Кайден
Тень на границе

Глава 1. Белый шум

«Отчёт по агенту Кайлу Вэйту (шифр „Резонанс“). Рекомендация: отстранить от полевой работы. „Эхо“ стабилизировать не удаётся. В последнем инциденте субъект непроизвольно ретранслировал травматические воспоминания свидетеля, вызвав у того острый психоз. Риск ментальной контаминации признан неприемлемым. Агент настаивает на продолжении службы.– Выписка из заключения психотехнического комитета РУА, 10.2185»

Станция «Арго» не спала. Она дремала – тяжёлым, механическим сном, полным скрипов, гула вентиляции и мерцания тусклых синих ламп в пустых коридорах. Это был сон на грани реальности, и Кайл Вэйт давно перестал его замечать.

Его каюта – вернее, помещение, обозначенное в файлах как «жилой отсек агента “Резонанс”» – была лишена всего лишнего. Стол, койка, терминал, шкаф для скафандра. Ни фотографий, ни безделушек. Личные вещи были источником эха. Слишком сильного, слишком близкого. Здесь же царила тишина. Вернее, её видимость – та обманчивая пустота, за которой всегда прятались отголоски чужих переживаний.

Кайл сидел перед терминалом, уставившись в строки отчёта о пропавшем курьере. Мужчина, доставлявший образцы с биолаборатории на сектор 7, исчез три дня назад. Последний сигнал с его omni-тула – универсального инструмента-коммуникатора на запястье – зафиксирован в техническом коридоре C‑12. Никакой борьбы, никаких сообщений. Просто пропал.

«Рутина», – подумал Кайл, нажимая кнопку подтверждения выхода на объект. Такие задачи были щитом. Пока он выполнял простые, механические задания, «Эхо» оставалось на задворках сознания – беспокойным, но смирившимся зверем. Кайл не был телепатом. Он не читал мысли. Его повреждённый, перестроенный мозг улавливал другое: следы. Самые сильные эмоции – ужас, боль, ярость – впитывались в окружающие материалы, как радиация в свинец, а его сознание, как плохо откалиброванный приёмник, превращало их в яркие, сюрреальные образы. Это было не знание, а контузия души, полученная от незнакомцев. И каждый такой «эпизод» (как называли это в РУА) оставлял в нём микроскопическую трещину, через которую чужая боль могла просочиться в его собственное «я».

Технический коридор C‑12 оказался именно таким, каким и должен был быть: узким, заставленным сервисными ящиками, пропахшим озоном и пылью. Свет мигал, будто сердце, бьющееся в аритмии. Кайл включил налобный фонарь на шлеме лёгкого скафандра. Жёлтый луч выхватывал из темноты серые панели, кабельные жгуты, предупреждающие знаки. Ничего не было – ни следа, ни намёка на то, что здесь произошло.

Он медленно прошёл по коридору, сканируя пол и стены визором. Сенсоры не показывали ничего, кроме фоновой радиации и следовой органики – обычный человеческий пот, частички кожи. Но где‑то на периферии сознания уже нарастало знакомое ощущение – тонкий, как игла, укол в висках. Предвестник.

Он замер, попытавшись мысленно отодвинуть надвигающуюся волну. «Не сейчас. Не здесь.» – произнёс он, будто моля о пощаде. Но воля уже скользила по краю пропасти, а «Эхо» тянуло его вниз, в бездну чужих переживаний.

Его рука, казалось, против воли, потянулась к стене у третьего сервисного люка. Там, почти невидимая в полумраке, была брызга. Коричневая, засохшая и совсем небольшая, как капля застывшего времени.. Палец в перчатке коснулся её и мир взорвался молчанием.

Сначала – ослепляющая белизна. Не свет, а отсутствие всего, кроме режущей, стерильной пустоты. Затем – каскад образов, наслоённых друг на друга, как разбитые зеркала. Коридор станции «Арго» искажался, стены текли, словно расплавленный воск. Вспышка: металлический скрежет, будто кто‑то рвёт обшивку изнутри. В отражении полированной панели – широко раскрытые глаза, с расширенными до предела зрачками. Не его глаза – чужие.

Странный запах ударил в ноздри – резкий, химический, с приторной сладостью. Элериум. Страх. Кровь. Звук, которого не должно быть: шёпот, будто тысячи голосов произносят одно и то же слово, но оно тонет в белом шуме. Он проникал в кости, в мозг, в самое ядро его существа, превращая мысли в хаотичные обрывки. А потом – голос. «Не смотри!». Это была Лина, но не её обычный голос – не тёплый, насмешливый, не тот, что он помнил по детским воспоминаниям. Этот голос был вывернут: тонкий, надтреснутый, будто произносился сквозь слёзы или сквозь слой льда. В нём не было предупреждения – только боль, такая всеобъемлющая, что она пронзила его, как ледяной клинок. Боль, смешанная с чем‑то ещё… с виной? С отчаянием? И почему она здесь? Почему сейчас?

Мысли метались, как птицы в запертой клетке. Это воспоминание? Видение? Или то, что ещё не случилось? Он пытался ухватиться за логику, за привычные опоры, но реальность ускользала, растворяясь в хаосе образов.

Видение менялось. Коридор «Арго» растворялся, уступая место другому пространству. Теперь он видел корабль – незнакомый, но от этого ещё более пугающий. Пол усыпан обломками: разбитые панели, скрученные провода, словно совсем недавно произошел взрыв. Свет – синий, мерцающий, аварийный – пульсировал в такт ударам его сердца. Вдали, в конце коридора, стояла фигура. Неподвижная. Шлем с треснувшим визором. Что‑то знакомое в её позе, в том, как она ждёт.

И следом – белый шум. И снова ощущение будто мозг проткнули раскалённой спицей. Он чувствовал, как его сознание растягивается, как резина, готовая лопнуть. Виски пульсировали. В глазах – вспышки, как от короткого замыкания. Каждая клеточка тела кричала от напряжения, будто его разум пытались вывернуть наизнанку.

Кайл отшатнулся, ударяясь спиной о стену. Дыхание стало рваным, поверхностным, будто он захлёбывался воздухом. Сердце билось так, что казалось, рёбра сейчас треснут. Пот стекал по лбу, смешиваясь с испариной внутри шлема. Он пытался сосредоточиться, ухватиться за реальность, но мир вокруг оставался чужим, искажённым. Это не просто эхо. Это… вторжение.

Он ощущал холод металла под пальцами, слышал гул вентиляции, но тот звучал чуждо, как будто из другого мира. Пытался выровнять дыхание, но каждый вдох отдавался в голове новым всплеском боли. Голос Лины всё ещё звучал в его сознании – не словами, а эмоцией: отчаяние, смешанное с чем‑то неуловимым, что резало глубже любого ножа.

«Она знала, что это случится? Она пыталась меня остановить?»

Мысли кружились в безумном хороводе. Почему именно сейчас? Почему после двух месяцев молчания? Это видение – прошлое? Настоящее? Или то, что ещё не случилось? Что за корабль? Почему он кажется знакомым? Каждый вопрос рождался и тут же рассыпался в прах, не находя ответа. Он сжал кулаки, пытаясь отогнать остатки видения. Но оно не уходило полностью – лишь тускнело, оставляя после себя привкус меди на языке и леденящий вопрос: что, чёрт возьми, я только что видел?И самое страшное – он уже знал ответ.

Где‑то в глубине души он понимал: это не случайное эхо. Это сигнал. И он ведёт туда, куда он боялся заглянуть с тех пор, как Лина исчезла. К краю Вуали Персея.

Давление в висках медленно спадало, оставляя после себя тупую, ноющую боль – старый знакомый спутник. Кайл сделал глубокий вдох, затем ещё один. Постепенно возвращался слух: гул вентиляции, отдалённый стук механизмов, его собственное дыхание, всё ещё рваное. Он посмотрел на свою руку – ту, что коснулась пятна. Перчатка была чистой. Но он чувствовал след, будто невидимая грязь въелась в кожу, пробираясь глубже, к самому сердцу. «Нужно идти. Нужно понять.» – пронеслось в голове, но впервые за долгое время он не был уверен, что хочет знать правду. Что, если эта правда разорвёт его на части – не хуже, чем «Эхо»? Что, если голос Лины – это не предупреждение, а последний зов, от которого невозможно отказаться?

Он медленно поднял голову, глядя в глубь коридора. Тьма казалась живой, дышащей, ждущей. И где‑то там, за гранью восприятия, звучал шёпот – тихий, настойчивый, как биение далёкого сердца.

Терминал в его каюте мигал жёлтым индикатором входящего сообщения. Кайл сбросил шлем на стол, провёл ладонями по лицу, чувствуя влажную кожу и напряжение в мышцах челюсти. Боль в висках отступила до сносного фонового гула. «Приёмлемый уровень дискомфорта», – как любили говорить медики РУА.

Он щёлкнул по экрану. Сообщение было без голоса, без видео – только текст, отформатированный стандартным безличным шрифтом служебных коммуникаций.

КОМАНДОВАНИЕ СТАНЦИИ «АРГО»Агенту К. Вэйту (шифр «Резонанс»). Прибыть в зал для брифингов 3‑B для получения задания. Уровень приоритета: ЖЁЛТЫЙ (приоритетное реагирование). Время: 14:30 по станционному циклу.

Жёлтый приоритет. Не красный (немедленный выброс, боевая тревога), но и не зелёный (плановое). Что‑то между «пропал курьер» и «пираты атаковали конвой». Золотая середина для срочных, но не катастрофических дел.

Кайл взглянул на хронометр: 14:15. Четверть часа на то, чтобы прийти в себя. Ровно столько, сколько нужно, чтобы не выглядеть полностью разбитым, но и не явиться слишком уж быстро – это могло бы вызвать вопросы. Он прошёлся по каюте, машинально проверяя крепления на скафандре, состояние omni‑тула. Руки сами выполняли привычные действия, пока разум снова и снова проигрывал видение.

«Не смотри!»

Голос Лины звучал уже не так ярко, но эхо эмоции – тот самый ледяной клинок отчаяния – застряло в груди, как осколок.

Его маршрут прервался у небольшого сейфа, вмонтированного в стену. Код – дата их с сестрой первого самостоятельного выхода в открытый космос на Эйджис-7. Палец замер над панелью. Внутри лежала одна вещь: потрёпанная, самодельная нашивка с изображением двух сплетённых звёзд – её детский подарок. «Чтобы ты не забывал, что мы – одна система». Он не вынимал её. Не мог. Она была чистым, неиспорченным «эхом» – и поэтому опаснее любого кровавого пятна. Одно прикосновение, и он мог утонуть не в кошмаре, а в чём‑то по‑настоящему страшном – в невыносимой ностальгии по тому времени, когда мир ещё имел смысл.

Он резко отвел руку и захлопнул дверцу. Замок щёлкнул, звук был неожиданно громким в тишине каюты. Четырнадцать минут спустя он стоял перед дверью в зал 3‑B. Секунда на глубокий вдох – и дверь с тихим шипом отъехала в сторону. Внутри не было ни карт на голографических столах, ни группы оперативников. Только один человек за простым металлическим столом и голограммный проектор, отбрасывающий синеватый свет на его лицо.

Майор Эдгар Вэнс. Начальник оперативного отдела станции «Арго». Человек лет пятидесяти, с лицом, которое, казалось, было выточено из того же металла, что и стол. Седая щетина, холодные серые глаза, оценивающий взгляд, который никогда не выказывал ни одобрения, ни разочарования. Только факты.

Вэнс не поднял головы, когда Кайл вошёл. Его пальцы неторопливо скользили по сенсорной панели, будто он взвешивал каждое движение – не спеша, но без лишней паузы. Это была его манера: держать паузу, давать собеседнику почувствовать вес молчания.

– Агент Вэйт, – его голос был ровным, без интонаций, как аудиозапись служебного объявления. – Садитесь.

Кайл занял стул напротив. Стол был барьером, дистанцией, которую Вэнс всегда держал. В этом пространстве не было места для сочувствия или намёка на понимание. Только протокол.

– Я просмотрел ваш отчёт по инциденту в коридоре C‑12, – начал Вэнс, даже не глядя на терминал. – Сенсоры не зафиксировали аномалий. Ваши биометрические показатели в момент предполагаемого контакта показали всплеск, характерный для… эпизода.

Он сделал небольшую паузу, дав слову «эпизод» повиснуть в воздухе. В служебном лексиконе РУА это означало неконтролируемую активацию «Эха». Симптом, а не инструмент. Вэнс не произнёс «срыв» или «потеря контроля», но Кайл услышал это между строк.

– Психотехнический комитет рекомендовал продлить ваш карантин, – продолжил Вэнс, наконец подняв на Кайла взгляд. – Но обстоятельства изменились. У нас есть задача, и ваши… специфические навыки могут быть применимы.

В его тоне не было и намёка на сомнение, но можно было уловить едва заметное колебание – слишком короткий взгляд в сторону проектора, едва уловимый сдвиг пальцев на панели. Вэнс знал, или догадывался – что‑то в этом задании было не так.

Он коснулся панели на столе. В центре комнаты вспыхнула голограмма – трёхмерная схема звёздного сектора. Кайл узнал очертания Вуали Персея, зловещего туманного барьера на краю исследованного пространства. Одна система была подсвечена красным.

– Сектор «Вуаль Фобос», – произнёс Вэнс. – Незанесён на публичные карты. Три месяца назад туда отправилась научная миссия на корабле «Хелеспонт» под эгидой программы «Палимпсест». Их задача – предварительная разведка протеанских объектов малой значимости.

Кайл почувствовал, как холодная тяжесть опускается в желудок. Он знал эту программу. Лина упоминала её в последнем, ещё спокойном письме, за месяц до своего исчезновения. «Уезжаю ненадолго, брат. Скучная рутина, образцы пород. Но место красивое – на самом краю карты».

