# Тени Ирия

Евгения Наумова

ОДНА БЕЖИТ. ВТОРОЙ ДОГОНЯЕТ. ТРЕТИЙ ИЩЕТ МЕСТЬ.

Светоземье на пороге войны. Барьер, сдерживавший чудовищ Нави, дал трещину.

Охотник, у которого отняли самое дорогое. Он пойдет против законов людей и богов, чтобы вернуть сестру.

Беглая княжна. Она знает тайну, способную изменить ход истории целого мира.

Воин, чья присяга требует убить ту, кого он поклялся защищать.

Ими движут страх, долг и ярость. Но за их спинами уже дышит холодным ветром сама Смерть. Лишь только древние силы способны им помочь.

Добро пожаловать в мир, где сказка обернулась кошмаром.

## Пролог

В начале, когда мир Светоземья еще не остыл от жара творения, а небесный свод был зыбким, словно утренний туман над болотом, не существовало ни людей, ни зверей, ни князей, ни холопов. Было лишь Мировое Древо – Дуб, чьи корни, узловатые и черные, пили ледяную влагу из Сердца Земли, а крона, раскидистая и вечная, держала на себе звезды, рассыпанные, словно драгоценное зерно по бархату ночи.

Издревле ведающие старцы говорят, что на ветвях того Дуба, в саду Ирийском, сокрытом ныне за гранью Яви, появились три яйца. Не снес их ни земной зверь, ни небесная птица. Они сгустились из самого дыхания Вселенной, из первичных сил, что правят судьбами всего сущего.

Первое яйцо было отлито из чистейшего золота, сияющего столь яростно, что смотреть на него было больно. Скорлупа его была горячей, как печной под. Из него, расколов золото звонким смехом, вышла Алконост. Дева Зари, Вестница Радости. Её оперение горело огнем, переливаясь от шафранового до кроваво-алого, а лик был столь прекрасен, что само солнце стыдливо пряталось за тучи при её появлении. Но дар её был страшен. Песнь Алконост несла забвение через экстаз. Тот, кто слышал её голос, познавал счастье столь великое, что человеческое сердце, не привыкшее к божественному огню, разрывалось. Люди забывали голод, холод, родных детей и имена предков. Они желали лишь одного – слушать, пока плоть не иссохнет и не превратится в прах. Это была Радость безумная, выжигающая разум, свет, в котором нет места теням, а значит – нет и сути самой жизни.

Второе яйцо было темным, словно застывшая ночная вода, и по гладкой поверхности его бежали прожилки цвета спекшейся крови. Из него, скорбно вздохнув, явилась Сирин. Дева Сумерек, Вестница Печали. Перья её отливали синевой грозового неба и глубоким индиго, переходящим в черноту бездны, а на голове сияла корона из призрачного, холодного света. Лик её был бледен и строг, прекрасен той пугающей красотой, что бывает у мраморных изваяний на старых склепах. В глазах её плескалась вечность, полная утрат. Она пела о том, что потеряно безвозвратно. О красоте увядания, о сладости последнего вздоха, о покое, что дарует сырая земля. Её голос был густым медом, отравленным ядом тоски. Слушающий её рыдал, и слезы эти вымывали из души волю к жизни. Это была Печаль, столь глубокая и пленительная, что смерть казалась желанным избавлением, мягким одеялом после долгой зимней дороги.

Третье яйцо не было ни золотым, ни черным. Оно было подобно камню-самоцвету, меняющему цвет: то лазурному, как небо в полдень, то серому, как грозовая туча, то прозрачному, как слеза. Из него вышла Гамаюн. Птица Вещая. У неё не было песен, сводящих с ума, и не было власти над страстями человеческими. Но у неё было Слово. Она знала всё: как сплетались корни гор, о чем шепчут рыбы в океане, и какой нитью Макошь шьет полотно судьбы каждого живущего. Гамаюн была Правдой. А Правда – ноша самая тяжкая, тяжелее горя и страшнее радости. Потому Гамаюн чаще молчала, наблюдая с высокой ветви, за Радостью и Печалью, двумя сестрами.

