# 7 дней

Ольга Брюс

Я проснулась с леденящим ощущением этот день уже был. Каждое движение, каждый звук словно проигрывались по второму кругу. Паника сковала разум, пока рядом не возник Оникс молчаливый страж, чьё присутствие внушало одновременно страх и покой. Его тихий голос разбил оцепенение: Тебе дали семь дней. Семь дней, чтобы найти того, кто займёт моё место на небесах. Теперь каждое утро испытание, каждый выбор приговор.

## Глава 1

— Вставай, Мира! Ты пропустишь самое интересное!

Голос ниоткуда, лёгкий и в то же время настойчивый, будто вырвал меня из сна. Он не был мне знаком, но и чужим не казался. Я открыла глаза. Всё вокруг — как всегда: полутёмная комната, нежно-молочные стены. Макс спал рядом, его дыхание было размеренным и глубоким. Он всегда пробуждался позже меня, с первым ароматом свежесваренного кофе.

Всё как всегда, но это странное чувство… У вас когда-нибудь бывало такое? Тебе нужно срочно куда-то уехать, или выйти в отпуск на работе, а ты думаешь о том, как много дел ты ещё не сделала. Не успела! Ты суетишься, хватаешься за всё, но всё равно понимаешь, что не успеешь всего… Перед смертью не надышишься… Так мы это называем?

— Вставай, Мира! У тебя мало времени.

Голос не исчез, лишь слегка изменил интонацию. Он просто дал мне время подумать, но, поняв, что мои мысли унесло куда-то не туда, решил спустить меня на землю.

Мало времени. Моё утро расписано по секундам. Встаю, быстрые водные процедуры и готовка завтрака. Детям кашу — овсяную, Максу что-нибудь посерьёзнее — яичница с беконом или блинчики, если есть время. Сама перекусываю на ходу: банан или хлебец с творожным сыром и тонким ломтиком авокадо — на большее нет времени. Завтрак должен быть не только вкусным, но и молниеносным.

Потом бужу детей. Их долго не отпускает сон. Поэтому начинаю с них. Первая — моя Диана, моя маленькая принцесса. Лежит на кровати, свернувшись калачиком под одеялом, как маленький ангелочек, от которого пахнет зефирным облачком. Ее золотистые кудряшки рассыпаны по подушке, а ресницы подрагивают в сладких сновидениях. Её нужно будить непременно поцелуем — на другое она не согласна — в её маленьком королевстве, где розовые пони приносят ей мармеладные сладости, чтобы мама не увидела, принцесс будят только так.

Я наклоняюсь к ней, осторожно целую в макушку, вдыхая аромат её волос, чуть поглаживаю по щеке. Она ещё глубже уходит в сон, издавая крошечный вздох. Я беру её за маленькие плечи и медленно, с улыбкой, поднимаю. Она покачивает своим туловищем, хочет снова плюхнуться в объятия сна, словно крохотный котенок, но я не позволяю, нежно удерживая. Наконец, открывает глазки цвета утреннего неба — сначала один, потом второй. На её губах появляется сонная улыбка.

— Ну вот, моя красавица проснулась! — шепчу я, гладя её по голове.

— Мама… ещё пять минуточек, — тянет она, пытаясь обвить меня ручками.

— Никаких пяти минуточек, принцесса. Завтрак ждёт!

Отлично! Время Кирилла — нашего сыночка. Его можно разбудить только щекоткой. Я осторожно спускаю одеяло с его ножек, обнажая крохотные пяточки. Вожу ногтем по одной пяточке, потом по другой. Он извивается, пытаясь скрыться от меня под одеялом, хитро улыбаясь в подушку. Ни тут-то было — я везде достану. И вот он уже в моих объятиях, вырванный из сладких оков сонного царства, смеётся, целуя меня в щеку. Его короткие каштановые волосы торчат во все стороны, а глаза полны утреннего счастья.

Пока я вожусь с детьми, муж просыпается сам, подчиняясь своему внутреннему графику. Появился в дверном проёме — в своём кофейном халате, под звуки брутального рока (его будильник, который доносится из его телефона), идет в сторону ванной комнаты.

— Поздно, лежебоки! — нагнетаю я обстановку с притворной строгостью. — Папа занял волшебную комнату. Молитесь, чтобы он не начал бриться!

— Папа, так нечестно! — звонко крикнула ему Диана, выбегая из спальни. — Девочек надо пропускать!

— Кто первый встал, того и тапки! — кричал из ванной папа, и сквозь шум воды доносился его весёлый смех.

Дети побежали к двери в ванной, по которой прокатилась барабанная дробь их маленьких ручек, требуя немедленного доступа к утренним ритуалам. Вскоре папа поддался требованиям маленьких бунтарей, и через пять-десять минут все уже сидели за столом, ожидая привычного маминого завтрака.

— Мама, а почему утром надо есть кашу? — возмущалась моя маленькая принцесса Диана. Я уже привыкла к этим её утренним возмущениям, и реагировала на них только улыбкой. — Дома — каша! В садике — каша!