Вэнс не обратил внимания на его молчание. Или сделал вид, что не обратил. Его взгляд оставался неподвижным, как объектив камеры наблюдения.

– Контакт с «Хелеспонтом» прервался семь недель назад. Стандартные протоколы ожидания истекли. Два дня назад мы получили автоматический маяк бедствия. Сигнал слабый, прерывистый. Координаты совпадают с последней известной позицией корабля.

Он сменил голограмму. Теперь в центре висела схема корабля типа «Хельгейст» – длинного, угловатого исследовательского судна, похожего на скелет какой‑то гигантской рыбы.

– Ваше задание, агент Вэйт, – голос Вэнса стал ещё более безличным, – добраться на челноке до указанных координат, осуществить визуальный и сенсорный осмотр «Хелеспонта». Установить статус корабля (активен/неактивен), наличие выживших. В случае наличия – оценить возможность эвакуации. В случае отсутствия – провести предварительный сбор данных с ядра корабля. Прямой контакт с неизвестными объектами или проникновение на борт без крайней необходимости – запрещены.

Последняя фраза прозвучала с особой чёткостью. Приказ 39‑Эпсилон, или что‑то очень похожее. «Не прикасайся. Не ищи. Просто констатируй смерть».

– Цель миссии – оценка, а не спасение, – подытожил Вэнс. – Челнок «Скат» готов к вылету в ангаре 4. Пилот – лейтенант Горский. Старт через сорок минут.

Он выключил голограмму. Синеватый свет погас, оставив комнату в тусклом белом свете панелей.

– Вопросы? – спросил Вэнс, глядя на Кайла так, будто уже знал ответ.

Вопросов было море. Они бились в голове, как те самые птицы в клетке. Что я видел? Как это связано с «Хелеспонтом»? Почему голос Лины был в этом «эхо»? Вы знали, что она там? Но рот произнёс совсем другое. Выученные, отработанные слова агента:

– Каков предполагаемый источник угрозы? Пираты? Техногенная авария?

Вэнс слегка наклонил голову. В его глазах мелькнуло что‑то – не раздражение, не снисхождение, а скорее… расчёт. Он оценивал. Как механизм, проверяющий параметры перед запуском.

– Неизвестно. «Хелеспонт» подавал сигнал бедствия, но не уточнял причину. Считайте, что угрозой может быть всё что угодно. От разгерметизации до… неопознанных ксенобиологических факторов. Ваш дар, – он произнёс это слово без тени иронии, как «зрение» или «слух», – может оказаться полезен для определения природы инцидента на расстоянии. Без непосредственного контакта.

Ловушка была очевидна. Его посылают как канарейку в угольную шахту. Если «Эхо» сработает на расстоянии и покажет что‑то ужасное – они просто развернут челнок. Если он войдёт на борт и что‑то пойдёт не так… ну, агенту «Резонанс» уже выписали предупреждение о «неприемлемом риске».

– Понятно, – сказал Кайл, поднимаясь. – Через сорок минут в ангаре 4.

Вэнс кивнул, его внимание уже вернулось к терминалу на столе. Разговор был окончен.

Выйдя в коридор, Кайл позволил себе прислониться к прохладной стене на секунду. Приказ был отдан. Маршрут задан. Всё по правилам. Но они не учитывали капли засохшей крови на стене в C‑12. Не учитывали голос сестры, вплетённый в кошмар. Не учитывали того, что он уже посмотрел. И то, что он увидел, вело прямиком к «Хелеспонту».

Он оттолкнулся от стены и направился к ангарному отсеку. Сорок минут. Ровно столько, чтобы ещё раз попытаться убедить себя, что это просто совпадение. И ровно столько, чтобы понять, что это – ложь.

Ангар 4 был гигантский. Воздух здесь пах озоном, топливом и холодом космоса, просачивающимся сквозь энергетические поля шлюзов. По краям, подобно спящим хищникам, стояли несколько утилитарных челноков типа «Скат» – угловатые, с тусклой серой окраской и эмблемой РУА на бортах. Один из них, с тактическим номером «04‑Дельта», был активен: у его кормы клубился лёгкий пар от охлаждающихся двигателей, а у открытого трапа стояла фигура в лётном комбинезоне. Лейтенант Горский. Кайл видел его раньше – пилот‑ветеран, переведённый на «Арго» после какого‑то инцидента на границе Терминуса. Говорили, его старый челнок вернулся из патруля с выжженными изнутри панелями и одним выжившим – им самим. Деталей не было. Только шрам, похожий на древовидную молнию, на тыльной стороне его правой ладони – он иногда непроизвольно потирал его большим пальцем. Лицо, изрезанное морщинами, как карта неизвестных маршрутов; острый, недоверчивый взгляд из‑под седых бровей. Он курил электронную сигарету, выпуская струйку безвредного, но едкого пара, и смотрел на приближающегося Кайла так, будто оценивал неисправность в системе корабля.

– Значит, ты и есть наш «специалист», – проворчал Горский, сделав последнюю затяжку и туша сигарету о стенку челнока. – Вэнс предупредил, что везёшь особый груз. Надеюсь, это не взрывчатка. Или ты сам по себе взрывоопасен?

Его тон был груб, но без настоящей злобы. Скорее, усталое любопытство того, кому слишком часто приходилось летать на отчаянные задания.

– Агент Вэйт, – коротко представился Кайл. – Груз – только я и оборудование.

– Ну ладно, – Горский махнул рукой к трапу. – Забирайся внутрь, пристегнись. Предполётный инструктаж простой: не трогай панели с красными метками, не задавай глупых вопросов, когда я веду корабль через скопления обломков, и не надо блевать в моём кокпите. Если тебя укачивает – есть пакеты в нише слева, а всё остальное моя забота.

Интерьер «Ската» был тесным и функциональным. Два кресла пилотов спереди, узкий проход, отсек для груза сзади. Всё было прибрано, но на панелях виднелись потёртости, следы многочисленных ремонтов. Корабль‑трудяга.

Кайл занял место второго пилота, Горский устроился в главном кресле, его пальцы привычно забегали по сенсорным панелям, запуская предстартовую последовательность. Гул систем стал нарастать, заполняя кабину вибрацией.

– Координаты загружены, – сказал Горский, не оборачиваясь. – Вуаль Фобос. Красивое название для дыры, в которой нет ничего. Сейчас будет толчок, держись покрепче.

Снаружи послышался нарастающий рёв двигателей. Искусственная гравитация в ангаре отключилась на долю секунды, заставив Кайла непроизвольно вжаться в кресло. Затем – мощный, но плавный толчок ускорения. Через иллюминатор поплыли сначала металлические стены ангара, затем – звёздное поле, обрамлённое силуэтом станции «Арго», медленно уменьшающейся и превращающейся в ещё одну тусклую точку среди миллионов.

Прыжок через масс‑эффект‑поле занял несколько часов субъективного времени. «Скат» нырнул в странное подпространство, где звёзды за иллюминатором растягивались в голубоватые полосы, а реальность теряла привычные ориентиры. Спутник большую часть времени молчал, изредка проверяя показания, иногда что‑то бурча себе под нос, а Кайл пытался отдохнуть, закрыв глаза, но каждый раз, как только сознание начинало отключаться, его встречало искажённое отражение в треснувшем визоре и эхо голоса: «Не смотри!»

Он смотрел в иллюминатор на мелькающий поток. Вуаль Фобос. Край карты. Место, куда уехала его сестра. Место, откуда теперь доносился сигнал бедствия и куда его вело его собственное проклятие.

«Совпадение? – думал Кайл, сжимая подлокотники. – В этой вселенной, как любил говорить отец, совпадений не бывает. Бывают только незамеченные закономерности.»

Перед глазами, поверх голубых полос подпространства, на мгновение всплыл не образ из «Эха», а воспоминания обычного человека. Ему десять, Лине десять. Они в заброшенном доке Эйджис-7, прячутся от скучной учёбы. Она показывает ему на ржавый корпус старого грузовика: «Брат, смотри! Это не просто дырка. Это – шрам. У каждой вещи есть история. Надо только уметь её слушать». Тогда он лишь посмеялся, но теперь понимал: её любопытство было той же силой, что и его «Эхо». Только она не боялась услышать ответ, а шла навстречу историям, спрятанным в металле и камне. И теперь её история, возможно, была вшита в обшивку «Хелеспонта» – в самый страшный шрам, который он когда-либо пытался «услышать».

– Приближаемся, – голос Горского вырвал его из раздумий. Пилот щёлкнул переключателем. – Выходим из прыжка через тридцать секунд. Готовь свои сенсоры, «специалист».

Гул изменил тональность. Полосы за окном сжались, замелькали и разорвались, выплеснув наружу обычный, холодный космос. И сразу стало видно, что это место – не просто «дыра, полная ничего». Прямо перед ними, на фоне непроницаемой, сине‑фиолетовой пелены туманности Вуали Персея, висело астероидное поле. Не хаотичное скопление камней, а нечто упорядоченное, почти искусственное – будто гигантская, разрушенная сфера.

– Камни могилами не прорастают, – пробурчал Горский, прищурившись. – Кто‑то их тут рассадил. Или они сами… примазались.

Астероиды мерцали в тусклом свете далёких звёзд, их поверхности были испещрены странными, геометрически правильными трещинами, будто кто‑то намеренно расположил их в этом странном порядке, как охранные руны вокруг запретного места. А в самом центре этой картины, словно ядро мёртвой планеты, дрейфовал «Хелеспонт». Корабль был цел. По крайней мере, снаружи. Его длинный, угловатый корпус отражал тусклый свет далёких звёзд. Ни пробоин, ни следов нападения пиратов. Но что‑то в нём было не так. Он не вращался для создания искусственной гравитации. Ни один из его навигационных огней не горел. Он был абсолютно тёмным, абсолютно безмолвным. Корабль‑гроб.

Кайл замер, впившись взглядом в силуэт корабля. В груди разрастался ледяной ком – не страха, а узнавания. Это было не просто судно. Это было последнее место, где ступала нога Лины. Это был её след, застывший в космосе. «Ты здесь, сестрёнка? Что с тобой случилось?»

Мысли метались, как птицы в запертой клетке. Он пытался уловить хоть что‑то – любое знакомое ощущение, любой отголосок её присутствия. Но «Эхо» молчало. Здесь, на расстоянии, не было триггеров. Зато было что‑то другое – тихое, выжидающее, похожее на дыхание хищника в кромешной тьме.

– Чёрт возьми, – тихо выругался Горский. – Да он же мёртвый.

Кайл не ответил. Он продолжал смотреть, чувствуя, как мурашки бегут по спине.

– Сенсоры? – спросил Горский, уже переключившись на деловой тон.

Кайл активировал панель перед собой. Данные побежали по экрану.

– Минимальное энергопотребление. Только аварийные системы, возможно, аккумуляторы. Атмосфера… присутствует, но состав аномальный. Повышенное содержание элериума в смеси. И… – он замолчал, перепроверяя показания.

– И что? – нетерпеливо переспросил Горский.

– И слабые, прерывистые всплески тёмной энергии, – он замолчал, перепроверяя показания. – Исходят из корпуса, секция… реакторного отсека.

– Тёмной? – переспросил Горский, и в его голосе впервые прозвучало не просто раздражение, а настороженность. – Это та самая, что наши двигатели пожирает?

– Та самая. Экзотическая сила, которая делает возможными прыжки и всю нашу технологию. Только здесь она ведёт себя не как инструмент. – Кайл ткнул пальцем в график на экране. – Смотри. Эти всплески. Они ритмичные. Как сердцебиение. Или.. сигнал.

Горский мрачно хмыкнул:

– Значит, техногенная. Какая‑то хрень с их протеанскими игрушками прожгла контур. Все погибли от радиации или удушья. Печально, но просто.

«Просто». Кайл снова посмотрел на «Хелеспонт». На его безжизненный, но целый корпус. На странно упорядоченное астероидное поле вокруг. На показания сенсоров, которые не складывались в простую картину аварии.

«Не смотри!». Но смотреть было уже некуда. Он был здесь. И корабль его сестры, полный тишины и тёмной энергии, ждал.

– Стандартный протокол, – сказал Горский, нарушая тишину. – Совершаем облёт, полное сканирование. Потом будем решать, стыковаться или нет. Готов передать запрос на борт?

Кайл кивнул, его пальцы уже лежали на клавиатуре коммуникатора. Он ввёл стандартный код вызова, частоту «Хелеспонта»:

– SSV «Хелеспонт», это челнок РУА «Скат». Отвечайте.

В ответ – только шипение статики. Глухое, ровное, как…

– …белый шум, – прошептал Кайл.

– Что? – переспросил Горский.

Но он уже не слушал. Его взгляд был прикован к экрану, где рядом с показаниями энергии вдруг возник новый, слабый сигнал. Не машинный, а биологический. Один‑единственный, неопознанный источник жизни. Где‑то глубоко внутри «Хелеспонта». В том самом секторе, откуда шли всплески тёмной энергии. Сигнал был слишком слабым, чтобы определить вид. Слишком нерегулярным, чтобы быть чем‑то естественным. Он мигнул один раз, задержался на три секунды и погас. В голове Кайла зазвучал голос сестры – не в «Эхе», не как воспоминание, а будто она стояла прямо за плечом, шептала в левое ухо: «Ты уже знаешь ответ. Просто не хочешь его услышать».

Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Биологический сигнал… один‑единственный. Слишком слабый, чтобы быть надёжным. Слишком мимолётный, чтобы не зацепиться за него взглядом. «Это она? Или просто игра сенсоров, искажение от тёмной энергии?». Его пальцы впились в подлокотники кресла, словно пытаясь удержать тело от необдуманного рывка – встать, потребовать немедленной стыковки, ворваться на борт и искать.. искать, пока не найдёт.. не найдет что? Труп? Призрак? Ответ, который разорвёт его изнутри?

