# Шёпот портрета

Алина Степнова

Веронике Орловой, психологу-криминалисту, есть от чего бежать. После личной трагедии она возвращается в родной провинциальный город – и сразу попадает в жернова нового дела.

В старом особняке Волковых находят тело архивиста. Отравление цианидом. Поза трупа указывает на портрет хозяйки дома, бесследно исчезнувшей век назад. А на полу – клочок из её дневника с безумной фразой: «…проглотила свет…».

Расследуя убийство, Вера погружается в историю семьи, где переплелись спиритические сеансы, потерянный бриллиант и смерть архитектора, провалившегося в подземелье. Но чем ближе она к разгадке, тем яснее: в этом доме что-то не так. Предметы перемещаются сами. По ночам слышны шаги и детский смех. А старый портрет, кажется, следит за каждым её движением.

Чтобы найти убийцу, Вере придётся столкнуться не только с человеческой жестокостью, но и с самой памятью этого места – памятью, которая не хочет оставаться в прошлом и готова забрать с собой любого, кто посмеет её потревожить.

## ГЛАВА 1. ПОНЕДЕЛЬНИК, ПАХНУЩИЙ ПЫЛЬЮ И ДОЖДЁМ

Тишина в квартире Веры Орловой имела особую плотность. Это была не просто тишина отсутствия звуков – это была тишина после взрыва, тишина выжженного пространства. Она впитывала в себя всё: скрип половиц, шум дождя за окном, даже биение собственного сердца, делая его глухим и далёким, как эхо из другого помещения.

Вера стояла у окна, держа в руках чашку кофе, который уже остыл, так и не дав ей желаемого пробуждения. Вкус был плоским, как картон. «Депрессия – это не грусть, – подумала она, отставляя чашку. – Это отсутствие вкуса у кофе и цвета у неба». За окном тянулся Орлов – провинциальный городок, застывший в октябрьской серости. Те же дома, та же река, та же медлительная жизнь, что и двадцать лет назад. Она вернулась сюда, чтобы спрятаться. От карьеры в столичном главке, от коллег, от их сочувствующих взглядов. И в первую очередь – от себя. От той Веры, которая год назад не ответила на звонок мужа, потому что разбирала срочный профайл серийного насильника. Через час его и их восьмилетнюю дочь нашли в искорёженной машине на загородном шоссе. С тех пор телефон она ненавидела, а тишина стала её единственным, ненадёжным убежищем.

Она включила музыку. Чет Бейкер, «Almost Blue». Труба, тоскливая и пронзительная, заполнила комнату, но не нарушила тишину – лишь подчеркнула её. Это был её ритуал. Кофе, джаз, взгляд на фотографию на камине. Не для того, чтобы вспомнить, – память была открытой раной, – а для того, чтобы подтвердить факт: да, это было. Да, они были. Да, тебя больше нет.

В одиннадцать должен был прийти первый клиент. Частная практика – её новая жизнь. Консультировала полицию по сложным делам (Костя, старый друг, теперь участковый, иногда звонил), а в остальное время принимала местных жителей с их призрачными страхами и реальными неврозами. Орлов был городом тихих трагедий и громких сплетен.

К одиннадцати пяти в дверь постучали. На пороге стояла Агафья Тихоновна, соседка с первого этажа, в пуховом платке и с глазами, полными паники.

– Вера Петровна, он опять был! – прошептала она, озираясь в пустой коридор.

– Кто, Агафья Тихоновна? – Вера пропустила её внутрь, пахнувшую нафталином и пирогами.

– Тень! В углу за печкой. Шевелится. Я его кормить пробовала – творогом, – старушка говорила с полной серьёзностью отчаяния. – Не берёт. Значит, не кошка.

Вера усадила её, налила чаю. Полчаса она методично, как когда-то на допросах, выясняла детали: время появления, форма тени, звуки. Это была деменция, начинающаяся паранойя, усугублённая одиночеством. Но Вера не сказала этого. Она дала женщине таблетки плацебо (безвредный витамин), сказала, что это «специальная соль от теней, чтобы рассыпать по углам», и назначила новую встречу. Агафья Тихоновна ушла успокоенная, неся в кошелке маленький пакетик с «волшебным» порошком.

«Я лечу призраков призрачными лекарствами, – подумала Вера, убирая чашки. – Ирония судьбы на грани абсурда. Или форма профессионального выгорания».

Когда зазвонил телефон, она вздрогнула. Невыносимая трель разрывала тишину. На дисплее – незнакомый номер с местным кодом.

– Алло?

– Вера Петровна Орлова? – Голос был старый, женский, сухой и чёткий, как удар хлыста по льду.

– Да.

– Меня зовут Анастасия Филипповна Волкова. Вы, я слышала, разбираетесь в… необычных ситуациях. В беспорядках. В доме.

Вера нахмурилась. Волковы. Старая семья, почти легенда. Особняк на окраине, у соснового бора.

– Что именно случилось, Анастасия Филипповна?

– Случилось то, что не должно происходить в доме, где я одна живу последние тридцать лет. Вещи перемещаются. Звуки… не те. И сегодня утром я нашла в библиотеке – разбитую вазу. Фарфор, XIX век. Её невозможно было просто уронить. Она стояла в нише.

В голосе не было страха.Была холодная, аналитическая ярость.

– Вы думаете, кто-то проник в дом?

Пауза.

– Я думаю, что дом… ведёт себя неподобающе. Мне нужен взгляд со стороны. Профессиональный. Говорят, вы были криминальным психологом. Можете оценить… обстановку.

Предложение было абсурдным. Вызывать психолога для диагностики дома. Но в голосе старухи звучала та самая нота – нота человека, столкнувшегося не с криминалом, а с нарушением самых основ его мира. Вера знала эту ноту. Слышала её у родственников жертв, у выживших после катастроф.

