сказала Зара.

– Иди к бригадиру.

Бригадиром две русскоязычные называли руководителя (International Professional), через которого решались все вопросы.

Зара обещала, что пойдет, сделала вид, что идет, но, подойдя к ней, заговорила на нейтральные темы и вернулась к белорусу, обманув, что та отказала. Ей было легче наврать, чем просить о прибавке, потому что решила сама за бригадира, что повышение она не заслужила, и вообще зарплата фиксированная, не хочешь работать больше остальных – не работай.

Белорус заслуженно продвинулся вперед по карьере за последние пять лет и даже активно принимал участие в организации эвакуации их группы из Катманду. У него уже вид на жительство Мальты, гринкарта США.

Карьера Жан-Луи могла бы сложиться примерно так же, относись он серьезнее к работе, но он предпочитал крутить интрижки. Поэтому он остался учителем, и в зависимости от миссии могли назначить старшим, дальше он не двигался. И из всех стран присутствия ЮНИСЕФ в мире его отправляли в самые худшие, хотя, по правде, эта организация в хороших странах и не работает – такова ее миссия. Пожалуй, непальские горы были самыми привлекательными из всего, что он видел после жарких и влажных тропических или африканских стран. Международный чрезвычайный фонд помощи детям уже пять лет работает там. Он был приятно удивлен, увидев в списках Зару, у нее был большой опыт помощника врача-педиатра для африканских детей. Жан-Луи, который возглавлял группу учителей и помощников учителей, страшно был рад этому, и когда врачи после завершения миссии уехали, он продолжал работать, попросил оставить Зару до окончания учебного года, чтобы просветить высокогорных детей к чистоте и гигиене подольше. Такие вопросы не решались так легко и быстро, но контракт Зары подходил к концу, и пока ее не определили в новый регион присутствия благотворительной организации, ее оставили в Непале.

Это решение было фатальным, ибо так он обрек ее на карантин в этой холодной стране. Хотя какая разница, в какой стране ты заперт в четырех стенах, здесь, по крайней мере, не штрафовали за выход из дома.

Глава 8

Костя

Почему младшие дети – самые излюбленные? Потому что они ожидаемы и, может быть, даже запланированы. Не то что первый ребёнок, который рождается, потому что брак заключён – значит, надо рожать. Конечно, не найдётся матери или отца, которые скажут, что не любят старшего ребёнка или любят не так сильно. Всё-таки с этим ребёнком женщина и даже мужчина впервые испытывают родительские чувства, и слово «нелюбовь» не подходит. Возможно, сюда больше подходит понятие «младшему мы нужны больше» или «ты уже взрослый, сам разберёшься» – и так далее, разные вариации, подумайте о своём варианте.

Несмотря на то что Костя был тем самым излюбленным младшеньким, по воле случая он рос в семье, где семейные трагедии не давали наслаждаться этой любовью. Избалованным он не вырос, но и независимым от родителей тоже не стал.

Смерть брата он почти не помнил – лишь обрывками или из рассказов окружающих. Но хорошо помнил и до сих пор помнит разваливающийся брак родителей. Как те ругались из-за женщин отца, как мать проклинала всех вокруг. Костя помнит, как спешил на помощь, когда Элла била до посинения Зару. И самые яркие моменты – когда мать приходила ночевать к нему или забирала его к себе, потому что была обижена на мужа и не хотела делить с ним постель.

– Не становись как твой отец, ты должен уважать меня и делать всё, как я говорю. Смотри, во что он превратил наш дом.

Ему было девять, когда отец умер, это он помнит чётко и в деталях.

– Не пойдёшь на похороны, пусть дети его любовниц хоронят.

Костя уже догадывался, что у матери проблемы с нервами. Если бы хватило жизненного опыта и открытости взглядов, то понял бы, что ей нужна психологическая помощь.

На похороны он, конечно, пошёл – Зара бы не допустила иного расклада, за что и поплатилась. Мальчик помнит, как Элла дождалась их и набросилась на дочь с кулаками и криками. Но он не помнит, откуда у матери такая вражда к сестре, что такого могло произойти, чтобы они так ненавидели друг друга. Костя бросился защищать сестру и напоролся на материнский гнев.

– Ты, ты настроила моего сына против меня, посмотри, посмотри, как он меня бьёт. Он поднимает руку на мать. Ты, ты как твоя тётя, стерва нахальная.

Костя продолжал висеть на её левой руке, чтобы хоть немного затормозить мать.

Из всех планов и ожиданий от детей Гарика Геворговича Костя – единственный, кто оправдал бы их. Вот он уже оканчивает университет юрфака, как завещал отец Заре, и уже работает помощником прокурора, как пророчил отец Заре. Ещё пару лет – и сам вступит в должность в адлерской прокуратуре, как мечтал отец. Он жаждал, чтобы дети обзавелись связями в органах власти, и при возможности всегда напоминал:

– Только чтобы не шакалами росли. Чтобы на вас не показывали пальцем: «Смотрите, воры и взяточники». Служите честно, но и от благодарности не отказывайтесь. Делайте себе имя.

Излюбленный матерью сыночек с ног валит районных красавиц. Но как только в поле зрения матери появлялась хоть одна из них, Элла Жораевна начинала обработку сына.

У одной нос был длинный – не то что у Кости, идеальный, как у неё. У другой родители были в разводе, и мать одна растила единственную дочь – «ну, раз отец бросил семью, кого могла одна вырастить?». На замечание сына о том, что его мать с отцом жили как кошка с собакой, Элла разрывалась от злости.

– Да нас разлучили, ты разве не понимаешь? Его обманули и увели из семьи, – она поправила волосы. – Хотели увести, но всё равно не смогли, потому что он понимал: такую, как я, нигде не встретит.

Костя кивал с сомнением, он всё время подозревал, что мать говорит однобоко. Он же в тайне мечтал, чтобы родители развелись и жили по отдельности счастливо, чем вместе несчастливо. Но подозревал, что папа пропадёт без мамы, потому что Элла всегда упоминала одно и то же: «Да у твоего отца не было бы ничего, если бы не я. Это всё, – крутила пальцем вокруг, указывая на стены, – моя заслуга».

– Для детей лучше в разводе две счастливые родители, чем несчастные парой, – обмолвился он однажды своему дяде по отцу, когда на кладбище чистили могилы деда, бабушки, брата и отца.

– Нет, – резко отозвался старший дядя Семён. – Это стыдно в таком возрасте разводиться, да ещё и с троими, то есть двумя взрослыми детьми. Гарик бы не развёлся ни за что, он жалел твою маму и знал, какая у неё рана.