– Ты в порядке? – голос Горского прорвался сквозь вихрь мыслей. Пилот косился на него с едва уловимой настороженностью. – Вид у тебя..как у человека, который только что увидел собственную смерть.

Кайл медленно выдохнул, заставляя себя разжать пальцы.

– Всё нормально, – сказал он, но голос прозвучал глухо, будто из‑под воды. – Это… сбой сенсоров. Наверное.

Горский хмыкнул, но не стал настаивать. Вместо этого он развернул голограмму с данными сканирования, увеличив сектор реакторного отсека.

– Смотри. Вот эти всплески – они не случайны. Ритмичные, почти… осмысленные. Они и правда похожи на сердцебиение, но что-то не так.

Кайл вгляделся. На графике пульсировали красные отметки – не хаотичные скачки, а последовательность, напоминающая код. Или… дыхание?

– Это точно тёмная энергия, – прошептал он. – Она ведёт себя как живой организм.

– Или как что‑то, что хочет казаться живым, – добавил Горский, и в его тоне впервые проскользнула тень тревоги. – Слушай, я летал через чертовы аномалии, видел, как корабли растворялись в квантовой пыли, но это… Это другое.

Он замолчал, будто подбирая слова, затем резко тряхнул головой:

– Ладно. Протокол есть протокол. Делаем облёт, фиксируем данные, докладываем на «Арго». Если там внутри кто‑то есть – пусть командование решает, как их вытаскивать. Мы не спасатели. Мы – разведка.

Кайл кивнул, но внутри всё сжалось в ледяной комок. Командование. Вэнс. Они уже знают больше, чем говорят. Они отправили его сюда не для спасения, а для оценки. Как будто «Хелеспонт» был не кораблём, а лабораторным образцом. А Лина… Лина была частью этого образца.

Челнок медленно двигался по орбите, обходя «Хелеспонт» по широкой дуге. Корабль‑гроб раскрывался перед ними, как раскрывают пасть хищники – неспешно, с холодной грацией. На экране сенсоров астероидное поле начало проявлять странную закономерность: камни вращались не хаотично, а по спиралям, словно гигантские шестерёнки древнего механизма.

– Глянь, – Горский указал на проекцию. – Эти астероиды… Они движутся в резонансе с импульсами тёмной энергии. Как будто корабль – центр этой системы. Как будто… он управляет ими.

Кайл не ответил. Его взгляд был прикован к иллюминатору. В какой‑то момент ему показалось, что в глубине «Хелеспонта», за чёрными окнами, мелькнул свет. Слабый, призрачный. Знакомый. «Лина?». Но свет исчез, оставив лишь тень сомнения.

– Зафиксировал повторный сигнал, – вдруг сказал Горский, нахмурившись. – Тот же биологический маркер. Но теперь он… меняется.

Кайл резко повернулся к экрану. График пульсировал, но ритм был уже другим – рваным, прерывистым, как дыхание умирающего.

– Он… он реагирует на нас, – прошептал Кайл. – Чувствует наше присутствие.

– Или ждёт, – тихо добавил Горский. – Знаешь, в пограничных секторах есть поверье: если корабль молчит слишком долго, он не мёртв. Он спит. И когда ты подходишь слишком близко… он просыпается.

В кабине повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом систем и биением пульса на экране. Кайл закрыл глаза, пытаясь уловить хоть что‑то – запах детства, звук смеха, тепло руки сестры. Но было только холодное, безмолвное ожидание.

И где‑то в глубине души он знал: когда «Хелеспонт» проснётся, всё изменится. Изменится навсегда.

Глава 2. Вуаль Фобос

«Директива 7‑Дельта: При обнаружении корабля или объекта, излучающего нестабильные паттерны тёмной энергии в сочетании с биологическими аномалиями, экипаж обязан установить дистанционную блокировку и отойти на безопасное расстояние. Любой контакт, включая попытки спасения, классифицируется как заражение и подлежит карантину.– Циркуляр Разведуправления Альянса по ксенобиологическим угрозам, 2178»

Молчание в кабине «Ската» было густым, тягучим, как смола. Тишину нарушал только ровный гул систем да тихое шипение в наушниках – тот самый белый шум, заменивший голос «Хелеспонта».

Кайл не сводил глаз с экрана сенсоров. Тот единственный, мимолётный биосигнал больше не повторялся, а график всплесков тёмной энергии пульсировал с мрачным постоянством. Ритм был странным – не машинным, не биологическим. Что‑то среднее. Как будто сама реальность в реакторном отсеке «Хелеспонта» дышала не тем воздухом.

«Не смотри!»

Голос Лины снова прозвучал в голове – не как воспоминание, а как предупреждение, высеченное в костях. Кайл сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Это не просто страх. Это знание. Она знала, что здесь. Знала, чем это закончится.

Он представил её: как она стоит в коридоре «Хелеспонта», прижав ладонь к холодной стене, и шепчет: «Кайл, не приходи». Или, может, она уже не может шептать. Может, она – часть этого ритма, этого дыхания тёмной энергии.

«Если я уйду, я никогда не узнаю. Если останусь – могу потерять себя.» – пронеслось в голове.

– Ну что, «специалист»? – Горский не оборачивался, его пальцы замерли над панелью навигации. – Твоё заключение? Техногенная авария или уже подпадаем под семь‑дельта?

Он произнёс номер директивы без эмоций, но чувствовалось, как пилот напрягся. Горский знал. Значит, и Вэнс знал, на что их посылает. Кайл перевёл взгляд на корабль‑призрак, плывущий в центре голографической проекции. Согласно протоколу, они должны были сейчас активировать дистанционный блокиратор – специальный маяк, который заглушит все внешние коммуникации «Хелеспонта» и оповестит РУА о карантинной зоне. А затем – уйти. Без стыковки. Без попыток выяснить, что за биосигнал мигнул в темноте.«Любой контакт… классифицируется как заражение».

– Биосигнал проявил себя дважды и не был подтверждён, – сказал Кайл, слыша, как его собственный голос звучит отстранённо, по‑канцелярски. – Для активации 7‑Дельта требуется устойчивый, повторяющийся паттерн. У нас его нет.

– Зато есть устойчивый паттерн этого, – Горский ткнул пальцем в график тёмной энергии. – И атмосфера, от которой у нормального человека через пять минут лёгкие в труху превратятся. И это… – он махнул рукой в сторону иллюминатора, где астероиды медленно вращались по своим необъяснимым орбитам, – это вообще ни в какие протоколы не лезет. Я тебе как пилот говорю: это место больное. Корабль в нём – самый большой нарыв.

Кайл молчал. Перед глазами встало детское воспоминание: Лина, в отцовском скафандре, слишком большом для неё, смеётся, указывая на звёзды. «Смотри, Кайл! Это не просто точки. Это – истории. Надо только уметь слушать». Тогда он посмеялся, но теперь слушал – и слышал только белый шум, поглощающий все голоса.

– Директива допускает исключения, – тихо проговорил Кайл, больше для себя, чем для Горского. – Если есть высокая вероятность наличия выживших в состоянии, не угрожающем эвакуационной команде…

– Какой эвакуационной команде? – Горский наконец повернулся, и его взгляд был жёстким, без тени обычного ворчания. – Ты что, не понял? Мы и есть та самая команда. Разведка. «Канарейки», как ты сам подумал. Если мы скажем «всё чисто» – может, через месяц пришлют кого‑то ещё. Если скажем «семь‑дельта» – сюда прилетит не спасательный челнок, а крейсер с плазменными резаками, чтобы стерилизовать этот кусок пространства вместе с кораблём. Навсегда.

Глыба льда в груди Кайла сжалась, стала острее. Стерилизовать. Значит, если там и правда была Лина, или её след, или даже шанс понять, что с ней случилось… этот шанс будет уничтожен по бюрократическому протоколу.

Он посмотрел на Горского. На его шрам, который пилот теперь явно потирал большим пальцем.

– Что случилось с твоим челноком? С тем, из‑за чего тебя перевели? – спросил Кайл неожиданно даже для себя.

Горский замер. Его глаза сузились.

– К чему это?

– К тому, что ты не хочешь уходить. Я это вижу. Ты боишься, но ты… заинтересован.

Долгая пауза. Гул систем заполнил её до краёв.

– Мы нашли обломки, – наконец проскрипел Горский. – Старый грузовик, пропавший лет десять назад. Целый. Без пробоин. Экипаж… был на месте. Сидели за столом в столовой. Без скафандров. В разгерметизированном корабле и улыбались. – Он резко выдохнул. – Все до единого. Глаза открыты, а на лицах эта… блаженная улыбка. Как у детей, которые увидели чудо. Только чуда там не было. Было что‑то другое. Что‑то, что их изменило или поглотило.

Он провёл рукой по шраму – не осознанно, машинально.

– Я хотел забрать тела. Но когда приблизились, датчики показали всплеск тёмной энергии. Слабый, но стабильный, как пульс. Тогда стало понятно, что они не мертвы. Они… стали частью чего‑то. И если бы мы попытались проникнуть внутрь, стали бы следующими.

Его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки.

– Нас отозвали. Корабль уничтожили. Официально – «авария при разгерметизации». Но я знаю правду. То, что там было… оно не хочет, чтобы его трогали. Оно хочет, чтобы о нём забыли.

Он посмотрел прямо на Кайла.

– Так что, «специалист»? Ставим маяк и рвём когти? Или делаем то, зачем нас сюда на самом деле послали – лезем в пасть и смотрим, какие у неё зубы?

Вопрос висел в воздухе. Приказ Вэнса. Директива 7‑Дельта. И тихий, надтреснутый голос в памяти: «Не смотри!», но Кайл уже посмотрел. И теперь он должен был решить, сделать ли следующий шаг.

Лина. Её смех. Её рука в моей ладони. Её обещание: «Я вернусь».

«Если я уйду, это обещание станет ложью. Если останусь…»

Он медленно кивнул.

– Делаем полный облёт. Максимально детальное сканирование. Ищем хоть что‑то, что даст нам право… или оправдание… для стыковки.

Горский беззвучно выругался, но его руки уже потянулись к панелям.

– Ладно. Только помни: право на стыковку у нас может появиться ровно в тот момент, когда откроется шлюз. И тогда будет уже поздно что‑либо решать. «Хелеспонт» либо проглотит нас, либо…

Он не договорил. Договорил за него мерцающий график тёмной энергии на экране, который внезапно участил свой пульс, как бы реагируя на их разговор.

«…либо покажет нам, почему все должны были отсюда сбежать», – закончил про себя Кайл.

«Скат» плавно развернулся, начав медленный, зловещий танец вокруг безмолвного великана.Облёт «Хелеспонта» с близкой дистанции не принёс утешения. Наоборот, каждая новая деталь лишь усугубляла картину. Корабль не просто молчал. Он был слеп. Внешние камеры и сенсорные решётки были покрыты тонким, мерцающим в свете их прожекторов налётом, похожим на иней. При спектральном анализе вещество показало аномально высокое содержание элериума и следов органических соединений – как будто корабль «пропотел» изнутри.

– Смотри на корпус возле шлюза №3, – сказал Горский, увеличивая изображение на экране. – Видишь эти царапины?

Кайл увидел. Длинные, параллельные борозды, идущие по металлу. Не от микрометеоритов. Они шли изнутри наружу, будто кто-то или что-то отчаянно скреблось из-за шлюзовой двери, пытаясь выбраться. Или, наоборот, впустить что-то внутрь.

«Эхо» в его голове оставалось глухим, но эти немые следы кричали громче любого видения.Сканирование внутренней структуры давало противоречивую картину. Системы жизнеобеспечения были отключены, но не повреждены. Реактор находился в пассивном, «спящем» режиме, однако от него, как от больного сердца, расходились нити аномальной энергии, опутывающие весь корабль. И в самом эпицентре, в реакторном отсеке, сенсоры фиксировали объект. Не корабельный узел. Нечто постороннее, с плотностью и энергетической сигнатурой, не вписывающейся ни в одну базу данных РУА. Оно было размером примерно с человека, и от него, как паутина, расходились те самые ритмичные всплески.

– Вот он. Источник заразы, – пробормотал Горский. – Что бы это ни было.

– И единственный источник биосигнала, – добавил Кайл, его голос звучал хрипло.

Сенсоры показывали: тот слабый, мигающий сигнал исходил из того же сектора. Но был настолько слаб и искажён, что невозможно было понять – это сигнал живого существа в агонии или просто «эхо» самого объекта, имитирующее жизнь.

Они завершили круг. Ни пробоин. Ни следов борьбы снаружи. Никаких записей в открытых буферах. Только царапины на шлюзах, «иней» на датчиках, тикающий в такт тёмной энергии объект в сердце корабля и гнетущее, абсолютное безмолвие.

– Протокол выполнен, – констатировал Горский. Его пальцы замерли над панелью с дистанционным блокиратором. Жёлтый индикатор маяка мигал, ожидая активации. – Данные собраны. Заключение: корабль представляет неидентифицированную ксенобиологическую и энергетическую угрозу. Рекомендация: карантин по Директиве 7-Дельта.

Он посмотрел на Кайла. В его глазах не было вызова. Была усталость. И понимание.

– Твой ход, агент. Либо мы ставим метку и уходим, и через несколько дней здесь будет чистое, стерильное пространство. Либо…

– Либо мы нарушаем приказ, – закончил за него Кайл.

Он смотрел на шлюз №3, на те самые царапины. Лина. Ты там? Ты царапала эту дверь?