— Можно подумать, ты её ешь в садике! — вставил своё слово Кирилл. — Твоя воспитательница сказала, ты там ничего не ешь! Она сказала, что ты очень привередливая!

Лицо Дианы мгновенно надулось, превратившись в маленькое, обиженное облачко.

— Откуда ты знаешь? — почти прорыдала она.

— Мама сказала!

— Мам, я же просила тебя ничего ему не рассказывать! Он шпион! Самый настоящий шпион и вредина! — Диана театрально сложила руки на груди.

— Ладно, ладно, любимая, больше не буду! — я поспешила согласиться на требования дочери — спорить с этим принципиальным созданием, особенно по утрам, было бесполезно.

— И вообще, я люблю супчик! — подытожила свою речь Диана.

— Ну да! Врёт и не краснеет! — продолжал поддевать сестрёнку Кирилл.

— Объявляю перемирие! — голос папы, громовой, но в то же время добрый, раскатился по кухне, в миг закончив детский конфликт. Мне бы так уметь! Он всегда знал, как найти нужные слова, чтобы восстановить мир в нашем маленьком царстве.

Я, тем временем, расставила завтрак на столе, и могла удалиться, чтобы собраться на работу.

— Дорогая, приготовь, пожалуйста, мой любимый галстук — тот, синий, с едва заметными серебристыми полосками, — Макс окликнул меня из-за стола. — У меня сегодня очень важная встреча, мне нужно выглядеть на все сто!

— Хорошо, любимый! — ответила я, уже исчезая в коридоре, чтобы отыскать в ворохе его гардероба именно тот галстук.

Когда все были накормлены, собраны и стояли у крыльца нашего дома, залитого утренним светом, я предложила Максу подбросить его до работы.

— Твоя машина в сервисе, а мне почти по пути, — предложила ему я, указывая на свою компактную иномарку. — Садись, подвезу.

— Я же сам учил тебя водить, — ответил он мне с улыбкой, в которой сквозила легкая ирония. — И сам себе пообещал: никогда не сяду в машину, которую ты поведешь!

Я понимала, что это шутка, смеялась над ней, но каждый раз, когда он её повторял, мне было немного не по себе. Не знаю почему, но эта фраза всегда вызывала у меня странное чувство.

— Поезжай! Вези детей, — он обнял меня за плечи, прикоснулся губами к моей макушке — он всегда так делает, заставляя меня чувствовать себя любимой и защищенной. — А я вызову такси.

Я кивнула. Надо было торопиться. Пунктуальный Кирилл уже ворчал по поводу нашей заминки, дёргая за рукав куртки и глядя на меня своими серьёзными глазами. Он был таким же, как и я — всё по расписанию.

И вот мы уже едем по привычному маршруту: школа — садик — моя работа. Кирилла довела до школьной калитки, помахала ему на прощание, и он растворился среди других школьников. Дальше сам, он уже большой. Диану завела в садик, переодела в её любимую розовую юбочку, вручила воспитательнице с её привычными напутствиями, а сама помчалась в офис — сегодня было очень много вопросов и встреч, а времени, как всегда, не хватало.

Чтобы как-то скоротать путь и выкроить драгоценные минуты, поехала через мост — этот маршрут был наудачу: если не угодишь в затор, сэкономишь минут десять. Мне повезло, затора не было, дорога была относительно свободной, и моя маленькая машинка буквально летела над рекой. Я перебирала в голове все дела, которые планировала успеть за сегодня. Но тот странный голос снова отвлёк меня, пробиваясь сквозь поток мыслей.

— Не спеши, Мира! Помедленнее!

Он был тихим, почти неуловимым, но я его услышала. Я энергично потёрла правое ухо, стараясь отогнать наваждение. Это всё в моей голове. Определённо, надо бы отдохнуть, но когда? На это тоже не было времени. Машинально смотрю на часы на приборной панели. Опаздываю. Слишком поздно. Жму на газ сильнее, стараясь нагнать упущенные секунды.

И в какой-то момент, когда мост уже почти заканчивался, а впереди открывалась прямая дорога, я понимаю, что навстречу, по моей полосе, стремительно несётся большой чёрный внедорожник. Он пошёл на обгон, полностью проигнорировав меня, как будто моя маленькая машинка для него вообще не существует. Его огромный силуэт надвигался с пугающей скоростью. Я пыталась прижаться вправо до упора, сбросила газ, инстинктивно вдавив педаль тормоза в пол, но было уже поздно. Все произошло в долю секунды. Он въехал в меня, протаранив мой автомобиль, словно консервную банку, и буквально выбросив меня за бетонные перила моста, в пустоту, вниз, к мерцающей речной глади.