Костя, не оборачиваясь, продолжал рвать сорняки из-под металлического забора вокруг могилы.

– Но он изменял ей, даже в открытую.

– Ну, в открытую точно нет, такого не было. Так-то мужская измена – это ничто, это нормально, все изменяют; главное, что он с семьёй и обеспечивает всех, – дядя помялся, потому что знал: на военную зарплату семья Карапетовых жила не на широкую ногу. – Нормально содержал, ты разве в чём-то нуждался?

Костя промолчал, не хотел говорить что-то про отца, его образ был священным в памяти. Но его огорчил тот факт, что дядя не принял во внимание, что семья Карапетовых жила не только на зарплату Гарика, а ещё и с аренды квартиры, оставшейся от матери Эллы Жораевны, что существенно укрепляло их финансовое положение.

Пахло глиняной землёй сразу после того, как дядя вырвал большой сорняк из земли рядом с памятником на могиле тестя Гарика. Корни были настолько глубоки, что от приложенных усилий Семён свалился на обнажённый копчик. Из-за выпиравшего пуза его ремень не застёгивался на животе, и штаны сползали, когда тот садился на корточки. На этот раз спортивные брюки на плотной резинке также сползли и оголили волосатый зад.

– Ты избалованный, Костя, ты рос в шоколаде. Надеюсь, твоя мать учит тебя ценить деньги и зарабатывать их, – с лёгкой одышкой вымолвил и посмотрел на племянника Семён.

– Да, учит.

Наглая ложь. Элла только внушала тратить деньги до последней копейки их сбережений, боясь, что тогда отпадут любовницы мужа, потом что объявится Зара и попросит денег, а то и долю от дома, чего в армянских семьях в помине не было, – девочкам не доставалось ничего, кроме украшений, что давали при замужестве. Исключения всегда имеются: есть щедрые отцы, которые одаривают своих дочерей машинами, бизнесом, недвижимостью.

– Но я не согласен с тобой, измена – это ненормально. Разве ты не выбираешь себе женщину на всю жизнь?

– И что, спать с другими женщинами можно, если ты предан семье.

Костя не понимал всех противоречий: как измена может быть не изменой.

– А если тебя твоя жена изменит с кем-то? – не подумав, спросил он у дяди, и тот не заставил ждать своей реакции.

– Да что ты несешь? Эти твои современные взгляды тебя загубят, Костя.

Семён немного успокоился, посмотрел на надгробный камень с изображением брата в военной форме в полный рост через забор и продолжил:

– Это унижение для мужика, когда жена изменяет. То есть она его ни во что не ставит.

У Гарика Геворговича было двое братьев, он был средним. Все трое были разные, и ничего, кроме фамилии и генов, их не связывало.

Старший, Семён, был строгим консерватором и своих двоих сыновей таким растил. Ревнивый, жёсткий, ультратрадиционный настолько, насколько в наши времена среди всех армян не сыскать. Признавал только патриархат, а женщины были предметом быта. Костя не был близок с двоюродными братьями, особенно с младшим сыном Аликом, которому даже руки не подавал.

Младший брат Гарика, Алексан, младше на 12 лет, рос примерно в тех же условиях, но вырос прогрессивным. Он воспитывал своих детей открытыми, готовил к хорошим вузам. Его младшие две дочери были примерно ровесницы Кости, так что хорошее влияние от дяди перепадало и ему. Алексан слушал музыку, покупал современную технику, дружил с племянниками, а воли братьев ни во что не ставил и не ставит по сей день. Гарика осуждал за издевательства над чувствами Эллы, требовал прекратить и ставил ультиматумы. Но имеем, что имеем. Мужчины считают, что имеют принципы – и это главнее. Женщины становятся готовы подтираться этими принципами, если они наносят им вред. Почему чувства и достоинство мужчины ставят выше женских? Разве есть разница в унижении между предательством женщины и мужчины? Этот вопрос остаётся открытым.

Потом дядя Семён ещё привёл пару примеров о курении – ибо женщине не подобает курить, а мужчине можно; женщина не может иметь партнёров до брака, а мужчина может; и «вишенка на торте»:

– Разве ты можешь есть одно и то же каждый день? Всё равно надоедает, хочется новых ощущений и эм…

Он хотел сказать «эмоции», но племянник не дал закончить – он хорошо знал, о чём эта лекция.

– Чо, ты сравниваешь жену с едой?

– Ну да, какая разница, это одно и то же.

После их разговора Костя поговорил с младшим дядей, тот все абсурдные доводы опроверг. Потом они приступили к его любимой части – рассказу о Спартаке. Алексан в очередной раз вспоминал тот вечер, как Спартак включал ему диски, снимал на видеокамеру, радовался как в последний раз.

Глава 9

Встреча

Старший бортпроводник объявил о посадке в аэропорту столицы Южной Африки, городе Йоханнесбург, пожелал удачного путешествия и сообщил температуру за бортом. В списке пассажиров Зара опять оказалась рядом с Жан-Луи.

Сверху город показался ей густонаселенным и пыльным, но отвлекла стюардесса, напомнив надеть маску на лицо. Зара натянула свисшую с уха на подбородок маску, пристегнулась и с трепетом ждала, когда подключится к вай-фаю и позвонит брату, который должен сказать ей, куда дальше. Жан-Луи посмотрел на экран телефона, на заставке – циферблат с двумя часовыми поясами: время в Париже и в Катманду. Зара не без грусти наблюдала за этой опцией в телефонах коллег, ей незачем знать, какое время в Сочи сейчас, сама не звонила и не ждала звонка достаточно долго. Установить двойные часы – значит, держать связь с прошлым, ждать каких-то вестей и действий. Изредка писала двоюродная сестра Жанна, но казалось, чтобы узнать, в какой стране она, – и всё. Ибо уговоры в сообщениях вернуться домой и смотреть за матерью венчались тишиной в ответ до следующего сообщения. С братом – от повода до повода.

На выходе с «рукава» сразу же на экране – рекомендации видео о дезинфекции рук и поверхностей личных вещей. Анимированный бесполый человечек надевал на себя маску, опрыскивал руки из флакончика с надписью «антисептик» и стоял на расстоянии от впереди стоящего, демонстрируя правила поведения в людных местах.

Следом идущие Аннабель и Хуссейн обсуждали дальнейшую дорогу. Радриго, Хорхе и Жан-Луи шли молча. Жан-Луи то и дело оборачивался на Зару, каждый раз готовясь что-то сказать или спросить, но Зара, замечая поворот головы француза, тут же опускала глаза. Но он всё равно не собирался сдаваться, отстал от Радриго и Хорхе и сравнился с Зарой.