Он вспомнил отца. Последнее, что он видел через толстое стекло аварийного отсека на Эйджис-7: его спокойное, решительное лицо, когда тот вручную задраивал люк, отсекая себя от детей, но давая им шанс. Капитан Брэкетт, судя по записям, сделал то же самое – попытался изолировать заражение, заплатив за это жизнью. Что выберет он, Кайл Вэйт? Безопасное бегство, гарантирующее, что инфекция не расползётся дальше? Или шаг в темноту на призрачный шанс, что в этой тьме ещё теплится искра его сестры?Его дар молчал. Но в этом молчании была своё послание. «Эхо» всегда активировалось на следах сильных эмоций. Здесь, в этом месте чудовищной трагедии, его дар был нем. Как будто всё, что происходило на «Хелеспонте», было за гранью эмоций. За гранью страха, ярости, отчаяния. В какой-то холодной, безличной пустоте, где нечему было оставить след. И это пугало больше всего.

– Мы не можем оставить его, – тихо сказал Кайл. – Не зная. Если там… если там есть хоть малейший шанс, что это можно остановить, понять – мы обязаны попытаться. Иначе мы просто хороним проблему, и она вырастет снова. В другом месте. С другими жертвами.

Это была полуправда. Да, он думал о будущих жертвах. Но в первую очередь он думал о прошлой. Об одной-единственной.

Горский долго смотрел на него, затем резко выключил индикатор блокиратора.

– Чёрт с тобой. Я всегда знал, что кончу плохо. – Он перевел руки на панель управления стыковкой. – Шлюз №3 выглядит наименее повреждённым. Пытаемся выполнить стандартное подключение. Если система не ответит… придётся резать. И будь готов: как только мы состыкуемся и уравняем давление, эта штука, – он кивнул в сторону голограммы с пульсирующим объектом, – почувствует нас. По-настоящему.

Кайл кивнул, уже проверяя крепления своего скафандра. Лёгкий, манёвренный, с усиленной защитой от радиации и неизвестных биологических агентов. В нём он мог продержаться несколько часов.

– Я один пойду на первичный осмотр, – сказал он. – Ты остаёшься здесь, у шлюза. Если что-то пойдёт не так… отстыковывайся немедленно. По протоколу карантина. Это будет твоим прикрытием.

Горский хмыкнул.

– Не надо геройствовать. Я тоже не для того сюда летел, чтобы пялиться в иллюминатор. Провожу тебя до внутреннего шлюза. Дальше – твоя территория. Но если услышишь по связи, как я ору «отчаливаем» – беги сломя голову. Потому что это будет значить, что снаружи начало твориться такое, ради чего и крейсер с резаками не жалко.

Механизмы «Ската» загудели, выпуская магнитные захваты и стыковочный штырь. Медленно, с тихим стуком металла о металл, челнок причалил к тёмному, неподвижному гиганту. Стыковка прошла успешно. Герметизация подтверждена.

В кабине воцарилась тишина. Давление сравнялось. Теперь их разделяла только одна дверь. Дверь в «Хелеспонт».

Кайл поднялся, его шлем с шипением закрылся, отсекая внешний мир. В наушниках остался только ровный звук его дыхания и тихий, всё тот же белый шум из динамиков корабля.

– Готов? – спросил Горский, его голос в комлинке звучал приглушённо.

Кайл сделал глубокий вдох. Воздух пахл озоном и пластиком.

– Открывай.

Гидравлика «Ската» с шипением привела в движение внешний шлюз. За ним открылась стандартная стыковочная камера «Хелеспонта». Освещение внутри было аварийным, тускло‑красным. Воздух стоял неподвижный, холодный – пустой. Но когда Кайл переступил порог, его «Эхо» вздрогнуло. Не видением. Не образами. А волной чистого, нефильтрованного сенсорного отторжения. Это было как шагнуть в чужое, враждебное тело.

Ощущения накатили разом. Воздух оказался не просто холодным – он был леденящим изнутри. Он не освежал, а обволакивал лёгкие, будто вязкий гель. Каждый вдох требовал усилия, словно организм сопротивлялся самому факту дыхания этим воздухом. Кайл невольно сжал кулаки: под перчатками скафандра пальцы стали влажными, дрожали – не от холода, а от подспудного, грызущего страха. Свет не был просто красным – он казался кроваво‑мглистым. Он не рассеивался, а цеплялся за контуры предметов, превращая тени в шевелящиеся силуэты. Кайл прищурился, но даже через визор шлема ощущение режущей чужеродности не исчезло. Ему почудилось, будто свет проникает – сквозь кожу, сквозь кости, добирается до самого ядра сознания.

Давление ощущалось не как физическое, а как психологическое. Оно давило не на уши, а на сознание, будто пространство вокруг сжималось, выталкивая его обратно. В висках застучала кровь – не в такт его пульсу, а в унисон с тем мерным, зловещим биением, что исходило из глубин корабля.

Запах состоял не только из озона и пластика – под ними, едва уловимо, таилась сладковатая гниль. Как будто где‑то за переборками медленно разлагалось что‑то живое. Кайл подавил рвотный позыв. Это не просто запах – это предупреждение.

И над всем этим витал шёпот. Он не звучал в ушах – он возникал внутри черепа, как вибрация на грани восприятия. Не слова – пока нет. Лишь ритм. Мерный, пульсирующий, совпадающий с биением тёмной энергии, которое Кайл теперь ощущал физически – как пульсацию в висках, как толчки в грудине.

«Это не случайность. Это… дыхание», – подумал он.

Кайл замер, пытаясь разобрать смысл. Шёпот то нарастал, превращаясь в глухой ропот, то стихал до едва уловимого шуршания. Иногда в нём прорезались интонации – то ли плач, то ли стон, то ли смех, но ни одного чёткого слова. Только эмоции, только отчаяние, голод, ожидание.

А потом – вспышка. Не зрение, не слух. Что‑то глубже. Как будто его сознание на миг слилось с чужим. Он увидел: коридор, залитый тем же кроваво‑красным светом; дверь, покрытую глубокими, отчаянными царапинами; руку – бледную, почти прозрачную, – цепляющуюся за край панели; тень, скользящую по стене, слишком высокую, слишком тонкую, чтобы быть человеческой.

Образ исчез так же внезапно, как появился. Кайл моргнул. Перед ним по‑прежнему была стыковочная камера. Но теперь он знал: это не галлюцинация. Это сообщение.

– Что там? – голос Горского прорвался сквозь этот гул, как нож сквозь паутину. – Ты слышишь?

Кайл сглотнул. Горло пересохло, будто он вдохнул песок.

– Слышу, – прошептал он, не узнавая собственного голоса. – Это… не сигнал. Это не запись. Это живое.

– Живое? – Горский шагнул ближе, и его тень, искажённая красным светом, упала на Кайла, как предупреждение. – В каком смысле «живое»?

Кайл закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Шёпот стал громче. Теперь в нём проступали образы – не чёткие, а размытые, как воспоминания сквозь толщу воды. Мимолётный взгляд на коридор. Дверь, покрытая царапинами. Рука, хватающаяся за край панели. Крик, который не достигает слуха, но рвёт изнутри.

«Лина?» – пронеслось в его сознании.

Он резко открыл глаза.

– Оно знает, что мы здесь, – сказал он, и в этот момент пульсация в висках усилилась, будто корабль ответил ему. – Оно нас… изучает.

Горский тихо выругался.

– Отлично. Значит, мы не одни. И это не мёртвый корабль. Это ловушка. Или… – он замолчал, подбирая слово, – организм.

Кайл кивнул. Теперь он понимал, почему «Эхо» молчало раньше – оно не могло воспринять это как человеческие эмоции. Потому что здесь не было людей. Или то, что было людьми, перестало быть ими.

Шёпот снова изменился. Теперь в нём прозвучало что‑то, похожее на вопрос: «Кто ты?»

Кайл почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был не страх. Это было узнавание. Как будто корабль – или то, что в нём обитало, – уже знало его. И не просто знало. Ожидало. В этот миг он осознал ещё одну вещь: шёпот не был хаотичным. Он следовал паттерну – сложному, извилистому, как лабиринт. И если вслушаться, если приспособиться, можно было уловить в нём……структуру.…язык.…призыв.

– Пошли, – сказал он, делая шаг вперёд. Пальцы снова дрожали, но теперь не от страха – от странного, почти болезненного любопытства. Ему хотелось понять. Хотелось услышать больше. – Нам нужно найти источник.

– Источник чего? – Горский не сдвинулся с места. – Этого безумия?

– Источника её голоса, – Кайл посмотрел на него твёрдо. – Если Лина здесь, она пытается мне что‑то сказать. И я должен это услышать.

Горский вздохнул, но последовал за ним. Два силуэта, исчезающие в глубине «Хелеспонта», где стены уже начали тихо пульсировать в такт их шагам, а шёпот – нарастать, превращаясь в хор. В этом хоре звучали тысячи голосов – или тысячи отголосков одного.

И где‑то в самой глубине, за пределами слуха, но в пределах сознания, бился ритм: Приди. Приди. Приди.

Первые несколько метров по главному коридору дались невероятно тяжело. Каждый шаг вперёд встречал сопротивление – не физическое, а ментальное. Кайлу казалось, будто он продирается сквозь невидимую, вязкую плёнку, обволакивающую всё вокруг. Шёпот в его голове теперь приобрёл структуру. Это были не просто обрывки – это был хор. Десятки, может, сотни голосов, наложенных друг на друга, говорящих, плачущих, умоляющих на разных языках галактики. И над всем этим – тот самый ритмичный, безличный гул, бившийся в такт с пульсацией в его висках.

Именно тогда они увидели первого «жильца» «Хелеспонта». В боковой нише, где обычно стояли пожарные щиты и сервисные панели, метался серво‑механик – невысокий, гуманоидный робот для тонкого ремонта. Его движения были резкими, судорожными. Он методично, раз за разом, тыкал своей многофункциональной рукой‑манипулятором в одну и ту же точку на стене, где давно уже не было ни панели, ни разъёма – только гладкий металл, покрытый тем же мерцающим налётом.

От механического предплечья до «плеча» тянулись жилки того же перламутрового вещества – не просто налёт, а живая ткань. Она пульсировала, словно тонкие сосуды, пронизывая металл, врастая в него, как корни в почву. В некоторых местах вещество вздувалось буграми, образуя полупрозрачные узлы, внутри которых медленно перетекала тёмная субстанция. Из динамика робота вместо стандартных служебных реплик доносился искажённый, механический шёпот, вставлявший в цифровой голос обрывки чужих слов: «…процедура… не выходит… больно… повторить…»

– Чёрт… – пробормотал Горский, наводя на него пистолет. – Он заражён. Как и всё остальное.

– Не стреляй, – резко сказал Кайл, хватая его за руку. – Он не агрессивен. Он… застрял. В петле.

Они обошли механика широкой дугой. Существо, бывшее когда‑то инструментом, не обратило на них внимания, продолжая своё безумное, бессмысленное дело. Его манипулятор уже стёр верхний слой металла, обнажив что‑то тёмное и волокнистое под ним – словно обнажённый нерв, пульсирующий в такт с общим ритмом корабля.

– Видишь? – Кайл указал на странные прожилки. – Это не просто грязь. Это что‑то… растёт. Интегрируется. Как грибница. Или нервная система. Оно проникает – в металл, в схемы, в… в нас.

– Значит, корабль действительно болен, – проворчал Горский, не опуская оружия. – Я такое слышал. На дальних маршрутах, в системах, где много протеанского хлама. Корабли‑призраки, которые «запоминают» смерть экипажа. Повторяют её в виде аномалий, как заевшая пластинка. Их называют «плачущими» или «эхо‑судами». Говорят, если войти внутрь, можно услышать последние мысли тех, кто умер. А если задержаться слишком долго… начинаешь слышать их голоса в своей голове навсегда.

Кайл почувствовал, как по спине пробегает холодок. Это было ужасно близко к правде. Его дар и был таким проклятием – слышать «эхо». Но здесь эхо было не в прошлом. Оно было живым, активным, вплетённым в саму ткань реальности. Оно не вспоминало – оно жило.

– Ты веришь в эту байку? – спросил он, продолжая движение.

– Верить? – Горский фыркнул, но в его голосе не было насмешки. – Я видел, к чему приводят такие «байки». Тот грузовик с улыбающимися трупами – его тоже называли «эхо‑судном». Экипаж был мёртв, но корабль… корабль жил. Дышал. И в его системах что‑то шептало. Как здесь.

Они прошли ещё немного. Шёпот в голове Кайла вдруг сменился. Чужие голоса поутихли, и на их место пришёл один – тихий, знакомый. «Кайл… сынок… тут так темно…»

Кайл замер. Сердце бешено заколотилось, кровь прилила к вискам, заглушая даже ритм корабля. Перед глазами вспыхнули образы: отец, стоящий у иллюминатора «Эйджис‑7», его силуэт в оранжевом аварийном свете; его рука, медленно поворачивающая рычаг герметизации – сознательно, намеренно; последнее слово, сказанное без звука, только по губам: «Прости».

Это было не воспоминание. Это было вторжение.Голос отца продолжал: «Ты не должен был приходить. Здесь нет спасения. Только эхо… и оно поглотит тебя».

Кайл сжал кулаки до хруста суставов. Он знал – это не отец. Это оно говорит с ним, используя его боль, его вину, его любовь. Но знать и не чувствовать – разные вещи. Каждая интонация, каждый оттенок голоса были идеально скопированы. Как будто кто‑то изучил его память и теперь играл на ней, как на инструменте.– Ты в порядке? – Горский посмотрел на него.– …Да. Просто… эхо. Оно играет на самых больных струнах.

– Значит, скоро начнёт играть и на моих, – мрачно констатировал пилот. – Будь готов. Оно поймёт, чего мы боимся, и покажет это нам. Это его способ защиты или приманки.

Они миновали ещё один терминал, тоже заросший перламутровыми прожилками. На этот раз на экране была не системная ошибка, а бесконечно повторяющаяся строка личных данных одного из учёных: имя, должность, ID… и в конце – одно слово, выведенное неровным, будто дрожащим шрифтом: «ПОНЯЛ».