Что там было внизу, под мостом, я не помню. Вспышка боли, грохот металла, скрежет резины, и потом… пустота. Я даже не знаю, осталась ли я в сознании после столкновения. Да и вряд ли это было важно. Но мне казалось, что я продолжала думать. Думать о делах, которые не успела сделать в тот день. Думала о том, кто же заберёт детей из садика и школы... Говорят, женщины всегда думают о семейных заботах. Но кто знал, что об этом можно думать за секунды до смерти?

Всем интересно, что бывает после смерти? Конечно, оттуда же никто не возвращался. И не рассказывал. А я вам сейчас расскажу.

## Глава 2

— Открой глаза, Мира. Ты умерла…

Что за нелепый, бессмысленный кошмар. Он преследовал меня снова и снова, этот шепчущий голос, эти слова, от которых по спине пробегал холодок. Умерла. Неужели я выгляжу мертвой? Я определенно жива, раз я что-то чувствую: легкое покалывание в кончиках пальцев, тупую боль в затылке, которая постепенно нарастала, словно пульсирующий маятник. Я просто потеряла сознание. После столкновения с тем безумным внедорожником, что вылетел из-за угла прямо мне навстречу. Я помню только ослепительный свет фар, резкий визг тормозов и затем — черноту. Глухую, давящую тишину. Сейчас я открою глаза и докажу вам всем, что я жива.

— Открой глаза, Мира. Открой глаза…

Голос в моей голове не унимался, повторяя одно и то же, словно сломанная пластинка. Откуда он вообще взялся? Я никогда не слышала его раньше, до этого дня. Мне определенно нужен отдых. Какой-нибудь далекий, теплый отпуск. С Максом, с детьми. Мы давно не выбирались куда-то всей семьей.

Но это потом. Сейчас главное — открыть глаза. И я открываю их.

Ослепительный свет. Яркий, такой пронзительно белый, что на секунду заставляет меня снова зажмуриться. Я не знала, что свет может быть настолько белым. Как стены больничной палаты. Точно. Я в больнице. Авария не прошла бесследно. Наверное, что-то сломано. Только бы не лицо. Я же обещала Максу, что не буду делать пластику. Сказал, что если я когда-нибудь осмелюсь на такое, то он развернется и уйдет в тот же день.

Какие дурацкие мысли. Я гоню их прочь, словно назойливых мух. Главное — я жива. Попробую встать.

Медленно поднимаю туловище. На мне белое одеяние. Настолько белоснежное, что, кажется, оно даже светится изнутри, обволакивая меня мягким, едва уловимым сиянием. Оглядываю всё вокруг. Белые стены, абсолютно белый потолок, белоснежное освещение, пронизывающее каждый уголок. Я точно в больничной палате? Никаких приборов, никаких капельниц, никаких окон. Только безупречная белизна и обволакивающая тишина.

И тут я увидела ее. Она словно возникла из самого света. Это была женщина в белом платье — таком, какое не носят лет, наверное, сто. Длинное, струящееся, из невесомой ткани. У нее были светло-русые волосы, собранные в простую, но элегантную прическу, и кожа такой невероятной белизны, что напоминала тончайший фарфор. Она смотрела на меня, и на ее лице играла легкая, почти неземная улыбка.

— Привет, Мира, — приветливо проговорила она, ее голос был мягким, мелодичным. Она говорила так, будто мы с ней были давними подругами, словно знали друг друга вечность.

— Здравствуйте, — проговорила я в ответ, всё еще осматриваясь по сторонам. — Где я?

Женщина снова улыбнулась. Она протянула мне руку — тонкую, изящную, с длинными пальцами.

— Пойдем со мной, я тебе сейчас все покажу.

Её взгляд был таким спокойным, таким манящим, что я, не раздумывая, подала ей свою руку. Она помогла мне полностью подняться, и мы пошли. Я чувствовала себя невесомой, словно облако, парящее над землей.

То, что мне казалось белыми стенами, оказалось и не стенами вовсе. Это была просто белоснежная, мерцающая субстанция, сквозь которую мы проходили, как сквозь туман. Она расступалась перед нами, а затем снова смыкалась позади, не оставляя и следа нашего прохода. Я не чувствовала никакого сопротивления, лишь легкий ветерок, обдувающий мое лицо.

Что это за декорации? Это должно быть сон. Я осторожно ущипнула себя за руку. Боль была легкой, но ощутимой. Сон не уходил.

— Посмотри вниз, — сказала моя сопровождающая, заметив, в каком недоумении я пребывала.

Я опустила взгляд. Мы шагали по верхнему этажу невидимого строения, а под нами был совершенно прозрачный пол. Я не видела никаких опор, никаких поддерживающих конструкций. Мы просто висели в воздухе, словно парящие духи. Там, под нами — какие-то помещения, множество людей, снующих взад и вперед. Офисы, коридоры, комнаты. Они ходили, говорили по телефонам, спешили, и, кажется, совершенно не видели нас. Зато мы их видели вполне отчетливо, словно наблюдатели из другого измерения.

— Что это? — не понимала я.

— А ты не видишь? Присмотрись внимательнее.

