# Чёртова Слобода

Анна Степь

Погрузитесь в мир славянского хоррора. Мрачные сказки из Чертовой Слободы,где люди готовы на все ради своих желаний. Но расплата всегда будет…

## Три девицы

Стояли Святки, время самое тайное, меж Рождеством да Крещением, когда небо близко-близко к земле подступает, а по белому свету гуляет нечисть разная, да и сам черт под окнами подслушивает. В деревне той было три сестры. Все трое кручинистые да привередливые.

Гордюха- старшая, краса ненаглядная. Считала, что все ей должны. Душа ее горела ярким, но холодным огнем – гордыней.

Завидуха- середняя. Все ей чужое казалось лучше, слаще. Душа ее тлела темным угольком- завистью.

Тоскуха- младшая. По судьбе своей неведомой томилась. Душа ее была как мутное оконце- полна тумана и тоски.

Вот и задумали они в самую глухую ночь на Крещение, когда праведные люди на иордань идут, судьбу свою вызнать не молитвой, а ворожбой. Пошли не куда-нибудь, а в баенку на покосившихся ножках ,что стояла над самым омутом. Место то было нечистое- говорили, там банник старый, да не простой, а свататый. Замужних не трогал, а девиц невестящихся к себе в приказчицы звал.

Принесли они не церковные свечи, а сальные огарки, что в поминальные дни на могилках ставят. Зеркало было одно на всех-бабушкино, найденное в сундуке,старое да щербатое .В нем лица казались мертвыми да синими, будто у утопленниц.

Стала Гордюха перед стеклом, свечу зажгла. Глядит, а в зеркале не она, а палаты царские, и на троне сидит молодец:лицом ясен, очи соколиные, весь в золоте да самоцветах. Сердце у девицы екнуло .

– Покажись, суженый-ряженый! – шепчет. Будь ты царевич, будь ты воевода, будь ты лучше всех!

Зеркало пошевелилось, будто вода в омуте. И голос оттуда прозвучал, сиплый да ласковый:-

Все твое будет. Отдай лишь зернышко гордыни своей на семя. Не все,зернышко.

Обрадовалась Гордюха. «Зернышко – не жалко». Отщипнула она от сердца своего самый яркий уголечек, где жила ее спесь нутряная, и бросила в зеркало. Оно сверкнуло и поглотило. А видение стало яснее- молодец улыбнулся, руку протянул. Но в ту же минуту спина у Гордюхи согнулась едва заметно, будто тяжесть невидимую навалили, а в глазах, где был огонь, появился тусклый, самодовольный блеск.

На другую ночь пришла Завидуха. Увидела в зеркале не палаты, а несметные богатства: сундуки с жемчугом, скатерти-самобранки, слуг невидимых.

– Хочу такого суженого, чтоб сокровищ его не счесть!-вздохнула она.

И слышит шепот из глубины стекла:

– И будет. Отдай искорку зависти своей на растопку. Искорку.

Завидуха, не раздумывая, вынула из груди тот самый тлеющий уголек , что жег ее изнутри при виде чужого добра, и сунула в зеркало. Оно затлело багровым светом. Богатства заиграли, заблистали. Но у самой Завидухи волосы, еще вчера густые, стали редкими да тусклыми, а ладони сухими и кривыми.

Пришла Тоскуха в последнюю, самую страшную ночь перед Крещеньем. Увидела она в зеркале не вещи, а любовь всенародную. Толпы людей, что смотрят на нее с обожанием, а в центре- суженый, лицом хоть и не ясен, но желанный всеми.

– Хочу, чтоб меня все любили, чтоб была я желанней всех! -сказала она.

И эхо из омута стеклянного ответило:

– Станешь. Отдай лишь туману тоски своей горсточку. Горсточку.

Собрала Тоскуха с души своей тот мутный, тяжелый туман, что вместо сердца носила, и вылила в зеркало. Оно заволоклось молоком, а потом прояснилось, показав лик прекрасный, но бездушный. А у Тоскухи на щеках, еще недавно румяных, выступили желтые пятна, а в груди, где была тоска, образовалась пустота.

Не стали они ждать, когда суженые явятся. Сами пошли в мир – Гордюха искать своего царевича, Завидуха- богатства, Тоскуха- любви.

Но Гордюха не могла уже гордиться по-настоящему. Ее гордыня, лишенная сердца, стала пустой спесью, которая отталкивала всех. Царевичи, встречавшиеся ей, быстро теряли интерес к красавице со сгорбленной спиной и взглядом пустым.

Она старела не по дням, а по часам, превращаясь в сварливую, надменную старуху, забывшую даже, как выглядело то зеркальное видение.

Завидуха нашла богатство, но не могла ему радоваться. Зависть ее, лишенная огня, превратилась в вечный, тупой голод, который не утоляли никакие сокровища. Она стала скрягой, седой и дрожащей над каждой монетой, не помнящей, зачем они ей.

Тоскуха стала желанной, но не могла чувствовать любви. Пустота в груди притягивала к ней людей, как могильный холод, но сама она была как красивая, застывшая маска. Молодость ее ушла в одну ночь, оставив после себя высохшую, вечно улыбающуюся куклу.

А в той баенке на покосившихся ножках с тех пор стоит туман. И если в крещенскую ночь заглянуть в разбитое оконце, можно увидеть три сияющих призрака в том старом зеркале: яркое зернышко гордыни, багровую искорку зависти и клубящийся туман тоски. Они там живут, сверкают и ждут новых неразумных девиц.

А три сестры? Бродят они где-то меж людьми. Старые, пустые, забывшие самих себя. Ведь отдали они баннику сватальному не что-то малое, а семя, искру и суть своих душ. И нет у них теперь ни гордости, чтобы выпрямиться, ни зависти, чтобы жаждать, ни тоски, чтобы чувствовать. Одни лишь скорлупки, по которым ветер святочной ночи навеки гуляет.

## Тьма

Ночь была глубокая, тёмная, укрыла землю непроглядным покровом. Ветер, казалось, был живым – он завывал и стонал, закручивая снежные вихри в кромешной тьме. Давно люди не видели света: свирепый ветер потушил все огни. Холод и мрак царили вокруг; холод и мрак поселились в душах людей. Лишь в маленькой кривенькой избушке теплился огонёк лампадки.