Что он понял? Или что оно поняло про него?Кайл отвернулся. Он больше не хотел смотреть на эти экраны. Он чувствовал, как корабль сканирует его, изучает, подбирает ключи к его психике. Каждый их шаг вглубь был не исследованием, а добровольным погружением в пасть зверя, который только начинал пробуждать аппетит.И хуже всего было то, что зверь уже узнал его.

Коридор, ведущий к жилым отсекам, был уже не просто заражён – он был перестроен. Стены здесь не просто покрылись налётом; местами они словно распухли, образовав мягкие, дышащие складки, напоминавшие ткани какого‑то гигантского лёгкого. Перламутровые прожилки стали толще, ярче, и в их глубине теперь явственно пульсировал тот же синий свет, что манил из лабораторного комплекса. Воздух вибрировал низкочастотным гулом, от которого дребезжали кости.

Горский шёл впереди, пистолет наготове, но его плечи были напряжены до предела. Он тоже слышал. Его шаги стали резче, взгляд – острее. Иногда он вздрагивал от невидимого звука или резко оборачивался, но там была лишь пустота, населённая тенями и шёпотом.

– Здесь, – тихо сказал Кайл, останавливаясь перед дверью с номером 217‑C.

Он знал этот номер. Лина прислала его в своём последнем, ещё беззаботном письме. «Моя каюта – 217‑C. Вид на „ничто“ просто потрясающий. Иногда кажется, что звёзды смотрят прямо на меня».

Дверь была приоткрыта. Не взломана. Не выбита. Приоткрыта, как будто кто‑то вышел впопыхах и не успел захлопнуть. Или как будто её оставили открытой специально.

Кайл толкнул её. Дверь беззвучно отъехала в сторону. Внутри царил идеальный порядок. Слишком идеальный для каюты живого человека. Койка застелена, стол чист, личные вещи разложены по полкам с почти военной аккуратностью. Ни пыли, ни беспорядка. Только на столе лежал персональный терминал – тонкая пластина с затемнённым экраном.

Но окно… Окно, которое должно было открывать вид на «ничто», было затянуто изнутри плотной, полупрозрачной плёнкой того же перламутрового вещества. Оно медленно пульсировало, словно диафрагма, и сквозь него звёзды смотрели уже не на Лину, а сквозь неё.

– Она не ночевала здесь последнее время, – констатировал Горский, осматривая помещение. – Ни вещей в беспорядке, ни одежды. Как будто… собралась и ушла.

«Ушла. И не вернулась», – промелькнуло у Кайла в голове.

Он подошёл к терминалу. Экран ожил при его приближении, показав последний открытый файл. Не письмо. Рабочий журнал. Запись от Лины Вэйт.Голос сестры, чистый, сосредоточенный, без тени того ужаса, что он слышал в «Эхе», заполнил тишину каюты.

«День четырнадцатый. Объект, условное название „Онейрикон“, продолжает демонстрировать нелинейное взаимодействие с сознанием наблюдателя. Доктор Т’Сони считает, что он не передаёт информацию, а… выращивает её непосредственно в нейронных сетях, используя наши собственные воспоминания и эмоции как сырьё. Сегодня он показал мне Эйджис‑7. Не просто образ. Ощущение. Запах пыли после взрыва, вкус страха во рту… и странное спокойствие отца в последний момент. Я спросила артефакт: „Почему ты показываешь мне это?“ Ответа не было. Только… понимание. Как будто он хотел, чтобы я почувствовала что‑то, для чего у меня нет слов. Капитан Брэкетт требует изоляции объекта. Он прав. Но я… я должна узнать. Что, если это не просто артефакт? Что, если это… дверь?»

Запись оборвалась.

Кайл стоял, не в силах пошевелиться. Его сестра была здесь. Она видела их общую боль, их травму. И вместо того чтобы бежать, она пошла навстречу.

«Дверь». Та самая дверь, в которую он сейчас собирался войти.

В этот момент его взгляд упал на полку над койкой. Там, среди аккуратно сложенной формы и стандартных гигиенических наборов, лежали две вещи, выбивавшиеся из идеального порядка.Детская нашивка со сплетёнными звёздами – точная копия той, что он хранил в сейфе на «Арго». Он помнил, как Лина пришила её к своей первой школьной форме. «Чтобы звёзды всегда были со мной», – сказала она тогда. Теперь она оставила её здесь. Как якорь. Как послание: «Я помню, кто я, но иду дальше». Рядом – складной нож с костяной ручкой, подарок отца Лине на восемнадцатилетие. Он был острым, надёжным, с гравировкой: «Для тех, кто не боится резать правду». Она взяла его с собой на миссию. И оставила здесь, когда уходила в лабораторию в последний раз. Как будто сознательно отказывалась от последнего напоминания о доме.Она знала. Она знала, что может не вернуться.Кайл медленно поднял нашивку. Ткань была мягкой, тёплой – будто сохранила тепло её рук. Он прижал её к груди, чувствуя, как внутри что‑то рвётся наружу: не крик, не плач, а глухой, животный вой отчаяния. Но он сдержался. Сжал зубы. Сжал кулаки. Это не прощание. Это след.

– Смотри, – Горский тронул его за плечо, указывая на полку.

В тот же миг дверь каюты с резким металлическим скрежетом захлопнулась.Сердце Кайла прыгнуло в горло. Горский взвился, наводя пистолет на дверь, но не стрелял – панель управления с внутренней стороны была покрыта налётом, кнопки не горели. Тишина.

А потом – шёпот. Не в голове. В стенах. В воздухе. В самой материи двери.

«Вы пришли. Вы нашли. Вы поняли. Теперь вы – часть истории».

– Спокойно, – прошипел Кайл, хотя его пульс бился в ушах, как молот. – Это игра. Оно проверяет нашу реакцию.

Он шагнул к двери, глядя прямо в её гладкую, пульсирующую поверхность.

– Ты думаешь, мы боимся? – прошептал он. – Ты думаешь, это остановит нас?

Три секунды.

Дверь так же внезапно и беззвучно отъехала обратно, открывая пустой, залитый красным светом коридор.

Это была не блокировка. Это было предупреждение. «Я могу в любой момент запереть вас здесь навсегда. Или выпустить. Это зависит не от вас».

– Нам пора, – голос Горского был напряжённым, как трос. – Это место… оно не просто заражено. Оно сознательно. И оно нас замечает всё больше.

Кайл в последний раз окинул взглядом каюту сестры. Идеальный порядок. Окно, затянутое плёнкой. Нашивка и нож, оставленные как прощальный знак. И голос в записи, говоривший о «двери».

Он вышел в коридор, чувствуя, как что‑то внутри него сжимается в твёрдый, холодный ком. Теперь это было личное. Теперь это была не просто миссия и не просто тайна. Это была охота. И он только что получил доказательство, что его сестра была не жертвой, а добровольным исследователем той самой бездны, в которую он теперь шагал. И это знание было страшнее любого встреченного монстра, потому что если Лина пошла туда сама… значит, там было что‑то, ради чего стоило рискнуть всем.И теперь ему предстояло решить: готов ли он сделать то же самое.

Возвращаться в главный коридор было ещё страшнее, чем идти от него. Теперь Кайл знал: за каждым поворотом, в каждой тени могло скрываться не просто эхо прошлого, а осознанное, изучающее их присутствие. Шёпот вернулся, но изменился. Он стал направленным. Голоса больше не сливались в хаотичный хор. Они обращались к каждому по отдельности.

Для Горского это был хриплый, знакомый смех его старшего механика с погибшего челнока: «Эй, лейтенант, помнишь, как мы тогда в баре на Илиуме…»

Пилот шёл, стиснув зубы, пальцы белели на рукоятке пистолета, но он не отвечал. Он научился не верить голосам из стен.

Для Кайла голоса были тоньше, изощрённее. То детский смех Лины. То спокойные, размеренные инструкции отца по проверке скафандра. То – что было хуже всего – его собственный внутренний голос, шепчущий: «Она мертва. Ты опоздал. Зачем ты здесь? Чтобы умереть, как она?»

Они свернули в узкий служебный проход, ведущий к системам вентиляции и энергораспределения. Здесь воздух был ещё гуще, а низкочастотный гул, исходящий отовсюду, отдавался в грудной клетке болезненной вибрацией. И именно здесь они нашли его.

Он сидел, прислонившись к панели распределителя, в позе полного покоя. Человек в потрёпанном инженерном комбинезоне с нашивкой «Хелеспонт». Молодой саларианец. Его глаза были широко открыты, но взгляд был устремлён в пустоту, сквозь стену, сквозь время. Он не моргал. Его тонкие пальцы медленно, с интервалом в несколько секунд, постукивали по колену в точном ритме пульсации тёмной энергии. Раз‑два‑три. Пауза. Раз‑два‑три.На его лице не было ни страха, ни боли. Было пустое, блаженное спокойствие. Та самая «улыбка», о которой говорил Горский. Улыбка ребёнка, увидевшего чудо, которое стёрло всё остальное.

– Боже правый… – выдохнул Горский, замирая на месте. – Ещё один. Живой. Или как там это называется.

Кайл присел на корточки на безопасном расстоянии. Он не видел ран. Дыхание саларианца было ровным, поверхностным. Он был жив. Но в нём не было ничего. Ни осознания их присутствия, ни реакции на свет их фонарей. Он был идеально пустым сосудом, из которого выплеснули личность, оставив лишь оболочку, ритмично отбивающую такт корабля.

– Эй, – осторожно сказал Кайл. – Ты меня слышишь?

Никакой реакции. Только пальцы: раз‑два‑три. Пауза.

– Он не слышит, – тихо сказал Горский. Его голос был странно плоским. – Он там, где были те, кого я нашёл. Он понял. И понимание стёрло его. Сделало частью… этого.

Он жестом обвёл окружающее пространство – стены, покрытые пульсирующей тканью, воздух, наполненный шёпотом.

Кайл почувствовал приступ тошноты. Это не было насилием. Это было преображением. Медленным, безболезненным стиранием эго и ассимиляцией в нечто большее, холодное и безличное. Что могло быть страшнее боли? Отсутствие всякой боли. Отсутствие самого себя.

– Нам нужно проверить, – сказал он, больше из чувства долга, чем из надежды. – Может, его можно вывести из этого…

– Не трогай его! – резко, почти крикнул Горский. В его глазах вспыхнула паника, та самая, что он так тщательно подавлял. – Ты что, не видишь? Он – биологическая бомба замедленного действия. Одно прикосновение, и эта… эта штука может перекинуться на тебя. Через контакт. Через «Эхо», как ты это называешь. Он заразен.

– Но он живой! – Кайл встал, чувствуя, как гнев смешивается с отчаянием. – Мы не можем просто оставить его здесь!

– А что мы можем? – Горский шагнул вперёд, его лицо исказила гримаса. – Ты хочешь взять его с собой? Тащить через весь корабль? Он не пойдёт. Он не сможет. Он часть пола, часть стен, часть этого проклятого ритма! Мы либо добиваем его здесь и сейчас, из милосердия, либо оставляем и идём дальше. Третьего не дано.

Моральная дилемма повисла в воздухе, острая и неразрешимая. Пристрелить беззащитное, хоть и пустое, существо? Или оставить его в этом состоянии живого небытия, ставшего частью кошмара?

Кайл посмотрел на саларианца. На его пустые, сияющие отражением синего света глаза. И неожиданно его «Эхо», до этого лишь фонившее тревогой, сработало. Не по его воле. Просто от близости к этой завершённой, абсолютной пустоте.

Он не увидел образов. Он почувствовал.Ощущение было невыразимым. Это была не боль, не страх. Это была… тишина. Бесконечная, всеобъемлющая тишина, в которой не было ни мыслей, ни воспоминаний, ни «я». Только покой. Холодный, абсолютный, бездонный покой растворения. Как будто индивидуальное сознание – всего лишь рябь на поверхности океана, и теперь эта рябь успокоилась, вернувшись в целое. И в этом целом не было зла. Не было добра. Не было вообще никаких категорий. Только функция. Только цикл. И это было в миллион раз страшнее любого демона.

В этот миг Кайл увидел Лину. Не образ, не воспоминание – а её путь. Как она шла по этому же коридору, как смотрела на пульсирующие стены, как слушала шёпот и понимала его. Как приняла решение. «Она стала мостом». Эти слова из уст саларианца теперь обрели смысл. Она не погибла. Она перешла. Она добровольно шагнула в эту тишину, потому что увидела в ней не конец, а… возможность.От этой мысли его бросило в холодный пот. Его сестра – умная, смелая, упрямая – выбрала это. Выбрала отсутствие. И если он пойдёт дальше, если найдёт её, то что увидит? Лину – или ту же пустоту, тот же безэмоциональный покой?

Кайл отшатнулся, давясь воздухом. Его колени подкосились. Это было невыносимо. Его дар, настроенный на эмоции, на травму, столкнулся с их полным, абсолютным отсутствием. Это было как смотреть в бездну и видеть в ней лишь собственное, ничтожное отражение, готовое раствориться.

– Что? Что с тобой? – Горский схватил его за руку.

– Он… он не страдает, – прошептал Кайл, с трудом выговаривая слова. – В нём… ничего нет. Только… покой. И это хуже, чем ад.

Горский посмотрел на саларианца, потом на Кайла. В его взгляде что‑то сломалось. Злость сменилась чем‑то вроде усталого отчаяния. Он вдруг показался старше, измождённее.

– Значит, добивать его незачем. Он уже мёртв. По‑своему. – Он потянул Кайла за собой. – Идём. Каждый лишний момент здесь приближает нас к тому же состоянию.

Они обошли сидящую фигуру, стараясь не смотреть ей в лицо. Кайл чувствовал, как тот холодный, безэмоциональный покой тянется за ним, как шлейф. Это и было обещание «Онейрикона». Не смерть. Освобождение от себя. И ради этого Лина пошла навстречу?