Позже, когда люди стали заселять Светоземье сестры вершили равновесие и в мире людей, помогая им чтить Землю, долгое время две сестры пели в лад, а люди вторили им и несли дары. Радость сменялась Печалью, Печаль рождала Мудрость, а Мудрость вела к новой Радости. Мир был целен. Реки текли в своих берегах, звери не убивали ради забавы, а люди чтили Лес, Море и Гору, зная, что они лишь гости в доме, построенном не ими.

Но человеческое племя нетерпеливо. Люди, ослепленные блеском золота и желанием вечного лета, возроптали.

– Зачем нам плакать? – говорили князья в высоких теремах, поднимая чаши с вином. – Зачем нам слушать о смерти и утратах? Пусть Сирин замолчит! Пусть улетит в темную Навь и не тревожит наш пир!

– Зачем нам знать правду? – вторили им купцы и лжецы. – Правда мешает торговать, правда мешает править. Пусть Гамаюн сомкнет клюв! Мы хотим лишь Алконост! Мы хотим лишь сладости!

И стали люди гнать вестников Печали. Они рубили священные рощи, где любила отдыхать Сирин, и засыпали камнями ручьи, где пила воду Гамаюн. Они воздвигали храмы лишь для Алконост, принося ей богатые дары, требуя вечного счастья, вечного праздника, вечной весны.

И равновесие рухнуло.

Обиженная Сирин взмахнула тяжелыми крыльями. С её перьев упали черные капли, и там, где они коснулись земли, проросли тернии и ядовитый вороний глаз. Она улетела на Запад, к вратам Заката, и плач её стал проклятием. Теперь печаль, не находя выхода в песне, стала накапливаться в мире, как гной в закрытой ране. Она стала отчаянием. Она стала безумием.

Гамаюн же, видя слепоту людскую, скрылась в густых туманах Востока, и с её уходом мир потерял ясность. Люди перестали различать добро и зло, друга и врага. Правда ушла, оставив место лишь домыслам и страхам.

Осталась одна Алконост. Но без сестер её песня изменилась. Радость без печали превратилась в безумное веселье, в пир во время чумы. Её голос стал пронзительным, сводящим с ума. Люди, слушавшие её, забывали сеять хлеб, забывали кормить детей, они лишь плясали до упаду, пока сердца их не разрывались от истощения.

И тогда, в образовавшуюся трещину мироздания, из холодной, мертвой Нави потянуло сквозняком.

Там, где корни Мирового Древа подгнили от людского забвения, проснулось то, что спало веками. Древнее зло, не имеющее имени, но имеющее множество обличий. Первым открыло глаз Лихо. Оно было высоким, как старая сосна, и тощим, как голодная зима. Один его глаз, горящий болотным огнем, видел все страхи человеческие, и, питалось Лихо не плотью, а надеждой, высасывая её до капли, оставляя лишь серую тоску.

Следом за Лихом поползли другие. Из трясин поднялись Болотники – раздутые, покрытые тиной и пиявками, жаждущие утащить живое тепло на дно. В лесах, что раньше были добрыми кормильцами, Лешие озлобились. Их кожа стала корой, а пальцы – сухими сучьями, которыми они ломали хребты заблудившимся путникам. Русалки в реках больше не смеялись серебристым смехом; их лица посинели, зубы заострились, как у щук, и пели они теперь лишь для того, чтобы заманить в омуты.

Даже сама Земля изменилась. Хозяйка Медной горы, владычица подземных богатств, видя алчность людей, затворила свои чертоги. Она обратила свое сердце в малахит, холодный и твердый. Руды ушли вглубь, жилы золота иссякли или стали проклятыми – кто возьмет такой самородок, тот вскоре зачахнет или убьет брата.

Говаривали и о других столь темных, забытых и древних сущностях, что что даже имена их люди боялись произносить вслух, шепча лишь знаками да оберегами.