Они уже вошли в зону получения багажа, у Зары рюкзак был на спине, а Жан-Луи предстояло получить свой чемодан.

– Подожди, пока я получу чемодан, пожалуйста.

– Но мне надо идти.

– Не надо, не ври, я помню: у тебя нет билета отсюда, – не дав заполнить паузу отговорками, сразу добавил. – Поехали со мной.

– Я не могу, моя мама присмотри…

Жан-Луи, как и все, стоял у багажной ленты. Взяв под локоть Зару, притянул её поближе к себе, чтобы не упустить свой чемодан:

– Ты думаешь, я дурак и не знаю, что ты не общаешься с семьёй? – когда он говорит быстрее, его английский становится едва уловимым. – Пожалуйста, не ври. Тебе некуда идти, поехали со мной.

– У меня нет визы.

Жан-Луи промолчал, почесывая подбородок. Зара знает, что кроется за его мнимой задумчивостью: «Виза – это твоя проблема, девочка моя. Ты мне нравишься, но не настолько, чтобы заниматься твоими вопросами». Не сказать, что она огорчалась из-за отсутствия любезного предложения помочь с бумагами. Сама сможет всё оформить и получить визу почти любой страны, к тому же не будет никому ничего должна.

– Послушай, – с долгим мучительным выдохом сказала Зара. – Мне надо в Россию, да, я не общаюсь с матерью, но она при смерти и просит меня приехать, как ты думаешь, я могу отказать?

Манипулятивный вопрос остался без ответа, француз наклонил голову, на его смуглой и худой шее образовались кольца Венеры.

– Ты же знаешь, что мы скоро поедем в Азию ставить вакцины?

– Вакцины ещё не изобрели, Жан-Луи.

– Скоро изобретут, много разговоров о «Pfizer» и «Moderna».

– Российский, ты забыл, – немного подумав, пряча руки в карманы, она продолжила. – Я не знаю, поеду или нет, у меня контракт завершается…

– Продлят, с тобой продлят, я уже знаю.

– Я тебе отвечу, когда буду, – хотела уже сказать «дома», но передумала. – Когда буду в Сочи.

– Дай мне дополнительный номер телефона семьи или имейл, нет, нет, номер телефона семьи, ты можешь на имейл не ответить.

– Кто сейчас пользуется имейлом?

Записала в телефон Жан-Луи номер брата, который выучила наизусть, что для неё крайне редко – запоминать номера. Но у неё другой случай.

– Константин, брат Зары, – озвучил сам себя, печатая название контакта. – Может, адрес дома ещё напишешь?

Зара сама набрала в созданном контакте улицу Насыпная в Адлере, индекс, но номер дома сознательно не указала.

– Мне пора, мой брат ждёт звонка.

Зара решила попрощаться со всеми членами группы по отдельности. Несмотря на свою внешнюю холодность к Жан-Луи, она испытала безграничную тоску от одной мысли, что может больше не увидеть его. Не услышит его долгие рассказы, в которых часто теряла смысл. Он был сборником фактов, всё время что-то говорил: то про гитары, то про страну пребывания. Любит людей и ненавидит одиночество – вот какого Зара мнения о французе. Поддерживает призрачную связь с родителями, которые развелись, когда он был маленьким, она вообще много чего знает о нём, потому что Жанлу бесконечно о себе говорил, например, что его отец – военный на пенсии, живёт один и все деньги тратит на путешествия.

Жан-Луи отдалённо напоминает характерных персонажей Мишеля Уэльбека: тоже единственный сын, обязательно отдалён от семьи, имеет некое наследство; единственное отличие – у писателя герои неразговорчивые, депрессивные одиночки. Пожалуй, да, скучать по нему будет. Слава Богу, у неё есть его адрес, имейл и два телефонных номера (тот позаботился, чтобы Зара все его контакты записала), когда соскучится – сама его найдёт.

Они обнялись, его колючая щека поцарапала истощённую кожу её щеки. Заре показалось, что от него идёт запах крема для бритья, которым папа брился в гостиной перед «трико», потому что свет был лучше, а служба в армии не позволяла лишней щетины на лице. Она любила смотреть, как опасное и острое лезвие бритвы, к которой её под страхом смерти не разрешалось подходить, уверенно в нужном направлении ползёт вверх и вниз по щеке и шее. Конечно, этот запах Заре причудился, Жан-Луи ничем не пах.

Остальные ждали Зару на выходе. Каждому она уделила время, узнав, куда те поедут и чем будут заниматься, потому что учителя ЮНИСЕФа безоговорочно остались без работы в отличие от медицинской группы. Они сделали групповое фото, отправили в групповые чаты и пообещали ещё поработать на благо человечества.

Зара обошла выход и вошла в аэропорт, усевшись в зоне ожидания. Людей было очень мало, на сиденьях через одно обклеены жёлтой клейкой лентой, чтобы пассажиры не сидели близко друг к другу. Пахло чистотой, не так, как в прошлый её перелёт. О своём решении переждать в зале Зара пожалела, на улице была отличная погода и было время до темноты, но ей нужен был вай-фай, нужно срочно установить связь, такое приятное чувство, что от тебя ждут вестей. По громкоговорителю объявили следующий рейс, на табло обновились сведения о редких рейсах, ближайший полетит в Чикаго, и там в самом конце она замечает рейс в Амман; мысль о возможном перелёте до российской базы молнией промелькнула в голове. Она подняла глаза на часы над табло с рейсами: пять циферблатов в классических круглых часах показывали точное время в крупных городах. Йоханнесбург, Нью-Йорк, Париж, Москва, Пекин.

В Москве 16:15. В Йоханнесбурге 15:15. Время на её телефоне не обновилось, у неё по Катманду 19:01.

Контакт «Костя, мой брат, звонить ему» с первого раза не отвечает на звонок в мессенджер, Заре пишет сообщение о приземлении, чтобы уведомление на телефоне брата привлекло внимание. Так и произошло, он тут же перезвонил:

– Из нашей базы в Сирии вылетает эвакуационный рейс для граждан России. Всех кто застрял в тех краях привезут домой.

«Всё – это конец. Других вариантов больше нет, я лечу…» слово «дом» опять не было произнесено даже мысленно.