Я послушно наклонилась, вглядываясь в суету, разворачивающуюся под нами. И тут среди множества лиц, среди потока незнакомых людей, я узнала её. Моя подруга Ника. Она держала в руках телефон, прижав его к уху, постоянно звонила кому-то, но, судя по ее нахмуренному лицу и резким жестам, никак не могла дозвониться. Она возвращалась к каким-то людям, что-то объясняла им, её губы быстро двигались. Но я не слышала ни слова. Прозрачная перегородка между нами, похоже, полностью поглощала звуки. Ника выглядела взволнованной, даже отчаявшейся. И, глядя на ее суетливые движения и растерянный взгляд, я вдруг почувствовала необъяснимую тревогу. Тревогу за нее. Тревогу за себя.

Женщина, моя провожатая, легонько сжала мою руку, и мы мягко, почти невесомо, двинулись вперед. Прозрачный пол под нашими ногами вновь изменился, словно по волшебству. Я посмотрела вниз. Там, под нами возникла яркая, залитая солнцем комната с такой же яркой, разноцветной мебелью. Маленькие столы и стульчики, будто игрушечные, стояли в центре, а по стенам — стеллажи, полные всевозможных игрушек. Там были дети. Много детей, занятых своими играми. По золотистой россыпи кудряшек, склонившихся над куклой, я узнала её. Мою принцессу Диану.

Моя Диана. Она безмятежно сидела на маленьком деревянном стуле, и расчесывала волосы маленькой кукле. К ней подошла воспитательница, присела рядом, что-то говорила ей, ласково улыбаясь. Диана послушно кивала, ее большие, умные глаза были прикованы к лицу взрослой женщины. Она у меня такая умница.

На глаза мои навернулись слезы. Я уже понимала, что все это значит. Эта женщина, чье лицо казалось таким притворно добрым, показывала мне то, что происходило в моем мире. В том самом мире, в котором меня больше нет…

Дальше всё понеслось быстрыми кадрами, словно ускоренная кинолента, перематываемая чьей-то невидимой рукой. Картинки сменялись одна за другой с головокружительной скоростью. Вот мой сынок Кирилл сидит в классе, увлеченно склонившись над тетрадью. Вот мой муж Макс в своем кабинете, строгий и собранный, расписывается в каких-то бумагах.

Пространство подо мной завертелось, унося меня куда-то в другой район города. И вот я вижу скопление машин, мигающих проблесковыми маячками. На том самом месте, где обезумевший внедорожник скинул мою машину с моста. Взгляд мой остановился на машине скорой помощи, в которую только что затолкали носилки. На них лежал какой-то предмет, аккуратно, но плотно замотанный в черный непрозрачный мешок. Холодный озноб пробежал по моему телу. А вот и моя машина. Искорёженный металл, разбитое стекло. Она лежала внизу, у самой реки, словно сломанная игрушка.

В моей груди возникло странное, давящее чувство. То самое чувство, когда ты не успела что-то сделать, сказать важные слова, обнять кого-то в последний раз. А тебе пришлось уехать, все бросить. Но это чувство сейчас умножилось в тысячу раз, потому что я понимала — это навсегда. Все, что я не успела сделать. Теперь всё. Конец.

Я посмотрела на женщину, которая все это время держала меня за руку, ее лицо оставалось спокойным, почти безмятежным. Будто она видела такое уже сотни, тысячи раз.

— Кто ты такая? — спросила я её скрипучим голосом.

— Я — Серафима. Я хочу проводить тебя туда, куда ты заслужила попасть по праву.

— Я умерла?

— Физически — да. Но душа твоя по-прежнему живёт. Семь дней. Ты пробудешь здесь семь дней. Ну, а потом я провожу тебя туда, где тебе точно понравится.

Почему-то вспомнились слова моей подруги Ники, которая как-то в шутку сказала, что мне умереть не страшно, потому что со всеми моими земными делами я уж точно попаду в рай. Тогда это звучало смешно, и мы обе посмеялись над этим, сидя за чашкой кофе. Но сейчас — совсем не смешно. Горько, страшно и невыносимо больно.

— Но я не могу! — прошептала я Серафиме. — У меня дети… муж… родители… У меня все там. Как я могу их бросить?

Серафима смотрела на меня понимающим взглядом.

— Семь дней, — повторила она, и ее слова прозвучали как приговор. — Семь дней вы будете наблюдать за ними, и поймете, что жизнь без вас продолжается. Да, им всем будет не просто. Будет больно. Но люди уходят. Так бывает.

— Но я не могу, — продолжала я, всхлипывая и закрывая лицо руками. — Я должна…

Пока я говорила это, захлебываясь собственным горем, Серафима делала мягкие, смахивающие жесты рукой, и все эти живые декорации, что были под нами, менялись одна за другой. Вот мои родители, совсем молодые, красивые, сияющие от счастья. Они держат на руках младенца — это была я! Крошечная, завернутая в кружевное одеяльце, я мирно спала на руках у мамы, пока папа нежно гладил меня по голове. Потом всё будто растворилось, словно утренний туман, и под нами уже другая картина — я в детском саду, такая же маленькая, протягиваю яркую игрушку девочке, которая до этого плакала, уткнувшись в колени воспитательницы. Девочка улыбается сквозь слезы, а воспитательница подходит, одобрительно гладит меня по головке, говоря что-то ласковое.