Мир погрузился в сумерки. Солнце все еще всходило, но свет его стал блеклым, словно пропущенным через пыльную вуаль. Зимы стали длиннее и лютее, а лето – душным, грозовым, приносящим не урожай, а гниль и спорынью.

В это время Светоземье разделилось окончательно.

Так прошли годы. Легенда о трех птицах стала сказкой для детей, в которую взрослые боялись верить. Но старики шептали, что Сирин не ушла навсегда. Что она кружит над миром, высматривая тех, кто готов принять чашу скорби, чтобы через нее вернуть в мир правду. И что где-то в глубине лесов, там, где переплетаются корни Яви и Нави, бьет родник с водой, способной как убить, так и исцелить расколотый мир.

И вот, когда тени стали особенно длинными, а ночи – особенно темными, в маленькой деревне Светлая, затерянной среди бескрайних лесов, судьба начала плести новую нить. Нить, окрашенную кровью, любовью и ледяной водой запретного ручья.

## Глава 1 Деревня Светлая

Если бы путник взглянул на Светлую с высоты птичьего полета, он увидел бы россыпь бревенчатых изб, сбившихся в кучу, словно испуганное стадо. Дома здесь строили крепкие, из вековой сосны, что звенела под топором, как кость. Окна украшали резными наличниками – оберегами: здесь деревянное солнце, там русалочий хвост, а вон там – оскаленная пасть волка, чтобы отпугнуть настоящее зло. Крыши крыли тесом и соломой, и по вечерам, когда солнце закатывалось за лес, деревня пахла дымком, парным молоком и сыростью от реки.

Жизнь здесь текла размеренно, подчиняясь круговороту времен года. Весной, когда река Мглица взламывала лед и, ревя, несла его прочь, мужики выходили пахать жирную, черную землю. Женщины в белых рубахах, расшитых красными петухами, пели заклички, призывая солнце согреть поля. Летом, в душные ночи, молодежь прыгала через костры, очищаясь огнем, и искала в лесу цветущий папоротник, хотя старики и ворчали, что это верный путь в лапы к нечисти.

Осенью леса вспыхивали багрянцем и золотом. Это было время охоты и сбора урожая. Амбары ломились от зерна, в погребах зрели меды и наливки. По вечерам, когда холодный ветер начинал выть в трубах, семьи собирались у печи – сердца дома. Бабки рассказывали детям сказки про Серого Волка, что служит верно, коли с ним по-человечьи, и про Кощея, что чахнет над златом. Дети слушали, затаив дыхание, и тени от лучины плясали на стенах, превращаясь в причудливых чудовищ.

В Светлой чтили старых богов и духов. Домовому за печку ставили блюдце с молоком, чтобы скотина не болела и хлеб поднимался. В баню не ходили после полуночи, зная, что там моется Банник, и сердить его – себе дороже, запарит до смерти. Лешему оставляли на пеньке краюху хлеба с солью, чтобы не кружил в лесу и вывел к грибным местам.

Люди в Светлой были простые, но гордые. Охотники били белку в глаз, чтобы шкурку не попортить. Кузнецы ковали косы, что не тупились годами. Девушки были статны и румяны, с косами до пояса, в которых звенели ленты. Казалось, так будет вечно: посев, жатва, свадьбы, похороны, и снова весна.

Но в последние годы что-то надломилось в мире. И люди чувствовали это.

Старейшина деревни, дед Митяй, которому перевалило за сотню лет, хмурился и все чаще смотрел на небо.

– Птицы молчат, – говорил он, опираясь на сучковатую палку. – Не к добру это.

И действительно, лес, окружавший Светлую, изменился. Он стал темнее, гуще. Деревья сплетались корнями, перекрывая старые тропы. В болотах, что раньше были тихими, начали загораться блуждающие огни. Рыбаки божились, что видели в водах Мглицы не русалок-озорниц, а Мавок – бледных утопленниц с зелеными волосами и острыми зубами. В воздухе витало напряжение и недоброе предчувствие.