– Я пришлю тебе номер телефона Александра, напиши ему, когда доберёшься до Сирии. Номер запиши без звания или места работы. Доберись до них любыми способами, Зара, доезжай до Латакии автобусом, оттуда до Хмеймима. Вылет через три дня, 27го апреля, время пока не знаю. Но, это может тебе Александр скажет. Ну короче, узнаю и скажу тебе. Тебя никто не встретит, ты будешь одна, будь внимательной, только рейсовые автобусы, никаких такси. Купи сим-карту, чтобы в дороге не остаться без связи.

Он продолжал объяснять меры предосторожности сестре, которая побывала во всех злачных уголках мира, но сестра не перебивала, хотя была раздражена непривычной заботой о себе. Это всё было чуждо ей, она не давала тяжести мужчинам, которые предлагали помощь, не принимала уход за собой в дни редких вирусных заболеваний. Для неё это было диким чувством, и она считала себя некой обузой на чужой шее. Осознавая большой отрыв в связи с братом, Зара слушала и слушала, чтобы брату было спокойнее. Она не привыкла к заботе, он не привык к жизни без заботы о ком-то.

– Ты ему звони, когда доедешь до базы, или перед выездом, не названивай понапрасну. Человек занятой, с большими заботами. Если на звонок не ответит, значит, спроси на КПП, он тебя ждёт, знает, что будешь, крестный ему всё уже объяснил. Не забудь мне написать, как купишь билеты. А вот ещё, тебя нет в списках пассажиров, спроси его и покажи паспорт, ну, короче, ты поняла. – И брат перешёл на наставления о правилах безопасности.

Ещё долго-долго Костя читал лекции сестре о правилах поведения в арабских странах, с военными, сохранности документов, вежливости на погранслужбе. Зара уже в голове прокрутила, сколько всего придётся ей рассказать Косте, если она останется дома. Она уже шла к авиакассе, нащупывая в поясной сумке наличные.

На стойке Зара попробовала купить билет Стамбул–Россия, но в ближайшие дни – ни одного билета.

– Какие ближайшие рейсы до Дамаска или любого города Сирии? На одного человека, в одну сторону.

Кассир с европейской внешностью за пластиковым защитным экраном пощёлкала по клавиатуре, натянула медицинскую маску на рот и попросила Зару сделать того же, будто пластикового барьера микробам не помеха. Зара немедленно выполнила требование. Девушка с балканским акцентом ответила на беглом английском, соблюдая все правила формального общения:

– В 00:15 вылет до Аммана, это Иордания, из Аммана в тот же день в 12:05 вылет в Дамаск. Общее время в пути почти 13 часов, но это очень быстро.

Зара на калькуляторе пересчитала в долларах стоимость билетов, подумала минуту и с большим сомнением сняла рюкзак, и из заднего кармана сумки достала герметичный пакет с документами, она протянула паспорт через щель кассиру. Руки задрожали, ей казалось большой небылицей попасть в Сочи через Сирию, это похоже на ловушку, неужели мир в такой западне, что долететь до родного города так сложно. И что ей делать в этой Сирии, где только месяц назад утихла гражданская война, и то не до конца. Единственная мысль – отказаться от поездки во имя последней воли матери и на оставшиеся деньги полететь в Кипр, куда её тянуло больше всего из всех мест на свете.

– Оплата картой, мисс, – она достаёт из поясной сумки карту Кипрского банка, и через пару минут с её карты спишут $1048. Сообщение с остатком денег на карте – $608 – немедленно поступило как пуш-уведомление в телефоне.

Больше всего у Зары страх перед безделием, в комфортных условиях она легла бы спать, но в аэропорту южноафриканской столицы это сделать не удастся. Она встаёт с рюкзаком и, чтобы пройтись по уже знакомым уголкам, где ей уже довелось переждать часы перед вылетом в первый контракт волонтёрства. Интересно, круг замкнётся и станет ли этот перелёт последним для неё в волонтёрской карьере?

Несмотря на карантинные меры, аэропорт был умеренно загружен. Зара покаталась по ленточному эскалатору несколько раз, ей нравится представлять, что земля уходит из-под ног, ну или как она обгоняет планету, – одним словом, детские фантазии, которых не было у неё в детстве. Позже сделала обход по сувенирным лавкам и по магазинам, где она никогда ничего не купит, потому что таскать на себя или хранить возможности нет. Экскурсия по сувенирным лавкам – самое любимое занятие, потому что осмотреть страну пребывания не всегда есть возможность, а то и желание, но по сувенирам она бы узнала кое-что об этом месте, так сказать, лёгкий экскурс по достопримечательностям в миниатюре.

Осмотрев все лавки и перебрав все вешалки в дорогих магазинах, ничего не купив, на зло продавцам, Зара поднялась на второй этаж и осмотрела сверху вниз центральный круг зоны ожидания, потом на третий этаж. Посидев на полу у перил, она наблюдала за пассажирами и за сотрудниками аэропорта. Самым успокоительным оказалось смотреть за клинингом. Чернокожий мужчина за рулём моющей машинки метр за метром промывал пол, когда Зара заметила, что тот оставил немытый зазор между мокрыми полосками на полу. Нервы зашатались от этого вида, она уже хотела всё бросить и бежать к мойщику с криками-подсказками, но просто отвернулась, чтобы не видеть, она не вмешивается в чужие дела. Долго терпеть серую стену перед глазами она не смогла и обернулась обратно к сотруднику клининга, именно в ту секунду, когда тот повернул голову назад и заметил тот самый «сухой островок». И, о боги, он доехал до конца намеченного курса, развернулся на старый мокрый путь, от удовольствия Зара привстала, схватившись за плоские прутья.

– Плиз, гет ап, мисс, – хриплый мужской голос обратился к ней.

Зара обернулась от прикосновения чьей-то руки.

Мужчина ещё раз повторил: «Пожалуйста, вставайте», она встала, отряхнула старые широкие штаны, купленные когда-то в Стамбуле при очередном перелёте, когда задержали рейс в столицу Кении. Напоследок, отбросив взгляд на помытый внизу пол, она зорко заметила, что «сухого островка» больше не видно. Мойщик мирно работал дальше.

– Заруи, Заруи…

Как гром среди ясного дня – именно так бы описали русские классики то, что в конце света Зара услышала своё полное имя, по которому обращались к ней только представители пограничных служб и других официальных органов власти.

– А я тебя сразу же узнала, оттуда, – пухлые руки маленькой молодой женщины с очаровательными косыми глазами указали на второй ярус на противоположной стороне.

– Вера?

Чувства удивления, радости, грусти быстро сменяли друг друга в мыслях Зары, пока Вера ждала ответа. Чтобы продлить время раздумий, она подошла обнимать знакомого человека.

– Куда намылилась, ма-туш-ка? – по-панибратски приветствуя, Вера перешла к расспросам, она любит это делать.