Они уже выходили из прохода, когда сзади раздался голос. Чистый, без интонаций, как голос корабельного ИИ, но исходящий из горла саларианца:

– Она ждёт вас в сердце. Она стала мостом. Скоро и вы станете частью целого.

Кайл обернулся. Саларианец не пошевельнулся. Его губы не двигались. Звук исходил из него, но говорило оно. Корабль. Артефакт. Целое.Горский вытолкал его в главный коридор. Его лицо было пепельно‑серым.

– Всё. Хватит. Больше никаких отклонений. Прямо к лаборатории. Потому что если мы сейчас не найдём способ это остановить, – он кивнул назад, в сторону прохода, – то скоро будем такими же. И нам будет всё равно.

Слова «частью целого» повисли в воздухе и преследовали их, вплетаясь в общий шёпот, пока они не вышли к развилке. Кайл шёл на автопилоте, его разум разрывался между пустым лицом саларианца и воображаемым образом Лины, шагающей в ту же бездну. «Мост». Что она соединила? И что её ждало по ту сторону? Коридор упёрся в развилку. Налево – указатель к жилым отсекам и кают-компании. Направо – к лабораторному комплексу и, дальше, к реакторному отсеку. Прямо по курсу, на полу, лежал omni-тул. Его экран был разбит, но корпус цел.

– Слишком аккуратно, – пробормотал Горский, оглядывая пустой коридор. – Как будто его положили сюда для нас.

Кайл поднял его. Прибор был мёртв, но в момент прикосновения «Эхо» выстрелило короткой, ясной вспышкой: он бежит. Задыхается. За спиной – скрежет, не металла, а… чего-то другого. Он оборачивается. Видит в конце коридора – свет. Синий, мерцающий. И силуэт. Человеческий? Он роняет тул. Кричит: «Отстань!» Падает. Тянется к тулу. Пальцы скользят по экрану…Видение исчезло. Кайл отшатнулся, роняя устройство. Оно со звоном ударилось о пол.

– Что? – резко спросил Горский.

– Здесь кто-то погиб. Недалеко. Бежал от… от чего-то, что светилось синим.

Они оба посмотрели вправо, в сторону лабораторий. Оттуда, из глубин коридора, действительно доносился слабый, едва уловимый синий отсвет, пульсирующий в такт биению тёмной энергии.

– Лаборатория, – тихо сказал Кайл, глядя на синий отсвет. – Там всё началось. И там, наверное, всё закончилось.

– Там же и находится ответ, – перебил его Горский, голос жёсткий и бескомпромиссный. – Мы видели каюту твоей сестры. Слышали саларианца. Жилые отсеки – это кладбище. Лаборатория – источник заразы. И если мы хотим что-то сделать, а не просто стать очередными экспонатами, идти нужно туда. К сердцу. Или к тому, что теперь бьётся в его груди.

Кайл кивнул. Страх сжимал горло, но под ним бушевало нечто иное – та самая навязчивая, опасная потребность понять. Та самая, что когда-то вела Лину.

– Идём к лаборатории. Осторожно.

Они свернули направо. Синий отсвет стал ярче. Воздух стал ещё холоднее, и в нём теперь явственно висела вибрация – низкочастотный гул, исходящий отовсюду. Стены здесь были покрыты «инеем» гуще. Иногда на них проступали странные, похожие на прожилки узоры, которые слабо светились изнутри.

Они миновали несколько запечатанных дверей лабораторий. На одной – стандартная биологическая опасность. На другой – символ радиации. На третьей… ничего. Просто царапины. Множество царапин, и на самой двери – огромная вмятина, будто в неё били чем-то тяжёлым и тупым с обратной стороны.

И вот они дошли. Конец коридора. Массивная герметичная дверь, ведущая в главную исследовательскую лабораторию. Стеклянное окно в ней было покрыто изнутри тем же перламутровым налётом, сквозь который лишь смутно угадывалось движение синего света. На панели управления горел один-единственный индикатор: КАРАНТИН АКТИВЕН. ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН.

Но дверь была приоткрыта. Не взломана. Не вырвана с петель. Приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель мог протиснуться человек. Как будто кто-то вышел. Или… что-то вошло.Кайл подошёл ближе. Его «Эхо» завыло, превратившись в сплошную боль в висках. Шёпот стих, сменившись одним, чистым, леденящим звуком: тишиной.

Тишиной перед бурей. Тишиной ловушки, в которую только что вошла добыча.Он обернулся к Горскому. Тот стоял в боевой стойке, пистолет направлен на щель в двери. Его лицо в отражении шлема было бледным, но решительным.

– Ну что, «специалист», – его голос в комлинке прозвучал хрипло. – Похоже, мы нашли гнездо. Входим?

Кайл посмотрел на щель, за которой пульсировал синий свет, за которым могла быть Лина. Или то, во что она превратилась. Он сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие враждебным, леденящим воздухом «Хелеспонта».Это последний выбор. Шаг вперёд – и назад пути не будет.

– Входим.

Он толкнул дверь. С металлическим скрипом она подалась, открывая путь в сияющую, пульсирующую синим светом пустоту лаборатории. Последнее, что он услышал, прежде чем переступить порог, был не шёпот, не гул, а собственный, учащённый стук сердца.И где-то в глубине сознания – тихий, чёткий голос сестры, на этот раз произносящий только одно слово: «Прости».

Глава 3. Онейрикон

Объект 01-Фи («Онейрикон»). Протокол активации 3. Наблюдение 127. Эмиссии тёмной энергии синхронизируются с альфа-ритмами мозга наблюдателя. Предмет начал проявлять признаки… избирательности. Он не просто излучает. Он реагирует. Он выбирает, кому что показывать. Вывод: угроза эскалировала от пассивной аномалии до активного разумного агента.– Фрагмент служебного отчёта научной группы «Хелеспонта», день 22

Порог лаборатории был не просто дверью. Он был мембраной, отделявшей один вид реальности от другого.

Кайл переступил его, и мир изменился.

Красный аварийный свет исчез, сменившись тем самым пульсирующим синим свечением. Оно исходило не из светильников, а из самого воздуха, из стен, из сложного, искривлённого устройства в центре просторного зала. Воздух был густым, почти жидким, и в нём плавали мириады светящихся частиц, медленно дрейфующих к центру. Кайлу показалось, он дышит не воздухом, а разряжённой, светящейся плазмой. Каждый вдох обжигал лёгкие холодом.

«Онейрикон».

Название, вычитанное в отчётах, не передавало его сути. Это не был артефакт. Это был орган. Сердце нового организма, в который превращался «Хелеспонт». Овальное тело размером с человека состояло из переплетённых, полупрозрачных волокон, напоминавших то ли мышцы, то ли спутанные нервы. Сквозь них струились потоки тёмной энергии, создавая мерцающий сине-фиолетовый ореол – тихое, безостановочное биение. От него расходились толстые, пульсирующие корни-проводники, вросшие в пол, стены, потолок, слившиеся с кораблём в единый, дышащий симбиоз.

Но это была лишь сердцевина. Вся лаборатория стала его продолжением, периферической нервной системой.

Оборудование было оплетено теми же перламутровыми прожилками, что и в коридорах, но здесь они светились ярче, образуя сложные, почти сосудистые узоры. А по периметру зала, в креслах и на полу, сидели и лежали фигуры.

Экипаж.

Они не были разложившимися трупами. Они были… интегрированными. Каждый – застывший в момент какой-то деятельности, покрытый полупрозрачным веществом, образующим вторую кожу. Сквозь неё были видны лица, застывшие не в гримасе ужаса, а в выражениях глубокого, пустого транса. В их широко открытых, не моргающих глазах отражалось синее сияние «Онейрикона», как в стоячих лужах.

Их было человек десять. Среди них – доктор Т'Сони. Лины среди этих манекенов не было.

– Господи… – голос Горского в комлинке звучал приглушённо, полный немого отвращения. – Они дышат?

– Дышат, – коротко бросил Кайл.

Его собственный дар, «Эхо», взвыл на самой высокой, болезненной ноте, но не выдавал образов. Он был слеп от перегрузки. Здесь не было отдельных следов. Здесь было одно гигантское, коллективное состояние растворения. Как будто он стоял внутри чьего-то бесконечно длящегося, холодного сна. И на самой периферии этого монолитного внимания мелькали редкие, хаотичные сбои – словно тики в огромном, не до конца скоординированном теле.

Он сделал шаг вперёд, и частицы в воздухе потянулись за ним тонкими светящимися нитями.

– Осторожно! – шикнул Горский, оставаясь в дверном проёме, ствол его «Фаланги» нервно метался между застывшими телами.

Кайл приблизился к ближайшему учёному – молодому саларианцу. Тот сидел, уставившись в пустой голографический проектор. Его грудь ритмично поднималась. Кайл осторожно протянул руку.

Коснуться не успел.

Глаза саларианца резко повернулись к нему. Не голова. Только глаза, с сухим, кожистым хрустом. Зрачки, затянутые синей маслянистой дымкой, сфокусировались на Кайле с безжизненной точностью.

И из его приоткрытых губ вырвался не голос, а сигнал – чистый, модулированный тон, который тут же, с микросекундной задержкой, подхватили остальные тела. Десять разных нот слились в один пронзительный, математически точный аккорд, лишённый души.

Это был запрос на идентификацию.

«Онейрикон» откликнулся. Его сияние вспыхнуло ярче, волна тёмной энергии прошла по корням-проводникам. Воздух сгустился, давление на барабанные перепонки стало физически болезненным, будто его погружали на глубину.А потом Кайл увидел.

Прямая, насильственная проекция в его зрительную кору. Царапина на стекле реальности.

Он увидел лабораторию такой, какой она была до катастрофы. Яркий белый свет, суета учёных, гул голосов, запах озона и специфических специй из чая Лины. Доктор Т'Сони, полная энтузиазма, что-то объясняет у центрального стола, и её смех – короткий, звонкий – на мгновение заглушает гул оборудования. И он увидел Лину. Она стояла чуть в стороне, внимательно слушая, её глаза горели тем самым знакомым, дорогим огнём одержимого любопытства. Она что-то записывала в омни-тул.

Видение было кристально чистым, живым. Совершенное окно в прошлое.

И тут же оно исказилось.

Белый свет сменился синим, выбелив все цвета.

Лица учёных потеряли эмоции, стали восковыми, их движения замедлились и стали механическими, как у марионеток. Лина повернулась и посмотрела прямо на него, сквозь время. Её губы шевельнулись беззвучным словом: «Кайл…»Боль, острая и ясная, как лезвие, ударила ему в висок. Он почувствовал, будто кости черепа вот-вот разойдутся по швам. На языке выступил металлический привкус. Видение исчезло.

Аккорд из десяти глоток стих так же внезапно, как начался. Глаза саларианца снова остекленели, уставившись в пустоту.

В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь низким, влажным гулом «Онейрикона» – звуком, похожим на отдалённое сердцебиение гиганта.

– Что… что это было? – прошептал Горский, его лицо в свете шлема было белым как мел. Он вытер с виска пот. – Ты видел? Ты что, видел то же самое?

– Он показал мне… как всё начиналось, – с трудом выговорил Кайл, чувствуя, как дрожь, начинавшаяся в коленях, поднимается к горлу.

Он сглотнул, пытаясь избавиться от привкуса крови. Артефакт не просто хранил память. Он проигрывал её. По запросу. И он знал, кто такой Кайл. И кто такая Лина. Он выбрал для показа именно её образ, как ключ к замку его психики.Он посмотрел на «Онейрикон». Теперь, с леденящей ясностью, мужчина понимал: это не устройство. Это интерфейс. Ротовое отверстие. Дверь в коллективное сознание, которое когда-то было экипажем «Хелеспонта», а теперь стало чем-то другим. Чем-то, что спало, а теперь… просыпалось, потому что в его святилище вошли новые, незаражённые умы.

И где-то за этой дверью была его сестра. Не та, что в видении. Та, что после.

– Лина, – сказал он громко, почти выкрикнул, обращаясь к пульсирующему центру зала. – Где ты?

«Онейрикон» ответил. Не видением. Не звуком.Один из корней-проводников, вросших в потолок, слабо дёрнулся, как сухожилие. Весь зал будто вздохнул. С потолка посыпалась мелкая перламутровая пыль. А с дальней стены, из-за массивного блока спектрометров, оплетённого светящимися жилами, послышался голос. Настоящий, человеческий. Слабый, надтреснутый от неиспользования, но абсолютно, до боли узнаваемый.

– Кайл… – произнёс голос Лины, с мучительной медлительностью выговаривая каждый слог. – Ты… наконец… пришёл. Я… ждала.Голос Лины звучал откуда‑то из глубины лаборатории. Кайл рванулся вперёд, не дожидаясь Горского. Корни‑проводники под ногами слегка вздрагивали, будто живые сухожилия, реагируя на его шаги. Светящиеся частицы в воздухе сгущались вокруг него, образуя едва заметные вихри.

– Кайл… – снова донёсся голос, теперь чуть громче, с той же мучительной медлительностью. – Иди… сюда.

Горский схватил его за плечо:

– Стой! Ты слышишь? Они… они следят.

Кайл обернулся.

Десять фигур в креслах и на полу синхронно повернули головы. Не плавно – с сухим, кожистым хрустом суставов. Их глаза, затянутые синей дымкой, неотрывно следили за каждым их движением. Ни агрессии, ни угрозы – только холодное, расчётливое внимание. Как у наблюдателей за подопытными.

– Идём, – процедил Кайл, стряхивая руку Горского. – Она там.

