Чёртова Слобода

Три девицы

Стояли Святки, время самое тайное, меж Рождеством да Крещением, когда небо близко-близко к земле подступает, а по белому свету гуляет нечисть разная, да и сам черт под окнами подслушивает. В деревне той было три сестры. Все трое кручинистые да привередливые.

Гордюха- старшая, краса ненаглядная. Считала, что все ей должны. Душа ее горела ярким, но холодным огнем – гордыней.

Завидуха- середняя. Все ей чужое казалось лучше, слаще. Душа ее тлела темным угольком- завистью.

Тоскуха- младшая. По судьбе своей неведомой томилась. Душа ее была как мутное оконце- полна тумана и тоски.

Вот и задумали они в самую глухую ночь на Крещение, когда праведные люди на иордань идут, судьбу свою вызнать не молитвой, а ворожбой. Пошли не куда-нибудь, а в баенку на покосившихся ножках ,что стояла над самым омутом. Место то было нечистое- говорили, там банник старый, да не простой, а свататый. Замужних не трогал, а девиц невестящихся к себе в приказчицы звал.

Принесли они не церковные свечи, а сальные огарки, что в поминальные дни на могилках ставят. Зеркало было одно на всех-бабушкино, найденное в сундуке,старое да щербатое .В нем лица казались мертвыми да синими, будто у утопленниц.

Стала Гордюха перед стеклом, свечу зажгла. Глядит, а в зеркале не она, а палаты царские, и на троне сидит молодец:лицом ясен, очи соколиные, весь в золоте да самоцветах. Сердце у девицы екнуло .

– Покажись, суженый-ряженый! – шепчет. Будь ты царевич, будь ты воевода, будь ты лучше всех!

Зеркало пошевелилось, будто вода в омуте. И голос оттуда прозвучал, сиплый да ласковый:-

Все твое будет. Отдай лишь зернышко гордыни своей на семя. Не все,зернышко.

Обрадовалась Гордюха. «Зернышко – не жалко». Отщипнула она от сердца своего самый яркий уголечек, где жила ее спесь нутряная, и бросила в зеркало. Оно сверкнуло и поглотило. А видение стало яснее- молодец улыбнулся, руку протянул. Но в ту же минуту спина у Гордюхи согнулась едва заметно, будто тяжесть невидимую навалили, а в глазах, где был огонь, появился тусклый, самодовольный блеск.

На другую ночь пришла Завидуха. Увидела в зеркале не палаты, а несметные богатства: сундуки с жемчугом, скатерти-самобранки, слуг невидимых.

– Хочу такого суженого, чтоб сокровищ его не счесть!-вздохнула она.

И слышит шепот из глубины стекла:

– И будет. Отдай искорку зависти своей на растопку. Искорку.

Завидуха, не раздумывая, вынула из груди тот самый тлеющий уголек , что жег ее изнутри при виде чужого добра, и сунула в зеркало. Оно затлело багровым светом. Богатства заиграли, заблистали. Но у самой Завидухи волосы, еще вчера густые, стали редкими да тусклыми, а ладони сухими и кривыми.

Пришла Тоскуха в последнюю, самую страшную ночь перед Крещеньем. Увидела она в зеркале не вещи, а любовь всенародную. Толпы людей, что смотрят на нее с обожанием, а в центре- суженый, лицом хоть и не ясен, но желанный всеми.

– Хочу, чтоб меня все любили, чтоб была я желанней всех! -сказала она.

И эхо из омута стеклянного ответило:

– Станешь. Отдай лишь туману тоски своей горсточку. Горсточку.

Собрала Тоскуха с души своей тот мутный, тяжелый туман, что вместо сердца носила, и вылила в зеркало. Оно заволоклось молоком, а потом прояснилось, показав лик прекрасный, но бездушный. А у Тоскухи на щеках, еще недавно румяных, выступили желтые пятна, а в груди, где была тоска, образовалась пустота.

Не стали они ждать, когда суженые явятся. Сами пошли в мир – Гордюха искать своего царевича, Завидуха- богатства, Тоскуха- любви.

Но Гордюха не могла уже гордиться по-настоящему. Ее гордыня, лишенная сердца, стала пустой спесью, которая отталкивала всех. Царевичи, встречавшиеся ей, быстро теряли интерес к красавице со сгорбленной спиной и взглядом пустым.

Она старела не по дням, а по часам, превращаясь в сварливую, надменную старуху, забывшую даже, как выглядело то зеркальное видение.

Завидуха нашла богатство, но не могла ему радоваться. Зависть ее, лишенная огня, превратилась в вечный, тупой голод, который не утоляли никакие сокровища. Она стала скрягой, седой и дрожащей над каждой монетой, не помнящей, зачем они ей.

Тоскуха стала желанной, но не могла чувствовать любви. Пустота в груди притягивала к ней людей, как могильный холод, но сама она была как красивая, застывшая маска. Молодость ее ушла в одну ночь, оставив после себя высохшую, вечно улыбающуюся куклу.

А в той баенке на покосившихся ножках с тех пор стоит туман. И если в крещенскую ночь заглянуть в разбитое оконце, можно увидеть три сияющих призрака в том старом зеркале: яркое зернышко гордыни, багровую искорку зависти и клубящийся туман тоски. Они там живут, сверкают и ждут новых неразумных девиц.

А три сестры? Бродят они где-то меж людьми. Старые, пустые, забывшие самих себя. Ведь отдали они баннику сватальному не что-то малое, а семя, искру и суть своих душ. И нет у них теперь ни гордости, чтобы выпрямиться, ни зависти, чтобы жаждать, ни тоски, чтобы чувствовать. Одни лишь скорлупки, по которым ветер святочной ночи навеки гуляет.

Тьма

Ночь была глубокая, тёмная, укрыла землю непроглядным покровом. Ветер, казалось, был живым – он завывал и стонал, закручивая снежные вихри в кромешной тьме. Давно люди не видели света: свирепый ветер потушил все огни. Холод и мрак царили вокруг; холод и мрак поселились в душах людей. Лишь в маленькой кривенькой избушке теплился огонёк лампадки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.