– Жду вылета, – Зара ухватила знакомую за плечи и вглядывается в её лицо, будто убеждается, она ли. – Надеюсь, не…

Её перебило объявление на вылет в Бахрейн, воспользовавшись моментом, она решает не вдаваться в подробности.

– Новый вызов?

Зара не отвечает и удивлённо приподнимает плечи, изображая «ну а что ещё?». Тотальная секретность во всём когда-нибудь сыграет с ней злую шутку. Постоянная конспирология, анонимные аккаунты в соцсетях, скрытый номер, отсутствие аватарки в мессенджерах составляли о ней мнение как о параноике, ведь в действительности она никому не была нужна, за ней не следили, ею не интересовались, не искали и не вспоминали. Как было ранее сказано, ей писала только сестра и родной брат – изредка. Даже о своём приезде строго потребовала у Кости никому не говорить, но, как мы уже знаем, утаить такой секрет у Кости не получается, последняя воля матери важнее всего.

Двое пассажиров аэропорта О. Р. Тамбо уселись за крайний у прохода столик в кафе. Вера заказала себе кофе и мороженое, Зара воздержалась от заказа.

– У меня деньги на исходе, а впереди ещё обязательные траты, – и быстро сменила тему. – Так ты, Вера, откуда, куда?

– Я домой, Заруи, в Россию, – опять обратилась она по полному имени. – Думаю, навсегда, у меня любовь не случилась.

– А здесь что делаешь?

– Я живу здесь с 2018 года, после чемпионата мира по футболу я как переехала, так и не уезжала.

Спрашивать историю, как и почему Вера оказалась здесь, Зара уже не стала, догадалась – любовь случилась во время футбола в России, никак иначе. Что ещё спрашивать?

Вера и Зара поступили в один вуз Адлера, куда Вера переехала из Шахты. Через год, когда Зара убежала в Москву, Вера тоже уехала туда же, переводом в столичный вуз. Корейская девочка в мегаполисе сразу почувствовала себя как надо, она не замечала взгляды, никто ей не спрашивал: ты узбечка, японка или казашка. Одним словом, растворилась в толпе. Когда Вера встретилась между палатками фонда в Сариаканди с Зарой, онемели обе. К опытной на тот момент сотруднице ЮНИСЕФа закрепили волонтёра из России для адаптации. Это была Вера, глазам невозможно поверить:

– Я бесплатно поработала на футболе летом, познакомилась с ребятами, они меня подговорили заполнить анкету сюда, типа, бесплатно сначала, потом могут и в штат взять. Я и думаю, бесплатное жильё, перелёты в разные страны.

– Но ты же не могла не знать, что это будут страны третьего мира?

– Да, я знала, мне все говорили, я не знала, что настолько всё плохо, – Вера, стоя во вьетнамках с грязными ногами среди пыли, оглянулась на просторы Бангладеша.

Чернокожая официантка потребовала у Зары сделать заказ, иначе просто сидеть нельзя.

– Съешь моё мороженое, – она отодвинула металлический кубок с белым сгустком, посыпанным крошеным M&M, к Заре, та напряглась, сделала вид, что начинает есть.

Они подняли глаза на наглую официантку, та закатила глаза и ушла.

– Ты наглая, мы наглее тебя, – сказала вслед Вера.

Зара черпнула ложкой мороженое и, как ребёнка, начала Веру кормить, они расхохотались от абсурдности положения, в котором оказались. Почерпнув очередную ложку десерта, нашлась жирная и мёртвая муха. Вера приоткрыла рот, замерла вместе с Зарой от такого зрелища. Она завелась как Bugatti Veyron, её заправили высококачественным бензином, повернули ключ, и сейчас она разгонится на скорости 100 км/ч за 2,5 секунды – так и случилось.

Кафе они покинули красные от злости, не оплатив счёт, официантка провожала их безразличным взглядом.

Глава 10

Враг

Если бы Спартак был жив, такого бы не случилось. А если и допустить такую возможность, старший из детей Карапетовых стёр бы с лица земли обидчика сестры. Это для окружающих он был недорослым карликом с большой головой, для сестры он всегда был **и остаётся** добрым великаном, даже когда Зара догнала брата в росте в свои 12 лет, а ему было 17. Вместе планировали будущее, даже не зная толком, что такое планы, мечтали всегда быть рядом и не расставаться. Он был её наставником, другом, не просто братом, а самым любимым человеком в мире. Зара же была для Спартака отдушиной, чем старше он становился, тем сильнее привязывался. Он носил её на шее, играл с ней в ослика, поднимал на турник, чтобы с самого детства тянулся позвоночник. Спартак боялся, что сестра не вырастет как он. Боялся упустить важные годы, как упустили с его взрослением, полагая, что мальчики растут позже. Бесконечно радовался новым сантиметрам на наличнике входной двери. К её 10 годам стало понятно: у Зары нет никаких отклонений, она, как мама с папой, будет высокой. Он извлекал от этого пользу и научил сестру стоять на его руках. Долгие часы на турнике хорошо укрепили его туловище, он мог ходить на руках, отжиматься, тянуться по 50 раз – чего там, сестру двенадцатилетнюю поднять. Первые попытки удержать сестру на руках стоя были у лестницы в коридоре. Она даже не боялась, Спартак приподнял как циркач, Зара ухватилась за перила, и медленно научились держать баланс. Потом – смена лампочки в люстре под сопровождение маминых криков, позже присоединился дядя Алексан и подстраховывал племянницу.

В последнюю свою осень, когда настал сезон граната, он на счёт три поднимал Зару на руках до верхушки, чтобы сестра собрала самые спелые плоды. Гранатовое дерево колючее, хрупкие ветки не созданы для лазания по ним. Парочка «циркачей» выполняли свои трюки, а на земле лежала деревянная стремянка, и в конце концов Зара не удержалась и свалилась, расцарапав лицо и сломав пару веток, отец смеялся, мать кричала от испуга, что на лице девочки останутся шрамы.

Гранаты во влажном климате плохо растут. Скудные южные гранаты, которые посадил отец Эллы Жора, сразу после смерти Спартака Гарик срубил. Знаете, как в книге Халеда Хусейни «И эхо летит по горам», там тоже отец рубит большое дерево, после того как продаёт дочку богатой семье, потому что на этом дереве висели качели для нее.