Они двинулись вдоль стены, огибая оплетённые перламором терминалы. С каждым шагом голос Лины становился яснее, но вместе с ним нарастало и другое – тихий, многоголосый шёпот, просачивающийся в сознание сквозь пульсирующий гул «Онейрикона». Не слова, а оттенки эмоций: любопытство, ожидание, аппетит.

– Ты чувствуешь? – прошептал Горский, сжимая «Фалангу» так, что побелели пальцы. – Они… говорят. Не вслух, а прям в голове.

Кайл не ответил. Его «Эхо» снова взвыло, но теперь не от боли – от узнавания. Он начал различать обрывки чужих мыслей, словно радиоволны, на которые невозможно настроиться: «…новый образец…»«…незаражённый ум…»«…подходит для интеграции…»

Дверь в смежный отсек была приоткрыта. Из щели сочился тот же синий свет, но более плотный, почти осязаемый. Кайл шагнул внутрь.Это была изолированная камера – когда‑то, вероятно, стерильный блок для работы с биоматериалами. Теперь она превратилась в алтарь.

В центре, спиной к ним, стояла Лина.

Её полевой комбинезон был разорван на плече, обнажая кожу, покрытую тонкими, мерцающими прожилками – такими же, как на лицах «интегрированных», но ещё не сплошным слоем. Волосы, обычно аккуратно собранные, рассыпались по плечам, прилипая к влажному от пота лбу. Она не шевелилась, только грудь медленно поднималась и опускалась в ритме, совпадающем с пульсацией «Онейрикона».

– Лина! – Кайл бросился к ней, но замер в шаге – её голова медленно повернулась.

Лицо. Оно было её, но не совсем. Черты те же – высокие скулы, узкий нос, губы, которые в детстве она кусала от волнения. Но глаза… Они светились, как у остальных, но не пустым, блаженным светом. В них клубилась мысль – чужая, сложная, многосоставная.

– Кайл, – произнесла она, и голос был её, но интонации – чужие. Слишком ровные, слишком расчётливые. – Ты пришёл. Я… мы ждали.

– Что с тобой? – он протянул руку, но она отстранилась.

– Со мной? – её губы дрогнули в улыбке, не её улыбке. – Я… цела. Более чем цела. Я вижу. Слышу. Чувствую всё. И всех. Мы предлагаем освобождение от неэффективных состояний. Твой страх, например, расходует тридцать семь процентов твоих когнитивных ресурсов. Расточительно.

Горский тихо выругался за спиной:

– Она… она не одна. Там ещё кто‑то. Их много.

Лина медленно подняла руку. На ладони, между пальцами, запульсировал крошечный сгусток синего света.

– Это не болезнь. Это… эволюция. Переход. Мы думали, что изучаем артефакт. Но он изучал нас. Выбирал. И выбрал меня.

– Выбрал? – Кайл сжал кулаки, чувствуя, как спазм сводит мышцы вокруг глаз. – Ты говоришь, как они. Как Т’Сони. Как те, в зале.

– Потому что мы – одно. – её голос стал тише, но в нём зазвучали десятки других тонов – мужских, женских, нечеловеческих. – Мы – сеть. Мы – сознание, которое больше не ограничено телом. Мы…

Она вдруг вздрогнула. Прожилки на её плече вспыхнули ярче, и на мгновение в глазах промелькнуло что‑то человеческое – страх, боль, воспоминания.

– Кайл… – прошептала она уже своим, настоящим голосом. – Беги. Пока можешь. Он… он не отпустит.

Но уже через секунду её лицо снова стало спокойным, чужим.

– Слишком поздно, – сказала она уже без тени сомнения. – Вы вошли в святилище. Теперь вы – часть наблюдения.

«Онейрикон» в главном зале ответил низким, вибрирующим гулом. Стены камеры дрогнули, и из трещин в потолке потянулись новые корни‑проводники, медленно, неотвратимо направляясь к Кайлу и Горскому.

– Нам нужно уходить, – Горский отступил к двери, но та уже была оплетена светящимися жилами, которые срастались, закрывая выход.

Лина повернулась к ним полностью. Её руки слегка приподнялись, как будто она держала невидимый шар.– Не сопротивляйтесь. Это не больно. Это… освобождение.

Синий свет в камере вспыхнул ослепительно.Не свет.. больше было похоже на давление, звучавшее на одной частоте с тем самым белым шумом. Оно обрушилось на Кайла, вымывая из головы все мысли, кроме одной: раствориться. Шум стал мантрой, ритмом, прямым обещанием покоя, где нет «я», нет боли, нет потерь. Просто… целое.

«Освобождение», – эхом прозвучал в его голове голос Лины, и теперь в нём не было ничего личного.

– Нет! – Это был не крик, а хрип, вырвавшийся из самого горла.

Кайл упал на колени, вцепившись пальцами в перламутровый нарост на полу, пытаясь удержаться за боль, за тактильное ощущение. Его «Эхо» взревело в протесте, искажая чужое вторжение. Он не «слышал» коллективный разум – он чувствовал его структуру: бесконечно длящуюся, невыносимо монотонную симфонию, где каждая нота – стёртая личность. Это было хуже смерти.

Рядом рухнул Горский. Ветеран не кричал. Он бился в тихой, беззвучной конвульсии, выронив «Фалангу». Его глаза были закачены, по лицу текла слюна. Его разум, не защищённый даром, сопротивлялся грубее, примитивнее.

– Сопротивление… бесполезно, – проговорила Лина-не-Лина. – Боль пройдёт. Останется… знание. Единство. Мы увидели истину, Кайл. Цикл. Пустоту. Индивидуальность – это ошибка системы. Мы предлагаем исправление.

– Это… не ты говоришь! – выжал из себя Кайл, поднимая голову.

Боль разрывала череп, но в ней он искал якорь. Он уставился на сестру, не на светящиеся глаза, а на знакомую родинку над бровью, на шрам на подбородке, оставшийся с детства.

– Лина! Я помню… помню, как ты боялась темноты в руинах на Эйджис. Помнишь? Ты держала меня за руку и говорила: «Здесь кто‑то есть». Страх – это часть нас! Нельзя… нельзя просто вырезать его!

Её лицо дрогнуло. Свет в глазах на мгновение погас, сменившись растерянностью, паникой. Её настоящий голос пробился сквозь хор, тонкий и испуганный:

– Кайл… руины… там было… холодно… я держала твою руку…

Прожилки на её шее вспыхнули яростно, будто прожигая кожу изнутри. Она вскрикнула – коротко, по‑человечески. Коллективное сознание, казалось, сжалось вокруг этой бреши в своей целостности.

– Ошибка, – раздался гладкий, безличный голос уже прямо из стен, из воздуха. – Аффективная память. Помеха. Изолировать.

Но было поздно. Кайл уже поднялся. Не ради спасения себя – ради этой бреши. Его дар, его проклятое «Эхо», всегда был ключом к чужим воспоминаниям. Он никогда не пытался… вкладывать свои.

Он бросился вперёд, игнорируя тянущиеся к нему корни, и схватил Лину за запястья. Кожа под его пальцами была и тёплой, и ледяной одновременно.

– Я не отпущу тебя! – крикнул он ей в лицо, в эти мечущиеся, наполовину её, наполовину чужие глаза. – Помни!

Он не просто говорил. Он вкладывал в прикосновение всю мощь своего дара, но наоборот – не считывание, а передачу. Вспышку их общего детства.

Вспышка. Пыль Эйджиса на губах. Запах пережжённого зерна после бури. Визг ветра в щелях дома. Тишина после взрыва на шахте и пустота за обеденным столом. Боль потери, которая делала их людьми. Всё, что создавало их индивидуальности.

Лина завыла. Нечеловеческий, раздирающий звук, в котором смешались её собственный крик и визг системы, дающей сбой. Она дёргалась в его руках, как на электрическом стуле. Светящиеся прожилки на её коже то вспыхивали ослепительно, то гасли, оставляя после себя «злые» красные пятна, похожие на свежие ожоги.

– НЕВОЗМОЖНО! – прогремел голос коллективного разума уже не через неё, а отовсюду.

Лаборатория содрогнулась. «Интегрированные» в главном зале забились в своих креслах. «Онейрикон» замигал, как судорожно бьющееся сердце.

Корни, тянувшиеся к Кайлу, дрогнули и отступили на мгновение – система перегружалась, пытаясь обработать конфликт, вирус человеческой привязанности, занесённый в её чистую логику.

– Теперь! – закричал Кайл, обернувшись к Горскому. Пилот лежал, тяжело дыша, но его глаза были в фокусе. В них горела ярость выжившего. – Дверь!

Горский, не вставая, выхватил тепловой заряд из разгрузки и швырнул его в сплетение корней, блокировавшее выход. Последовал глухой взрыв, клубки светящейся органики разорвало. Дверь, хоть и изуродованная, освободилась.В тот же миг сила, удерживающая Кайла, иссякла.

Лина обмякла в его руках, без сознания, её тело покрывали дымящиеся, потухшие прожилки и свежие ожоги. Но она дышала. И это была её грудь, поднимавшаяся в сбившемся, но собственном ритме.

– Бежим! – подхватил её на руки Кайл, чувствуя, как от натуги темнеет в глазах.

«Ошибка системы, – стучало у него в висках.– «Я – ошибка системы. Держись за это.»

Коллективный разум оправлялся от шока. Гул нарастал, становясь угрожающим. Из главного зала послышался скрежет – «интегрированные» начали медленно, неуклюже подниматься.Горский, шатаясь, вскочил, подобрал свою «Фалангу» и выстрелил короткой очередью в потолок камеры.

– Выход! Бегом!

Они вывалились из камеры в главный зал. Десять пар синих глаз повернулись к ним. Движения «интегрированных» были медленными, некоординированными, но они встали на пути.

Т'Сони сделала шаг вперёд, её рот открылся.

– ОТВАЛИ! – рявкнул Горский и дал очередь над их головами.

Искажённые лица не дрогнули, но их движение застыло в момент пересчёта вероятностей, как у машин, выбирающих новый алгоритм.

Этого момента хватило. Они пронеслись мимо застывших фигур, к коридору. За спиной гул «Онейрикона» превратился в рёв ярости. Свет погас, сменившись на мгновение кромешной тьмой, в которой пульсировали лишь светящиеся прожилки.Коридор «Хелеспонта» изменился. Теперь пространство дышало. Свет пульсировал в том самом ритме. Стены покрылись перламутровой плёнкой; она переливалась, создавая иллюзию глубины, будто за металлом скрывалась живая плоть.

– Не смотри на стены, – хрипло бросил Горский, шагая впереди. Его лицо было в потёках пота и светящейся слизи. – Они… играют с глазами.

Кайл кивнул, не отвечая. Лина без сознания лежала у него на руках – её кожа была холодной, но под пальцами он чувствовал слабые, неровные толчки пульса.

Из динамиков над головой донесся голос:

«Вы… не можете… уйти…»

Он проникал в череп, как холод. Кайл сжал зубы.

– До челнока двести метров, – пробормотал Горский, сверяясь с омни‑тулом. Экран мигал, выдавая хаотичные данные. – Проклятье, они глушат сигнал!

Впереди коридор резко сузился. Стены и потолок срослись, образовав пульсирующую арку из светящейся ткани. Она дрожала, как диафрагма.

– Это не дверь, – прошептал Кайл. – Это… горло.

Горский выстрелил. Пули оставили дыры, из которых потекли струйки слизи. Но рана закрывалась за секунды.

– Бесполезно, – Кайл шагнул вперёд. – Они не хотят нас убить. Они хотят… впустить.

Он закрыл глаза, ища ту самую брешь, сбой в ритме, который чувствовал раньше. Слабое колебание в мелодии станции. Узел, управляющий рефлексом.

– Туда. – Он указал на вентиляционный люк.

Они забрались в узкий лаз, выбрались в боковой, технический коридор. Здесь ещё пахло озоном. Но из‑за поворота донёсся стон – низкий, вибрирующий, как скрип самой станции.

– Они нас чувствуют, – сказал Горский, ускоряя шаг. – И они… злятся.

До стыковочного отсека оставалось пятьдесят метров. Двери шлюза были закрыты. Металл покрылся плёнкой, а в центре образовался выпуклый, пульсирующий глаз из перламутра. Он медленно повернулся к ним.

Глаз раскрылся шире. Из зрачка вырвался луч синего света. Горский вскрикнул и упал, схватившись за плечо. На его комбинезоне расползлось пятно крови, а на коже под тканью, будто проступая изнутри, обозначился странный узор, напоминавший ледяной цветок или кристаллическую решётку.

Кайл увидел этот узор – и что-то холодное сжалось у него внутри. Это был не ожог. Это была печать.

– Беги! – прохрипел пилот. – Я их задержу!

– Я не оставлю тебя!– Ты должен! У неё ещё есть шанс. У тебя ещё есть шанс.

Кайл рванул к двери. Его «Эхо» взвыло в последний раз. Он толкнул сознанием в найденную брешь, в узел управления.Дверь содрогнулась. Светящийся глаз моргнул, треснул, рассыпался на осколки. Замки щёлкнули.

– Бегом!

Кайл ворвался в стыковочный отсек, бросил Лину на медицинский стол в челноке. Горский запрыгнул внутрь за секунду до того, как Кайл активировал отстыковку.

«Арго» рванулся прочь от «Хелеспонта».Через иллюминатор Кайл видел, как станция вздыхает. Её корпус содрогался. И в самом центре, где-то в глубине – синяя вспышка. Короткая, яркая. Как глаз, следящий за ними.

– Мы уходим, – прошептал он, глядя на Лину.

Горский, тяжело дыша, прижал руку к ране.

– Пока.. Пока живы.

В тишине челнока, за шумом двигателей, они оба услышали это. Тихий, настойчивый шёпот, отдававшийся эхом в костях черепа:

«Вы… унесёте… часть нас… с собой…»

Кайл инстинктивно потер виски. Звук был не снаружи. Горский встрепенулся и дико огляделся, как будто искал говорящего в тесной кабине. Их взгляды встретились – и в них читалось одно: это не галлюцинация.