Следующий кадр: я в школе, с пухлыми щеками и двумя косичками. Я заботливо помогаю одноклассникам в решении сложных примеров по математике, терпеливо объясняя им каждое действие. Да, я всегда была такой. Всегда старалась помочь, поддержать, сделать мир вокруг себя чуточку лучше. Все последующие кадры, один за другим, показывали мою добрую сущность, мою отзывчивость. Вот я утешаю плачущую подругу, вот помогаю пожилой соседке донести сумки до дома, вот организую школьную ярмарку в помощь бездомным животным. Так и было. Все, кто был со мной искренними, говорили, что я «святая душа». Я и работу выбрала под стать своей натуре — мы с моей лучшей подругой возглавили благотворительный фонд, помогали людям в трудных жизненных ситуациях, организовывали сбор средств, находили жилье, обеспечивали едой. Помогали каждому, кто обращался к нам с просьбой.

Серафима продолжала вести меня вперед, и эти картины, мелькающие под нами, были одновременно такими близкими и такими далекими. Это была вся моя жизнь, пронесшаяся перед глазами в одну короткую, пронзительную минуту. Жизнь, которая, как оказалось, подошла к своему завершению.

Серафима всё это видела, каждый кадр моей ушедшей жизни. Ее обычно невозмутимое лицо теперь исказилось заметным недоумением.

— Я впервые встречаю такого… человека, — проговорила она с оттенком искреннего изумления. — Вы обычно много говорите о том, как надо себя вести… Но мало для этого делаете. Но сейчас я вижу перед собой абсолютно кристальную душу.

Мои губы дрогнули в слабой попытке улыбнуться.

— Ну, не преувеличивайте, — пробормотала я, отводя взгляд. — У всех есть свои грехи…

— Только не у тебя!

Сквозь пелену слёз, которые все еще щипали мои глаза, я посмотрела на нее.

— И что теперь? — спросила я.

— Ничего. Ты попадёшь туда, где заслужила быть в своей вечности. Тебе там будет хорошо. Будь уверена.

— Но я не хочу.

— А куда ты хочешь?

— Я хочу к детям.

Серафима замолчала. Она напряженно думала. Я чувствовала, что она искренне хочет мне помочь, и это наполняло меня надеждой.

— Мне кажется, я могу что-то сделать для тебя, — еле слышно, подобно заговорщику, проговорила она.

— Что? Что? — прошептала я в ответ, подавшись вперед.

Она подняла на меня свои глаза, и в них вспыхнул решительный огонёк.

— У тебя есть семь дней. Я дам их тебе.

— Но как? — мой голос был полон недоверия и безумной радости одновременно.

— Ты вернёшься туда за семь дней до нашей встречи. Ты всё исправишь, и… будешь дальше жить.

Я не верила своим ушам. Мозг отказывался принимать эту информацию, она казалась слишком невероятной, слишком прекрасной, чтобы быть правдой.

— Но как? — снова повторила я.

— Я сделаю. Я могу. Только это наш с тобой секрет.

— Конечно! — воскликнула я, готовая броситься к ней, обнять, расцеловать, выразить всю свою безмерную благодарность. Я замерла на месте, едва сдерживая порыв.

Внезапно выражение ее лица изменилось. Мягкость ушла, уступив место предельной серьезности. Она посмотрела мне в глаза взглядом, который пронзал меня насквозь.

— Но мне нужно от тебя… кое-что взамен…

Я вопросительно смотрела на неё. Ждала, что же она попросит взамен такого щедрого жеста.

— У нас тут тоже… отчётность… сама понимаешь.

Я кивнула. Где сейчас без этого!

— Ты должна привести кого-то взамен.

Я замерла. Это было неожиданно.

— Но… кого? И как? — еле слышно прошептала я.

— Это будет несложно. За тобой только выбор. Дальше мы всё сами. Только дай нам знак.

— Это может быть… Кто угодно?

— Не совсем. Нужна сильная эмоциональная связь между вами. Только так получится осуществить замену.

Вся кровь отхлынула от моего лица. Я поняла. Ужасная, непосильная плата.

— То есть, это должен быть кто-то из близких?

— Да, увы. Таковы правила.

Я покачнулась. Вернуться. Но какой ценой? Отдать кого-то из тех, кого я люблю больше всего на свете? Это было немыслимо.

— Я тогда, наверное, пас, — прошептала я, зная, что не смогу это сделать.

— Не бойся, ты будешь не одна, — на лице Серафимы появилась несвойственная ей злорадная улыбка. — Я отправлю с тобой Оникса. Он поможет тебе сделать правильный выбор.