Это сейчас вывели разнообразные сорта гранатов для разных климатов. В век, когда Жора посадил эти деревья, они были предусмотрены для сухого армянского климата. А на прибрежной зоне для этого вида влага круглый год не давала плодам той сочности, что полагалась. И ещё один минус – это тень. Вокруг построили квартирные комплексы, а где-то вторые и третьи этажи подняли на частных домах, одним словом, гранат спел только на верхушках дерева.

На вторую годовщину смерти Спартака планировалось членами семьи поехать на кладбище «Гребешка», где помимо сына Карапетовых были похоронены отец Гарика, ещё родители Эллы. Братья Гарика Геворговича – Семён и Алексан – со своими семьями. Все собрались в доме среднего брата на своих машинах, взяли венки, водку, живые цветы для посадки. Июнь был жарким, откладывать не хотелось, была не только годовщина сына, но и его день рождения.

Шестилетний Костя и Зара четырнадцати лет стояли у ворот, держась за руки, ожидая, когда мама их разместит в машине. Среди всей суеты Элла Жораевна долго собиралась, будто ноги не несут. Обернувшись, когда всё уже было готово, она видит младшего, который одной рукой держался за сестру, а другой размазал по лицу кровь, что текла из носа.

– На солнце передержали, от давления кровь пошла, не страшно, – осмотрев Костю, жена Алексана успокоила Эллу. – Но с собой не возьмём, пусть полежит в прохладе и на улицу не выходит.

Мальчик не расстроился, он не особо понимал этого мероприятия, хотя помнил брата, но Зара расстроилась сразу, её не возьмут с собой ни за что.

– Зара, ты остаёшься с братом, – ожидаемо сказала мать.

У Эллы уже были переполнены глаза слезами, её руки тряслись, голос бы точно оборвался, Зара спорить не стала и посмотрела на отца, стоящего у двери:

– Мы с тобой завтра поедем, дочь.

Уложив брата, Зара спустилась к коробке с музыкальными дисками и кассетами Спартака. Сможет ли она когда-нибудь принять его смерть и смириться с его решением? Два года назад она не представляла своё будущее без присутствия старшего брата, а сегодня не представляет будущее вообще. Они гуляли по Адлеру и выбирали место, где откроют точку с музыкальными дисками.

– Может, пойти к директору почты и купить угол? Ты видел, сколько там людей бывает? – Зара вносила свои предложения для будущего совместного бизнеса.

– Да там включать музыку не разрешат. Может, на рынке, где вещи продают? – Спартак имитировал громкие басы из колонок. – Дыц, дыц, дыц, – размахивал кулаками от груди. Громкая музыка была и, наверно, остаётся в культуре жителей Сочи.

Идея с торговой точкой на рынке могла быть отличной, потому что спустя год там уже открыли палатку с кассетами и включали колонки на всю мощность. Это было точкой притяжения молодых. Спартак и Зара были слишком малы для бизнеса, а время их не ждало.

– За дисками будущее, кассеты умрут, – говорил он, крутя на указательном пальце пиратский CD-диск с альбомом Дэвида Боуи ‘hours…’.

– Нет же, ни у всех есть музыкальные центры или CD-плееры, как же будут слушать твои диски?

– Ты маленькая, не понимаешь, прогресс не остановить, когда-то так говорили за виниловые пластинки, а сейчас что? Ничто! – расправил руки Спартак, искривив рот.

– Нет, это ты ничего не понимаешь.

– Я буду продавать только диски.

– Дискотечные, давай дискотечные.

– Нет, нет, исключено. Всё, что доставляет радость, – это временно, постоянное – это то, под что грустят.

Зара собирала разложенные на ковре кассеты и диски.

– Это как?

– Ну, когда от грусти живот сводит, послушав песню или просто музыку, – он тяжело опустил руки на пол, нащупывая ворсинки дорогого ковра из Дагестана.

– Это потому, что ты влюблён в Изауру, – ляпнула сестра и сразу поняла, что сказала мысли вслух.

Она посмотрела исподлобья на брата, тот, выдыхая, согласился, слегка покачав подбородком.

– Рабыня Изаура[3].

По имени можно и догадаться, в честь кого девочку назвали, более того, она ещё и была похожа на героиню из сериала «Рабыня Изаура». До самого последнего дня Спартак ходил к её дому с плеером и в наушниках, чтобы хотя бы издалека посмотреть на неё. Но этому союзу не суждено было случиться по многим причинам.

Со смертью Спартака Зара возненавидела эту девушку. К несчастью для Изауры, они учились и в одной школе, а потом и в один вуз поступили. Слава Богу, семья девочки эмигрировала в Кипр.

Пробежав по коллекции дисков и кассет брата, Зара решила включить ту самую видеозапись с его последнего дня рождения прямо в видеокамере. Она убрала ящик с музыкальными дисками и кассетами с песнями, бросила взгляд на сервант, где по алфавиту сложены видео, записанные Спартаком. Вытащила видеокамеру из-под телевизорной тумбы и, не успев докрутить до нужной записи, оборачивается на открывающуюся входную дверь, чтобы посмотреть, кто вошёл. Из коридора появляется старший брат, младший сын дяди Семёна. Он заглянул в гостиную, потом на кухню, из кухни в туалетную комнату. Зара уже вернулась к просмотру, увидев знакомое лицо. Коренастый, как и его мать, смуглый, с выпуклыми глазами, с бритой головой, и белая кожа на черепе походила на натянутую плавательную шапку. Он приехал в отпуск из армии, куда призвали полгода назад, и не снимал безрукавную тельняшку с себя.

Алик недвижно сидел на диване, наблюдая за ссутулившейся спиной двоюродной сестры. Девочка устроилась перед телевизором на полу, и её лицо отражалось на экране новенького «панасоника». На ней – чёрные спортивки с белыми полосками, которые купила невестка, жена дяди Алексана из Краснодара, когда ехала затариваться на «Вишняки» к школе детям. А белая футболка досталась после мероприятия, посвящённого памяти жертвам геноцида армян этой весной, она была одним из тех, кто держал портреты предков, умерших там, с нагрудной вышивкой «Цицернакаберд»[4].

Пару раз Зара оборачивается от пристального взгляда на себя. У него была неприятная особенность — все время брать сестёр на руки под предлогом игры, но ни Заре, ни дочерям Алексана это не доставляло радости. Для них было сущим кошмаром семейная поездка на речку, и чтобы уместиться всем в машины, Алик забирался первым и требовал девочек к себе на колени : «Ты сядь спокойно, нормально сядь, мне удобно. Ну что ты зажалась в угол?»

— Ты не поехал на кладбище или уже вернулся? — спрашивает Зара двоюродного брата.