Именно здесь, в этом краю, жила Милена. Девушка, в которой, казалось, воплотилась искра той самой забытой радости Алконоста. Ей было пятнадцать весен. Коса – цвета спелой пшеницы, глаза – как васильки во ржи, ясные и наивные. Она смеялась там, где другие молчали. Она украшала ставни цветами, даже когда все ждали заморозков.

– Не к добру это, – ворчали старухи, глядя, как она кружится под дождем. – Слишком яркая для наших мест. Лес таких любит. Лес таких забирает.

Ее брат, Данила, был иным. Старше на пять лет, он словно был вытесан из дубового кряжа. Широкий в плечах, с темными, вечно настороженными глазами и руками, привыкшими к тетиве лука и рукояти ножа. Он был лучшим охотником в Светлой, потому что умел не только стрелять, но и слушать. Он слышал, как дышит лес. Он знал, что лес – это не просто деревья и звери. Это живое, огромное существо, которое спит чутко и не прощает ошибок.

Данила любил сестру больше жизни. Она была единственным светлым пятном в его мире, состоящем из борьбы за кусок хлеба и дров для очага. После смерти родителей – отца задрал медведь-шатун, мать сгорела от болотной лихорадки – он стал ей и отцом, и братом, и стражем.

В тот вечер небо было особенно тревожным. Закат не горел золотом, а кровоточил, размазывая по горизонту багровые полосы. Облака, похожие на рваные клочья серой шерсти, неслись низко над землей, цепляясь за верхушки елей.

Данила сидел на крыльце, правя оперение на стрелах. Его пальцы двигались привычно и ловко, но мысли были далеко. Сегодня в лесу он видел следы. Не волчьи, не медвежьи. Следы босых ног, узких и длинных, с неестественно растопыренными пальцами. Следы, которые не приминали мох, а словно выжигали его холодом. Навки. Они подошли слишком близко к деревне. Он тоже слышал мимоходом от рыбаков о появлении нечистой силы совсем у деревни, но хотел убедиться сам.

– Ты опять хмурый, как грозовая туча, братец, – раздался звонкий голос.

Милена выпорхнула из сеней, держа в руках корзину с бельем. На ней был белый сарафан, вышитый красными петухами – слишком яркий для сумерек.

– Зайди в дом, Милена, – буркнул Данила, не поднимая глаз. – Темнеет. Нечего на дворе делать.

– Да я только до колодца и обратно! – рассмеялась она, но в ее смехе Данила уловил странную, вибрирующую нотку.

– Воды в кадке полно, – отрезал он. – Я сказал – в дом. Хищник из леса ночами выходит, добычу легкую ищет, вроде девиц непослушных.

Милена надула губы, но спорить не стала. Она поставила корзину и села рядом, положив голову ему на плечо. От нее пахло хлебом и сушеными травами – уютный, домашний запах, который гнал прочь любые страхи.

– Данила, – тихо сказала она. – А правда, что за Черным бором, там, где ручей впадает в озеро, растет цветок, что исполняет желания?

Данила вздрогнул. Нож в его руке замер.

– Кто тебе такое сказал? – его голос стал жестким.

– Дед Макар вчера сказывал ребятишкам. Будто если испить из того ручья и сорвать цветок, то можно любую хворь прогнать. И матушка бы наша жива была…

– Дед этот из ума выжил тридцать лет назад, – резко ответил Данила, убирая нож в ножны. – Я еще на свет не явился, он уже стар был. Нет там цветка. Там Смерть живет. Кто из ручья выпьет, тот забудет себя. Никогда, слышишь, никогда не ходи к Змеиному затону.

– Не буду, не буду, чего ты взъелся, – примирительно сказала Милена, но глаза её странно блеснули в угасающем свете дня. В них отразился не закат, а что-то холодное, зеленоватое, манящее.