— Оникс? Кто это?

— Ты всё узнаешь!

Я смотрела на Серафиму. Всё поплыло перед глазами. Я ещё не успела дать ей окончательный ответ, но, похоже, она всё решила за меня. Я стремительно погружалась в сон. А потом тишина, и полёт в темном и пустом пространстве. И опять этот голос.

— Вставай, Мира! Тебе надо вставать.

## Глава 3

— Мама, проснись, мы в школу опаздываем!

Голос сына вырвал меня из оцепенения. Я открыла глаза и осмотрелась по сторонам. Это была моя комната, моя пижама, мой дом.

Я скинула одеяло. Это точно я. Может, это сон?

— Мам, ну ты и лежебока! — проворчала Дианочка, моя дочь. Я даже не догадывалась, что она знает такие слова.

— Встаю, встаю, детки! — проскрипела я, как старая кровать, и поднялась на ноги.

Дети, добившись своей цели, убежали. Я медленно поплелась на кухню. Там обычно сидел Макс в это время, нетерпеливо ожидая своего завтрака. Но сегодня его здесь не было. Вместо этого он ходил по дому в поисках галстука.

— Дорогой, тебе сегодня что приготовить? Глазунью или омлет? Если хочешь, могу нажарить сырников.

— Прости, хозяюшка, — ответил бодрый и дружелюбный голос мужа. — Но сегодня твой мужик уйдёт в поле голодным!

— Макс, прости, — сказала я, виновато улыбаясь. — Я как будто провалилась в сон. Не успела приготовить тебе…

— Нет, нет, дама моего сердца! Не поэтому! Просто у нас с утра встреча с арабами — в ресторане. А я так давно не завтракал в ресторане, – и он подмигнул мне, а у меня как будто щёлкнуло внутри.

Встреча с арабами. Завтрак в ресторане. Это какое-то дежавю! Это определённо уже было.

Я начала судорожно вспоминать. На прошлой неделе. Да, точно, ровно неделю назад. Муж проснулся раньше и разбудил детей, видя, что уставшая мать забыла поставить себе будильник. Я впопыхах хотела приготовить ему завтрак, но он сказал, что будет завтракать в ресторане… с арабами.

— Масюш, а что, арабы снова приезжают? – я должна была это спросить.

В дверном проёме появилось удивлённое лицо Макса.

— Ты вообще о чём, Мира? – удивлённо спросил он. – Арабы приезжают к нам впервые. Я же рассказывал тебе, что мы планируем расширяться на Ближний Восток.

— Прости, дорогой, я, наверное, забыла, – махнула я рукой, чтобы не вызвать подозрения мужа.

Но нет, ничего я не забыла. И тут я начала с ужасом понимать, что я уже проживала этот день раньше – неделю назад. Я посмотрела по сторонам. Я готовила эту кашу ровно неделю назад, по радио пела именно эта песня – что-то там про танцы и океан.

— Вот, нашёл! – крикнул Макс из коридора и появился в своём самом красивом, своём любимом красном галстуке.

Этот галстук с его ослепительно красным цветом был для меня как светофор. «Стой, Мира, остановись!» - опять этот голос в голове.

Я смотрела на мужа, глаза мои невольно округлились.

— С тобой точно всё в порядке? – спросил он, испуганно глядя на меня и поправляя галстук.

— Д-да, - неуверенно ответила я.

— Просто у тебя… молоко убежало.

Я дёрнулась, схватила кастрюлю с молоком, убрала с плиты. На запястьях остались ожоги от пара – те самые, что у меня уже прошли, но сейчас вернулись вновь.

Молоко! Оно тоже было. Я бросаюсь к шкафчику, где у детей хранились кукурузные хлопья, надеюсь, что там будет целая нераскрытая пачка, хотя отлично помню, что я её открывала ровно неделю назад, потом ещё остатки хлопьев Диана рассыпала на ковре в гостиной, за что получила от меня нагоняй. Но теперь она, эта пачка, стояла передо мной целёхонькая, как ни в чём не бывало.

Меня бросило в жар. А если всё это правда? Это был не сон? Серафима. Семь дней. Найти замену.

Я была в ужасе. Но меня из него быстро вывели дети.

— Мам, ну мы будем сегодня завтракать, или нет?! – возмущался Кирюха. Он уже приготовил свои вещи и с нетерпением ждал своей порции завтрака.

— Я… сейчас приготовлю тосты с маслом и сыром, – проговорила я, отставляя кастрюлю со сбежавшим молоком в сторону.

— О, здорово! Мы сто тысяч лет не ели тосты! – захлопал в ладоши Кирилл и убежал к себе в комнату.

А я помню эту фразу и эту его реакцию на тосты. Я всё это помню.

— Ну всё, дорогая, я ушел! – опять появился в проходе Макс, гордо поправляя свой любимый галстук. – Рано не ждите. Вечером повезём арабов по нашим достопримечательностям.