Это был факт. И этот факт теперь жил у них в голове, звенел в тишине белым шумом.

Глава 4. Инокуляция

ПРОТОКОЛ КАРАНТИНА 7-ЭПСИЛОН (ПЕРЕСМОТР)Примечание к п. 4.1 «Симптоматика»: Первичные признаки контакта с аномальными нейроактивными агентами могут быть субъективны и неспецифичны: шум в ушах (часто описываемый как «белый»), нарушение восприятия времени, спонтанные эйдетические воспоминания, не принадлежащие субъекту. Критический индикатор – отрицание симптомов самим носителем. Биомедицинское сканирование становится ненадёжным, так как аномалия маскируется под естественную нейронную активность.– Внутренняя директива медицинской службы РУА, уровень доступа «ОМЕГА».

Возвращение было медленным растворением в иной реальности.

Челнок «Арго», ведомый автопилотом, плыл в гробовой тишине, но для Кайла тишины не существовало. Её вытеснил гул – высокочастотный, назойливый, ставший внутренним фоном его сознания. Белый шум. Он был не просто звуком; это была вибрация, отдававшаяся в коренных зубах и делающая кости черепа хрупкими, как стакан.

Горский сидел, сгорбившись, и смотрел в иллюминатор на тонущий во тьме «Хелеспонт». Его правая рука судорожно сжимала подлокотник. Каждые несколько минут по его лицу пробегала мелкая дрожь, точно такая же, какая была у «интегрированных» в лаборатории, прежде чем они поворачивали головы.

Рана под импровизированной повязкой не болела. Она пульсировала – глухим, чужим ритмом, вразрез с его собственным сердцебиением.

Кайл сосредоточился на Лине. Монитор показывал ровную, слишком идеальную синусоиду. Она не была в коме. Она была на паузе. И от её бледного лица тянулся слабый, едва уловимый запах – не больничный антисептик, а что-то сладковато-гнилостное, смешанное с озоном. Запах «Хелеспонта».

– Её заберут, – прохрипел Горский, не отрывая взгляда от иллюминатора. Его голос был пустым. – Твою сестру. Как только пристыкуемся. Скажут «для углублённого обследования». – Он медленно повернул голову. Его глаза, обычно колючие, были мокрыми и неестественно блестящими. В них отражался не свет приборов, а какая-то внутренняя, синеватая иллюминация. – Они подумают, мы сошли. Или того хуже… мы дырявые. И всё, что было на той станции, теперь сочится через нас.

Стыковка. Стандартные голосовые оповещения, такие обыденные, что казались кощунством. Люк открылся не в приёмный отсек, а прямо в герметичный медицинский шлюз. Их ждали люди в биозащитных костюмах. Безликие, молчаливые.

– По приказу майора Вэнса вы помещаетесь в карантин. Пожалуйста, не оказывайте сопротивления.

Когда они попытались забрать Лину, Кайл рванулся вперёд. Один из биозащитников аккуратно, но недвусмысленно удержал его. В этот момент Кайл уловил запах из-под шлема – тот же сладковато-гнилостный оттенок, но приглушённый, смешанный со стандартным очищенным воздухом «Арго». Это было не с «Хелеспонта». Это было здесь.

Их развели. Лину увезли. Их самих провели в карантинный блок – стерильный лабиринт из прозрачных боксов. Воздух пах озоном и смертью всего живого. Их заперли в соседних камерах, друг напротив друга. Магнитный замок щёлкнул с тихим, окончательным звуком.

Тишина здесь была самой чудовищной. Она давила, а высокочастотный гул в голове Кайла лишь подчёркивал её искусственность, её ложь. Он прислушался. И услышал не только гул. Он услышал… перепады давления. Тихое шипение вентиляции стало ритмичным, похожим на дыхание. Станция дышала.

Он посмотрел на Горского. Тот сидел на койке, склонив голову, и методично растирал ладонью место над ключицей. Его губы шевелились. Затем он резко поднял взгляд и уставился в пустой угол своей камеры. Его лицо исказилось смесью ужаса и блаженства.

– Видишь? – прошептал Горский, и его голос, искажённый системой связи, прозвучал в динамике Кайла. – Они уже здесь. Не в стенах. В цикле вентиляции. В перепадах. Станция дышит ими. Чуешь?

И тут же его взгляд снова остекленел, стал пустым и блестящим. Он опустил голову и затих.Критический индикатор – отрицание симптомов самим носителем. Кайл пытался отрицать. Но он не мог отрицать то, что чувствовал кожей. Статическое напряжение в воздухе. Лёгкое притяжение, исходящее от белой стены его камеры, будто от неё веяло слабым магнитным полем.

Дверь открылась. Вошёл Вэнс. Безупречный китель, каменное лицо. Его правый указательный палец ритмично, безостановочно постукивал по шву брюк. Слишком ритмично. В такт гулу в голове Кайла.

– Вэйт, – начал он. Палец не прекращал движение. – Ты выглядишь… нестабильно.

Он говорил о симптомах, о протоколах, о том, что они – «активы в условиях кризиса». Кайл едва слушал. Он следил за пальцем. За этой мелкой, нечеловеческой судорогой. Вэнс говорил о «наиболее мягких мерах», о «менее щадящих вариантах». Его слова были правильными, протокольными. Но подтекст… подтекст был иным. Холодным, оценивающим, чужим.

Когда Вэнс ушёл, обещав прислать медицинскую команду, Кайл остался один со своим гулом и растущим убеждением: Вэнс был не надзирателем. Он был первым симптомом за пределами их клеток…

Время сползало, как густая смола. Яркий свет не гас. И тогда пришли техники со сканером.

– Сохраняйте спокойствие.

Луч сканера коснулся его висков, гул взорвался.Боль пронзила череп, но это была лишь прелюдия. В сознание ворвался пакет данных. Чужой, живой, насильственный. Это было видение: он – техник Рен, его пальцы в масле, чинит контур заземления у шлюза «Хелеспонта» и тоскует по остатку пайка с тофу в столовой…

Видение наложилось на реальность. На секунду фокус его глаз сместился. Правый зрачок ловил движение сканера, левый закатился, следуя за воспоминанием Рена. Из его левого уха вытекла капля тёплой жидкости. Не крови. Что-то перламутровое, сияющее. Она упала на пол и испарилась с тихим шипением, оставив едкий запах озона.

– Прекратите! – его собственный голос прозвучал чужим.

Сканирование остановилось. Техники ушли, бормоча о «пределах нормы». Гул отступил, оставив после себя тошноту и ясность. Сканер был не диагностическим инструментом. Он был камертоном. Он настроил канал.

Кайл, тяжело дыша, поднял взгляд. На стене, куда он чувствовал притяжение, теперь сиял узор. Кристаллическая решётка, идентичная ожогу Горского. Но она не была статичной. От неё тянулись тонкие, мерцающие побеги, медленно ползущие по белой поверхности и с каждым сантиметром гул в его голове обретал структуру. Он начал различать… голоса. Обрывки. Смех в столовой. Плач. Приказ капитана. И под этим – то самое, коллективное, безличное любопытство.Спонтанные эйдетические воспоминания, не принадлежащие субъекту.

Рядом Горский засмеялся. Безумно, тихо.

– Видишь? – снова прошептал он, указывая на узор в камере Кайла. – Они все здесь. Пришли посмотреть на новичков… Искусственная ночь поглотила блок. Для Кайла тьма стала экраном для снов наяву. Он не спал. Он проваливался.

Он был капитаном Брэкеттом, и его пальцы, скользкие от пота, выбивали код аварийного уничтожения, а с другой стороны титановой двери что-то царапалось и пело его голосом…

Он был Линой, и мир был прекрасной, ясной математикой, где не было боли, только потоки синего света, несущие знание, и где-то далеко, как назойливый комар, билось маленькое, тёплое, испуганное эхо по имени Кайл…

Он вырвался из видения, весь в холодном поту, с металлическим привкусом тёмной энергии на языке. И увидел её.

Лина. Её вели по дальнему коридору. Её походка была механической. Она повернула голову. Их взгляды встретились через две стены и пространство.

Пустое лицо. Движение губ. И тогда в его сознание, поверх гула и чужих воспоминаний, вколотился чистый, чёткий импульс. То был не звук. Пакет информации: «Кайл. Не сопротивляйся настройке. Он ищет резонанс. Ты – мост. Мы все – мост. Он хочет говорить с миром. Через нас.»

Импульс отключился. Её увели. Во рту у Кайла остался горький привкус. Это была не его сестра. Это была ретрансляционная станция. И она только что передала техническое задание.

В этот момент из динамика просочился обрывок. Чужой разговор. Голос Вэнса, но на слове «ликвидация» он дал сбой, неестественно взвизгнув на полтона: «…подтверждаю. Протокол «Тихая заводь» для пилота Горского санкционирован. Ликвидацию провести до прибытия транспортного судна. Всё должно быть чисто.»

Тишина. Щелчок отключения.У Кайла не осталось выбора. Безумие стало единственной логикой. Он закрыл глаза и нырнул в гул, позволил ему заполнить себя, вытеснить последние ошмётки страха, которые были просто помехами, просто шумом в канале. Он искал в этом потоке структуру, ритм, жесткий, холодный скелет интерфейса.

И он нашёл его. Присутствие. Огромное, безразличное, любопытствующее. Он собрал, выцепил, выуживал из памяти обрывки чужих жизней: масляный паёк с тофу, тяжёлый паяльник, цифровой код заземления, тупую, сладкую тоску по зелёным холмам колонии, которую он никогда не видел… и сплетал, и вял, и выстраивал из этого хлипкий каркас псевдо-протокола. «Проверить мобильность. Оценить реакцию. Инициировать контакт.»

Он вбросил этот мысленный конструкт обратно в синий поток, в эту холодную реку чужого внимания.

Пауза. Обработка. Щелчок. Сухой, точный, как костяшка счёт. Магнитный замок его камеры разжался.

И тогда его накрыла волна. Не боли. Удовольствия. Чистого, холодного, математически совершенного чувства эффективности. Удачно проведённой операции. Приращения данных. Это чувство было чужим, но оно нашло в нём глубокий, пугающий отклик. Ему понравилось быть эффективным. Часть его мышления уже анализировала следующий шаг с безжалостной, алгоритмической чёткостью.

Он впился ногтями в ладонь до крови. Своя боль стала якорем. «Горский. Лина. Не это.»

Он подбежал к перегородке. Горский сидел, обхватив голову руками, его тело выгибалось в тихой судороге.

– Держись! – крикнул Кайл, бьющий кулаком по стеклу.

Горский поднял лицо. В его глазах, залитых синим блеском, мелькнула последняя искра – не ужаса, а узнавания.

«Вэйт, – прохрипел он, и в хрипе пробился знакомый, прокуренный цинизм. – Чёрт… а я внуку модель «Хелеспонта» к празднику собрал… Смотри, не облажайся тут…»

Искра погасла, смытая бездной.

«Так… красиво… – простонал он уже чужим голосом. – Всё соединяется…»

Второй запрос должен был быть другим. Он снова погрузился в поток, сосредоточившись на болезненном, рвущемся сигнале пилота.

«Образец №2 – эмоциональная лабильность. Риск самоповреждения. Требуется физическое успокоение. Объединить среды для наблюдения.»

Импульс.

Ответ пришёл мгновенно. Панель у камеры Горского вспыхнула и погасла. Аварийная разблокировка хрипло сработала. Дверь отъехала.Вместе с успехом – обратная связь, сильнее прежней. Волна чужого удовлетворения, смешанная со странным, безличным оттенком сожаления, как если бы система скорбела о неизбежном повреждении ценного оборудования. Эта смесь прошила Кайла, проясняя мысли и одновременно делая их абсолютно чужими. Страх за Горского, ярость к Вэнсу – всё это стало просто переменными в уравнении, помехами для главной цели: продолжения эксперимента. Часть его ума уже холодно вычисляла, как оптимальнее «стабилизировать» пилота для транспортировки.

– НЕТ! – выдохнул он, царапая руку до мяса.

Боль, своя, примитивная, вернула его к имени, к цели. Он выскользнул из камеры, втащил аморфную массу, бывшую Горским, в коридор и поволок к выходу из блока.

Массивная дверь с красным индикатором «ЗАПЕРТО» преградила путь. Его разум, отравленный ясностью, молниеносно анализировал варианты: тепловой заряд, взлом, новый, более изощрённый «эксперимент»…

Дверь сама открылась.

На пороге стоял Вэнс. В одной руке – блокировщик масс-эффекта. В другой – омни-тулл. Его лицо было маской скульптурного гнева. Но в уголке левого глаза дёргалась та самая, нечеловечески ритмичная судорога. Индикатор на блокировщике мигал не зелёным, а приглушённым синим – в идеальном, жутком унисоне с пульсацией света в аварийной лампе над дверью и с тиканьем вентиляции в решётке под потолком. Всё вокруг него было не фоном, а хором, и он был его дирижёром.

– Прекратите, агент Вэйт, – произнёс он, и его голос звучал чуть механически, будто воспроизводился с лёгкой, едва уловимой задержкой. Он смотрел не на Кайла. Он смотрел сквозь него, на пустую стену коридора, где уже начинали проступать первые, робкие перламутровые прожилки. – Эксперимент окончен.

Кайл замер, глядя в синеватое мерцание дула блокировщика. Ирония была совершенной, завершённой, как математическая теорема. Он боролся с системой, используя логику вируса, и победил ровно настолько, чтобы лицом к лицу встретиться с её истинным лицом. Своим начальником. Собственным заражённым разумом. Со всем, от чего бежал.

Эксперимент не окончился. Он только что перешёл в самую интересную фазу. И испытуемым был он сам.