Ночью Даниле снился сон. Он видел деву прекрасную, с женским лицом, но с птичьими крыльями и глазами полными скорби. Она сидела у сухого дерева и плакала, и слезы ее падали в черный ручей. А на другом берегу стояла Милена. Она протягивала руки к воде, и лицо ее было бледным, как у мертвеца.

– Не пей! – кричал Данила во сне, но голос его пропадал, словно в вате.

Женщина—птица повернула к нему голову и посмотрела прямо в душу глазами, полными бездонной тьмы.

«Радость требует платы, охотник, – прошелестел голос, похожий на шум ветра в листве. – Чтобы вернуть свет, нужно пройти сквозь тьму».

Данила проснулся в холодном поту. В избе было тихо, только сверчок стрекотал за печкой. Слабый лунный свет падал сквозь слюдяное оконце на лавку, где спала сестра.

Пустую лавку.

Одеяло было откинуто. Подушка холодна.

Сердце Данилы пропустило удар, а потом забилось, как пойманная птица. Он выскочил в сени. Дверь была приоткрыта, и на пороге лежала забытая лента из косы Милены – алая, как капля крови.

Он выбежал на улицу. Деревня спала глухим, тяжелым сном. Но со стороны леса, со стороны запретного Змеиного затона, доносилось пение. Нечеловеческое, тягучее, сладкое до тошноты. И в этом хоре голосов, в шуме ветра, он различил тихий, звенящий смех своей сестры.

Данила схватил лук со стены, накинул на плечи волчью шкуру и, не помня себя, бросился в темноту, туда, где деревья смыкали свои кроны, образуя врата в иной мир. Он еще не знал, что этот шаг станет началом пути, который изменит не только его судьбу, но и судьбу всего Светоземья. Война между Печалью и Радостью, между Явью и Навью, началась не на полях сражений, а в сердце юной девушки, возжелавшей чуда.

Лес ждал. И в глубине его, в черных водах, уже открывались глаза тех, кто давно забыл, что значит быть человеком.

Лес не спал. Он лишь притворялся спящим, затаив дыхание, как хищник перед прыжком.

## Глава 2 Горькая вода

Данила бежал не так, как бегают люди, спасающиеся от погони, а так, как бежит волк, почуявший кровь своей стаи. Ветки хлестали его по лицу, оставляя горящие царапины, корни елей, узловатые и скользкие от ночной росы, норовили перехватить лодыжки, сбить с ног. Но он не падал. Он знал этот лес. Он вырос под его сенью, пил его соки, дышал его сыростью. И все же сегодня лес был чужим.

Обычно ночная чаща полна звуков: уханье совы, шорох мыши в палой листве, скрип старых сосен. Сегодня же тишина стояла такая, словно мир оглох. Лишь стук собственного сердца в ушах Данилы – гулкий, тяжелый молот по наковальне ребер – нарушал это безмолвие, да хриплое дыхание, вырывавшееся изо рта облачками пара.

Следы Милены он нашел сразу за околицей. В мягкой грязи у плетня отпечатались ее босые ступни – маленькие, узкие. Они вели прямо в черноту, туда, где начиналась тропа к Змеиному затону. Опытный глаз охотника заметил странное: рядом со следами сестры мох не был примят, а словно опален холодом. Трава посерела и свернулась, как от раннего заморозка, хотя на дворе стояла середина лета.

– Дура, – прошептал Данила, перепрыгивая через поваленный ствол. – Глупая, маленькая дура…

Страх, липкий и холодный, полз по спине. Он боялся не Лешего, не волков, не даже тех тварей, о которых шептались старики. Он боялся опоздать. Он помнил взгляд Милены вечером – этот чужой, застывший блеск в родных васильковых глазах. Зов. Ее позвали, и она пошла, как телок на выпасе.

Тропа виляла между вековыми елями, стволы которых были толщиной в три обхвата. Здесь, в низине, туман лежал плотным ковром по пояс человеку. Данила нырнул в этот туман, чувствуя, как одежда мгновенно намокает. Запахло стоячей водой, тиной и сладковатым ароматом гниющих лилий.