«Ложь!» – услышала я голос, и не поняла, то ли он был у меня внутри, то ли доносился откуда-то снизу.

Дверь за Максом захлопнулась, и в квартире на мгновение повисла тишина. Я стояла посреди кухни, сжимая в руках полотенце, и чувствовала, как по спине медленно ползёт ледяной холодок. Если я не сошла с ума, то я здесь была не одна.

— Ложь? — переспросила я в пустоту. — Ты сказал «ложь»?

— Ты что, не видишь, как он тебе накидывает? — повторил всё тот же шипящий, крадущийся голос.

Теперь сомнений не осталось. Звук не рождался в моей черепной коробке, он шёл снизу, прямо из-под кухонного гарнитура.

— Кто ты? — я медленно опустилась на корточки, придерживаясь рукой за край столешницы.

Я заглянула в темноту под шкафом. На мгновение мне показалось, что там что-то шевельнулось — тень, мелькнувшая, словно испуганная кошка, и тут же растворившаяся в густом мраке.

— Я — Оникс. Меня отправили тебе в прислужники, — пояснил источник голоса.

— Оникс? Вообще-то не вежливо говорить с дамой и одновременно прятаться от неё. Покажись! Дай мне тебя рассмотреть!

— Ага! Чтобы твои карапузы меня увидели? Нет уж! Подумают ещё, что я какая-нибудь морская свинка, да в клетку меня посадят.

Я невольно улыбнулась.

— Ты похож на морскую свинку?

— Да не похож я на морскую свинку! — взвизгнул Оникс. — Я — создание высшего порядка! А твоим детям не всё ли равно, кого мучить?

— Вообще-то мои дети чуткие и очень воспитанные, — возразила я, почувствовав привычный материнский порыв защитить своих чад. — В отличие от некоторых.

— Эй-эй, полегче! Я бы не стал на твоём месте со мной ссориться! У меня важная миссия, если ты забыла. Я здесь, чтобы ты не провалила своё задание. Семь дней, Мира. Часики-то тикают, а ты всё ещё стоишь на коленях перед кухонным шкафом и споришь с тенью.

Слова «семь дней» ударили меня под дых. Реальность, которую я пыталась отрицать, снова навалилась всей тяжестью.

— Помню, помню, — прошептала я. — Не обижайся. Прости. Просто всё это… навалилось так внезапно.

— Что, до сих пор не можешь прийти в себя после перемещений?

— Каких перемещений?

— С небес на землю. Это всем даётся нелегко. У меня, например, пучит живот после этого, у кого-то болит голова.

— А я как будто вся разваливаюсь. Мышцы ноют, в голове туман.

— Вот-вот! Стандартные симптомы. Главное — не давай туману победить. Ты должна помнить: всё, что ты видишь — это реальность, просто немного «подправленная».

Я хотела спросить, что именно он имеет в виду, но не успела.

Топот маленьких ножек в коридоре заставил меня подскочить на месте.

— Мам, а с кем ты сейчас разговаривала? — Кирилл ворвался в кухню первым.

Он остановился у стола и подозрительно посмотрел на меня.

— Ни с кем, — сразу ответила я. — Песня хорошая по радио была. Вот я и подпевала.

Я махнула рукой в сторону старого приёмника, который стоял на холодильнике.

— Ура, моя мама – певица! — радостно заявила Диана. Она появилась следом за братом, в руках она тащила свою любимую куклу без одной туфли.

Дочка ловко взгромоздилась на свой высокий детский стульчик, похожий на те, что стоят у барной стойки в рюмочной, но весь усыпанный наклейками с единорогами.

— Я хочу тосты! — провозгласила она, стукнув кулачком по столу. — Сырные! И чтобы масло таяло, как снежинка.

— Будут вам тосты, — сказала я, повернувшись к рабочему столу.

Я достала из пакета два ломтика пшеничного хлеба. Зарядила их в прорези аппарата. Пока тосты поджаривались, я достала из холодильника маслёнку и брусок твёрдого сыра.

Тостер издал победный «дзынь», и два золотистых кусочка хлеба выпрыгнули вверх. Я быстро намазала их маслом, которое тут же начало плавиться, превращаясь в блестящие янтарные лужицы, и накрыла тонкими ломтиками сыра. Сыр начал чуть-чуть оседать от тепла, края его обмякли.

Аромат свежего хлеба и плавленого сыра наполнил кухню. Это был самый обычный завтрак. Самый скудный, самый простой, но для моих детей он был символом того, что всё в порядке. Мама на кухне, тостер работает, солнце светит.

Но я знала: ничего не в порядке. Оникс был прав — часики тикали, и первый день моего испытания уже вовсю набирал обороты. И у меня оставалось всего семь дней. Семь дней на жизнь.

## Глава 4

— Ты сегодня встала не с той ноги? — Кирилл прищурился, с хрустом откусывая край тоста.

Я замерла с кофейником в руке. Вопрос сына застал меня врасплох.