— Я не поехал, — он встает с места и подходит к Заре, не по-братски обнимая её со спины, прижавшись всем телом, хватает руками её растущие и пока ещё болящие груди. Уронив камеру, она тщетно пытается вырваться.

— Да ты чего, испугалась? Я же играюсь, — длинными ногами обхватывает её бедра, склоняя её на пол.

Пусть и в половых отношениях Зара не эксперт, но она в том возрасте, когда понимает — могут пахом к ней прижиматься или нет. Каждая девочка знает, что в таких «играх» лучше лицом в пол не попасться, иначе не вырваться. Она всеми силами хочет развернуться лицом к брату, чтобы тот не скрутил руки за спину и не прижал к полу, но куда ей сражаться против сформировавшегося мужика.

— Отпусти, — голос едва вырывается из неё.

Дома никого нет, Костя не должен видеть, эти разборки — во всём виновата будет она сама.

Алик быстро понимает попытку девочки увернуться, без особых усилий он, отшучиваясь, опускает её на пол и быстро переворачивает, но не удерживает вспотевшие, скользкие руки жертвы.

Вырвав руки вперёд, Зара прижимается к полу, загнав себя в тупик. Алик перехватывает тонкие запястья спереди одной своей рукой, удерживая, а второй рукой цепко обводит её по диагонали от шеи так, что та прижата к полу со «связанными» руками.

— Хватит, я всё папе расскажу, мне больно, отпусти.

Он и не собирается отпускать, почувствовав, что вот-вот всё это возбудит его.

— Не расскажешь, он тебе и не поверит, мы просто играем, это такая игра, ты должна вырваться. Ну, попробуй.

Он повторяет «ну, попробуй», и каждым поворотом трётся своим вялым пахом об спортивные брюки Зары. Страх быть пойманным совсем не влияет на эрогенные зоны, он от злости зубами цепляется за костлявые плечи, слюнями замочив майку девочки, начинает присасывать ткань, как маленький ребёнок с режущимися зубами.

— Отпусти, — она уже плачет. Каким-то образом ей удаётся вырвать правую руку, она хватается за ковёр, чтобы вытянуть себя из-под него, но ковёр сам тянется к ней. Она начинает бить рукой об пол от отчаяния, поднимая пыль с ковра.

В обычные, мирные и беззаботные дни ты лицом на ковёр не ляжешь, но в такие моменты тебе кажется, что можешь даже съесть этот ковёр со всей грязью, что там есть, лишь бы всё кончилось. На языке Зары — ворсинки дагестанского ковра и осевшая пыль с адлерских дорог.

— Костя, помоги, — отчаявшись, Зара зовёт брата.

— Я здесь.

Алик оборачивается на шестилетнего пацана, который в недоумении пытается понять — это игра или нет. Позже, конечно, он поймёт, но сейчас всё смутно.

— Костян, мы играем, не переживай. Иди, и с тобой схватимся в бой, — он ослабляет хватку, Зара начинает выползать из-под его туши.

— Не надо с ним играть, Костя, пошли наверх, — она вытирает вытекшие сопли вокруг рта. Растрёпанные волосы прилипли к потному лицу, из покрасневших глаз льются слёзы.

— Ты что, не хочешь со мной сражаться, мелкий? Пошли, — он подзывает растерянного мальчика, но Костю уже хватает сестра и уносит из комнаты наверх.

По какой причине жертвы насилия или домогательств не сообщают близким о пережитом? Стыд, страх быть непонятым, страх мести, страх отвержения, страх, что близкие рассорятся, расстроятся. В случае с Зарой — комплекс всего и больше всего, что дядя расстроится, узнав, из этой мысли вытекает представление, а как ей об этом рассказать и кому. «Маме? А не скажет ли мама, что я придумала? Если поверит, то разругается со всеми. Да и расскажет обо всём, и все узнают, что меня касались этим самым, да ещё и брат. Может, он был вне себя, и я ему сломаю жизнь. Я во всём виновата, надо было выходить из комнаты, когда он пришёл».

Так, плавно, чувство жертвенности переходит в чувство вины. Годы спустя Зара придёт к тому, что брат — извращенец и она ни в чём не виновата, но говорить о происходящем она уже не станет, как будто это никому и не надо, маме стало плохо, папа умер, дядя старается им помогать, можно и с собой в могилу унести эту тайну. Мальчикам она и так не нравится, если закатить скандал — то совсем крест на её жизни. Когда с Костей оставались наедине, она старалась говорить много и не давать ему очереди, чтобы тот не задавал вопрос, Костя же почти забыл увиденное, пока спустя полтора года Алик не вернулся из армии, куда его по связям пристроили в пограничные войска на границе с Абхазией в селе Весёлое Адлерского района. Это значило, что он мог каждые выходные приезжать домой, приезжал, но в дом дяди Гарика не заходил ни разу.

К этому дню Косте уже было 8 лет, недостаточно взрослый, чтобы всё понимать, но и недостаточно маленький, чтобы позабыть, для него это была драка сестры с двоюродным братом. Но всё поменялось через несколько лет, когда мальчик стал взрослеть, а увиденное всё время возвращалось перед глазами. Быть свидетелем преступления, совершённого по отношению к единственной сестре старшим двоюродным братом, катастрофически тяжело. «А вдруг я ошибаюсь, может, Зара сама виновата, мама расстроится, ей и так плохо. Позор с сестры не смыть, может, он изнасиловал её, а я не помню, тогда что?».

Так и ушла страшная тайна восвояси между жертвой, насильником и свидетелем. Да, пусть и Костя не заговорил об увиденном, но и не проглотил происходящее. Будучи самым младшим в семействе, Косте можно большее, чем всем остальным детям братьев Карапетовых. Набравшись опыта и авторитета, возмужав, уже после смерти отца и отъезда сестры, он не упускал возможности намекнуть Алику, что он всё помнит. Каждый раз, когда заходил разговор о женитьбе младшего сына Семёна, когда напоминали ему, что уже пора жениться, Костя вставлял свои грязные пять копеек:

— Да он же взрослых девушек не любит, ему же маленькие девочки нужны, — говорил он с насмешкой, не сводя с брата глаз и обязательно чтобы все слышали.

Дядя Семён не понимал, полагая, что Костя имеет в виду девушек помоложе, например, 18 или 17 лет для 32-летнего Алика.

— Нет, ну школьницы нам не нужны, хотя молодую можно воспитать и под себя вырастить, чтобы не успела нахвататься ерунды.

— Ой, сейчас все после школы учиться идут, Симон, пусть будет с образованием и порядочная, и что, что ей не 18. Алик джан, присмотрись к выпускницам университетов, — добавляла мать Алика.