Змеиный затон открылся внезапно. Лес расступился, обнажая круглую прогалину, в центре которой чернело зеркало воды. Ручей, питавший затон, здесь почти останавливался, превращаясь в вязкую, маслянистую жижу. Вода не отражала ни луну, проглядывающую сквозь рваные тучи, ни нависающие деревья. Она поглощала свет.

На берегу, у самой кромки черной воды, стояла Милена.

Ее белый сарафан с красными петухами казался серым в этом призрачном свете. Она стояла на коленях, склонившись над водой, и что-то шептала. Волосы ее расплелись и упали в воду, но не намокли, а расплылись по поверхности золотыми змеями.

– Милена! – крикнул Данила. Голос сорвался на хрип.

Она не вздрогнула. Не обернулась. Медленно, с пугающей плавностью, она зачерпнула воду ладонями. Черная влага текла сквозь ее пальцы густо, как смола.

– Не пей! – Данила рванулся вперед, забыв об осторожности.

Но она поднесла ладони к губам и сделала глоток. Затем еще один.


Данила налетел на нее, сбил с ног, оттаскивая от воды. Они покатились по холодному песку. Ее тело было ледяным, словно он обхватил не живую девушку, а мраморное изваяние, пролежавшее зиму в сугробе.

– Ты что творишь?! – заорал он, тряся ее за плечи. – Жить надоело?!

Милена подняла на него глаза. И Данила отпрянул, разжав руки.

Васильковая синева исчезла. Глаза сестры стали прозрачными, бесцветными, как вода в ручье зимой, когда сквозь лед видно дно. Зрачки сузились в крохотные точки. В них не было ни страха, ни узнавания, ни любви. Только бездонное, равнодушное спокойствие.

– Тише, братец, – голос ее изменился. Он стал глубже, в нем зазвенели нотки, от которых у Данилы заныли зубы. – Зачем ты шумишь? Ты пугаешь их.

– Кого? – выдохнул он, оглядываясь. Вокруг никого не было, но по черной глади затона прошла рябь, хотя ветра не было.

– Тех, кто поет, – Милена улыбнулась. Улыбка вышла кривой, незнакомой. Губы ее были черными от воды. – Там, в глубине, так красиво, Данила. Там нет боли. Матушка там. Она звала меня.

– Матушка умерла три года назад, – жестко сказал Данила, хватая ее за руку. Кожа сестры была твердой и холодной. – Вставай. Мы идем домой.

Она попыталась вырваться, и в этом движении было столько нечеловеческой силы, что Даниле пришлось напрячь все мышцы, чтобы удержать ее. Хрупкая девушка, которая еще вчера не могла поднять ведро воды без пыхтения, сейчас сопротивлялась как дикий зверь.

– Пусти! – зашипела она, и лицо ее исказилось злобой. – Я не хочу в твою грязь! Я не хочу в твою духоту! Я хочу пить!

– Дома напьешься, – процедил он, взваливая ее на плечо.

Она не кричала, не плакала. Она начала выть. Тонко, на одной ноте, звук, от которого волосы на голове Данилы встали дыбом, а по спине побежали мурашки. Это был вой не человека, а ветра в печной трубе, плач потерянной души.

Данила пошел прочь от затона, чувствуя, как тяжелеют ноги. Каждый шаг давался с трудом, словно сама земля пыталась удержать его, не отпустить добычу. Корни цеплялись за сапоги, ветки хлестали теперь прицельно, стараясь выколоть глаза. За спиной, со стороны воды, послышался всплеск. Тяжелый, жирный всплеск, будто в воду упала коровья туша. Или кто-то огромный вынырнул из нее.

Данила не обернулся. Он шел, стиснув зубы, шепча про себя старые охотничьи наговоры, в которые почти не верил, но которые сейчас были единственным оружием.