— Почему ты так решил, дорогой?

Кирилл не успел ответить. Диана, чьё воображение всегда работало на пределе, заглянула под стол, обследуя пространство между ножками стульев.

— Кирилл, ты шутишь — у мамы свои ноги! — авторитетно заявила она, выныривая обратно и поправляя сползший ободок с ушками. — Обе на месте, и обе правильные.

Я не выдержала и улыбнулась. Диана смотрела на меня своими огромными, чистыми глазами, в которых я всё ещё была центром вселенной, а не потерянной душой во временной петле.

— Просто ты сегодня какая-то странная, — Макс смотрел на меня поверх очков, и в его взгляде я увидела неподдельное беспокойство. — Как будто в режиме замедленной съемки.

— Моя мама не странная! — тут же вступилась за меня Диана. — Моя мама — красивая!

— Спасибо, солнышко, — я подошла к дочке и поцеловала её в пахнущую детским шампунем макушку. Затем перевела взгляд на Кирилла. — Просто не выспалась, Кирюш. Сейчас приму душ, и всё будет хорошо.

— А мы не опоздаем? — Кирилл глянул на настенные часы.

— Нет, я быстро. Пять минут — и буду как новенькая.

Выйдя из душа, я обмоталась пушистым полотенцем. Быстро переоделась в своей комнате, выбрав простое темно-синее платье для работы. Я уже застегивала молнию, когда в тишине спальни снова раздался этот вкрадчивый голос.

— Эй-эй-эй! Ты про меня не забыла, хозяйка?!

Я вздрогнула, едва не прищемив пальцы молнией. Голос шел из темного угла за дверью.

— Нет, — выдохнула я, присаживаясь на край кровати. — Только я опять надеялась, что ты мне почудился.

— Не дождёшься! Я — твоя тень, твой страж и твоя головная боль на ближайшую неделю. Я всегда следую за тобой, таков закон связи.

— Хочешь сказать... ты был со мной в душе?! — я намеренно сделала голос строже.

— Нет-нет! Я воспитанный и уважаю твои границы. Я ждал у двери. Там, кстати, коврик не очень удобный, ворс слишком колючий. Да и вообще, человеческая анатомия — зрелище на любителя.

— Супер! Какое облегчение. Слушай, Оникс, или как тебя там... Я сейчас ухожу на работу. А ты, пожалуй, посидишь дома.

— Я тебе что, домовой, что ли? — в голосе существа прорезалась обида. Кажется, я задела его профессиональную гордость. — Моё место — рядом с объектом. То есть с тобой. Если ты упадешь в канаву или тебя решит переехать трамвай раньше срока, с меня спросят по всей строгости. А Серафима, знаешь ли, в гневе страшнее тысячи гроз.

— Я не знаю, домовой ты или нет. Я тебя вообще не видела. Ты для меня — просто голос из пустоты. Может, ты вообще плод моего воображения.

— Я и сам себя не видел, — буркнул Оникс. — В этом-то и вся прелесть бытия. Нам не нужно любоваться собой, чтобы знать, что мы существуем.

— Так в чём проблема? — я кивнула на большое зеркало, стоявшее в углу. — Посмотрись в зеркало. Если стесняешься своего вида — я отвернусь, честное слово.

— Херувимы не отражаются в зеркале!

— Так ты... херувим? Но подожди... вы же эти... Ну... Глава, окруженная шестью крыльями, глаза везде, огненные колеса...

— Это вы, люди, придумали, что мы должны так выглядеть! — обиженно заявил Оникс. — Ваши художники нарисовали нас так, чтобы оправдать собственный страх перед непонятным. «Много глаз», «много крыльев»... Глупости!

От разговора с Ониксом меня отвлёк звонкий, требовательный голос Кирилла, донесшийся из коридора:

— Мам, ну ты скоро? Мы уже сто лет тебя ждём! Мы реально опаздываем!

— Бегу, бегу, сынок! — крикнула я в ответ, лихорадочно застегивая пуговицы на манжетах.

Я заметалась по комнате, пытаясь одновременно натянуть туфли и собрать волосы. В итоге я просто стянула пряди в тугой хвост, закрепив его первой попавшейся резинкой.

— Эй, а я! — возмущенно прошипел Оникс из своего угла. — Ты что, собираешься бросить меня здесь?

— А ты что предлагаешь? — я на ходу схватила пиджак. — Если хочешь, то следуй за нами.

— Как это «следуй»? Бежать за машиной? Я херувим, а не гепард!

— И что ты предлагаешь? На поводок я тебя не возьму, извини.

— Дай мне какую-нибудь сумку, или рюкзак, — быстро предложил он. — Я устроюсь внутри.

Я метнулась к полке в шкафу, где хранились вещи, которые «жалко выбросить, вдруг пригодятся». Рука наткнулась на старую сумочку-рюкзак из мягкой коричневой кожи. Я носила её пару лет назад — она была маленькой, но вместительной и очень удобной.