Алик же всегда замирал на этом моменте, чтобы не показать свой страх, и предпочитал отмахиваться и выходить, как будто ему надоели разговоры о женитьбе.

Когда Костя понял, что его уколы Алика не понимают дядя и невестка, он перешёл на другой уровень сразу после начала работы в прокуратуре. Он иногда ходил по вечерам к ним домой смотреть фильмы в девять вечера по телевизору, и при виде маленьких девочек показывал пальцем и говорил:

— Смотри, смотри, Алик, прямо такие, каких ты любишь, — порой это были 4-летние, 7-летние дети, но он знал, о чём говорит. — Правда, по закону тебе грозит арест за такое, ну зато ты таких любишь.

Дядя с невесткой напряжённо смотрели и «цокали» языками, намекая, что это не смешно.

— Ну, ты тоже не перебарщивай, Кость, возраст согласия — 16 лет, — почесывая пузо, допивал предсонный кофе Семён.

Конечно, такие поступки являются детскими чертами, взрослые люди предпочитают говорить откровенно, но Костя и был ребёнком в душе, несмотря на свалившиеся тяжести на его долю. Он не мог говорить по-взрослому, не мог таить в себе, не мог, потому что прошло много времени. Если бы они с сестрой не умолчали тогда, многое могло бы быть иначе. И к сегодняшнему дню всё всеми забыто, теперь ничего не забыто, только ими двумя. Костя часто задумывался, не это ли домогательство стало истинной причиной побега сестры? Может, Зара сказала матери, а та проигнорировала?

— Вчера мне одноклассница рассказала историю, — не желая упустить возможность высказаться, Костя начинает рассказ. — Её двоюродный брат в Армении собрался жениться, выбрали девочку из их села, сосватали. Женили, привезли невесту, и утром после брачной ночи свекровь, то есть тётя моей одноклассницы, как в средневековье пошла проверять простыни своей невестки. Оказалось, она не целомудренна, — демонстративно делая замену слове «девственница», Костя смотрит на дядю.

— Почему как в средневековье? Что поменялось с тех пор, разве жёны не должны быть нетронутыми? Или хочешь сказать, что ты готов привести в дом гулящую?

Костя не отвечает на вопрос дяди.

— Ты чё, дядь, подожди, не об этом рассказ, — все, кроме Алика, смотрят на рассказчика. — Устроили скандал, вернули молодую жену в отцовский дом с позором, забрали всё золото, что дарили. В той семье начались разборки, чё мол, как такое могло быть, кто он, а оказалось, что сын семейства, родной брат молодой невесты, изнасиловал её в сарае, она всё это рассказала матери только спустя годы, когда всё всплыло не по её воле.

— Тут что-то нечистое, не может быть, она его соблазнила.

— Симон, ты что, дикарь? Он сестру изнасиловал. Нам даже жениться по седьмое колено запрещено, а он сестру изнасиловал. В городах такого бы не было. — Не давая очереди возразить, быстро затараторила хозяйка дома.

— Я не верю, все братья знают, что сёстры неприкасаемы, — Семён, сделав последний глоток, передаёт чашку кофе с блюдцем жене, указывая на дверь, ведущую на кухню.

— Разве все знают? — спросил Костя.

— Костя джан, ты ничего не путаешь? Это точно у армян, может, турки[5] были или цыгане? — постепенно повышая голос, чтобы её вопрос был услышан, невестка, выходя из комнаты, положила посуду на стол и быстро вернулась.

— Да, это из первых уст история.

— Что с насильником стало?

— Он был изгнан из семьи с позором, уехал в Россию, теперь где-то поживает, вроде никто не общается с ним. Это же давно было, не сейчас же, лет двадцать прошло.

— Так это не сейчас? Я ещё думаю, разве свекрови ещё ходят в спальню к новобрачным. Я не ходила, Костя джан, к старшему, упаси боже, я своим мальчикам доверяю, если бы что-то было не то, они бы сразу поняли и не принесли бы таких в дом.

Костя поражался взглядом семьи старшего дяди, он не мог понять: это по их вине Алик стал насильником и педофилом или он родился таким? Были ли у него другие жертвы, мог ли такое же провернуть с дочкой дяди Алексана? Но завести разговор с Жанной не смог, подумав, что та бы не умолчала, потому что всегда хамила и грубила Алику, будь такое с ней – она бы точно рассказала своей матери или отцу. К тому же семья Алексана холодно общалась с семьей старшего брата, они больше были вхожи к ним – и из-за возраста детей, что совпадало с его и с Зарой, и во взглядах. И в итоге – еще одно молчание внутрь, чтобы всем было хорошо. Его обида на сбежавшую в сложный момент из семьи сестру не означала, что он ее не жалеет, и вновь подумывал, что Зара убежала не из-за матери, а от вида Алика. А сегодня он в спешке пытается вернуть ее в дом к матери, понимая, что придется и со своим врагом встретиться. Врагом он считал двоюродного брата – врагом своей сестры.

Алик же себя виноватым не чувствовал, если бы сестра тогда не сопротивлялась – может, у него все бы вышло. Попытки еще к кому-то насильно пристроиться сзади у него больше не было. Не от благородных целей, а потому что мужская сила его так и не посетила. Даже в публичных домах в саунах Адлера не приносили плодов. Он просто не может удовлетворить ни себя, ни женщину, любое, даже мимолетное представление о том, что жениться, брачная ночь, отсутствие крови на простыни, потому что он не смог, – сводили его с ума. Намеки Кости не давали спать, он постоянно думал о самоубийстве, но зрелище Эллы после похорон Спартака не давало ему пойти на это, он жалел мать и допускал отъезд из города, однако не хватало силы воли, потому что дома у него были все блага. Оставалось только мечтать о Заре, фантазировать ее в своих объятиях, представлять, как она его любит и как они сбегают в другую страну, чтобы никто их не осуждал. Думал и представлял, как она возвращается, признается, что очень скучала по нему, и не готова позориться сбегая с братом, и он берет на себя весь удар, объяснив, что ничего важнее их любви нет. Такие мысли посещали извращенца. Возможно, Костя и был прав, не сказав ничего, ибо Алика бы ожидала смерть от рук семьи, где такие преступления не прощаются.

Глава 11

Встреча

Эта глава, возможно, не понравится мужской половине читающей аудитории, однако я попрошу задержаться и вникнуть в суть диалога. Возможно, у вас уже есть или, возможно, у вас будут дочери, которые могут оказаться в положении, заставляющем совершать отчаянные поступки с сомнительными иностранцами.