– Хорошо, – сказала она, к собственному удивлению. – Когда вам удобно?

– Сейчас, – отрезала Анастасия Филипповна. – Пока ещё светло. Я не люблю сумерки в этом доме. Они здесь… слишком длинные.

Соединение прервалось.

Вера осталась стоять с трубкой в руке, глядя в окно. Дождь усилился, застилая город серой пеленой. Призрак за печкой и «неподобающее поведение» старинного особняка. Орлов встречал её именно так, как она и заслуживала – тихим, непрекращающимся абсурдом.

Она взяла ключи, кожаную сумку с блокнотом и диктофоном. На прощанье взглянула на фотографию. Улыбающееся лицо мужа, смеющаяся дочь.

– Ладно, – тихо сказала она пустой квартире. – Пора выходить из тишины. Хотя бы ненадолго.

Она вышла, заперла дверь и не заметила, как в комнате, опустевшей, проигрыватель сам собой, без посторонней помощи, опустил иглу на ту же самую пластинку. И тишину снова разрезала одинокая, тоскливая труба Чета Бейкера.

## ГЛАВА 2. ОСОБНЯК НА ХОЛМЕ

Дорога к усадьбе Волковых вилась вдоль облетевшего соснового бора. Асфальт сменился укатанной гравийкой, а та, в конце концов, превратилась в две колеи, меж которых пробивалась пожухлая трава. Вера ехала медленно, стараясь не цеплять днищем за кочки. «Мерседес» её мужа, старый, добротный W124, казался здесь чужеродным, слишком цивилизованным существом. Он бодро пыхтел, разгоняя стайки ворон, и Вера ловила себя на мысли, что нарушает тишину этого места.

Сам особняк предстал перед ней неожиданно – дорога вынырнула из-под смыкающихся крон, и он возник на вершине пологого холма. Это была не готическая громада из её мрачных ожиданий, а скорее массивное, приземистое сооружение в стиле модерн, с плавными линиями и широкими окнами. Жёлтый кирпич потемнел от времени, но не осыпался. Крыша из темно-зелёной чешуи-дранки местами поросла мхом. Дом не был заброшен. Он был… законсервирован. Казалось, жизнь из него не ушла, а замедлилась до одного вдоха в сутки.

Вера остановила машину перед чугунными воротами с облупившимся гербом – какой-то птицей со сложенными крыльями. Ворота были распахнуты. Она прошла по выложенной камнем дорожке к парадному входу. Дверь, дубовая, с чёрной фурнитурой, открылась ещё до того, как она подняла руку к медному молотку в виде львиной головы.

В дверях стояла Анастасия Филипповна Волкова. Вера мысленно скорректировала свой образ «дряхлой старухи». Перед ней была высокая, прямая как жердь женщина лет восьмидесяти. Седая, коротко стриженная, будто ёжиком, голова. Острое, скуластое лицо с пронзительными серыми глазами. На ней были простые мужские брюки, толстый свитер и поверх – поношенный, но безукоризненно чистый халат. В руках – не палочка, а увесистая трость с набалдашником из тёмного камня.

– Пунктуальность – признак не только хорошего тона, но и незамутнённого рассудка, – произнесла хозяйка, не улыбаясь. – Заходите, Вера Петровна. Не стесняйтесь. Ботинки можно не снимать – полы здесь пережили и не такое.

Голос был тем самым – сухим, командным. Вера переступила порог.

Первое, что она ощутила, – запах. Не затхлости, а сложной, многослойной смеси: восковой полировки по старинному паркету, сухих трав (может быть, полынь), слабого, едва уловимого аромата дорогих духов с ноткой фиалки – и под всем этим, как басовая нота, запах старых, хорошо протопленных печей, въевшийся в стены на столетие вперёд.

– Прямо, пожалуйста, – сказала Анастасия Филипповна, указывая тростью вглубь холла. – Я думаю, нам лучше говорить в зимнем саду. Там ещё сохранилась иллюзия жизни.

Они прошли мимо широкой дубовой лестницы, уходящей на второй этаж. На стенах – не портреты предков, как можно было ожидать, а странные картины: абстрактные композиции из геометрических фигур и размытых пятен. 1920-е, авангард. Вера отметила про себя диссонанс: дом начала века, наполненный искусством его середины.

Зимний сад оказался огромной пристройкой с высокими, почти до пола, окнами, выходящими в заросший, но всё ещё угадывающийся регулярный парк. Стеклянная крыша была местами заклеена пластырями из фанеры. Растения в кадках и на стеллажах в основном были засохшими, но несколько кактусов и один огромный, пышный папоротник цепко держались за жизнь. В центре стояли два плетёных кресла и столик. На нём – серебряный поднос с самоваром-грелкой и двумя фарфоровыми чашками.

– Садитесь, – сказала хозяйка, делая это первой с такой лёгкостью, что Вера усомнилась в необходимости трости. – Чай? Он, правда, уже не первой свежести. Как и я.

– Спасибо, – кивнула Вера, занимая второе кресло. Она привычно окинула взглядом пространство, оценивая его с профессиональной точки зрения. Много точек входа (двери, арка). Хорошая освещённость. Никаких явных признаков беспорядка или вторжения.

– Вы осматриваете комнату как следователь, – заметила Анастасия Филипповна, наливая чай. – Это обнадёживает. Большинство приходящих сюда в последнее время осматривают её как мародёры или туристы.

– Вы упомянули о беспорядках, – мягко начала Вера, доставая блокнот и ручку. – Конкретные примеры?

Старуха отхлебнула чаю, её глаза сузились.

– Конкретное. Вчера вечером я поставила книгу на этот столик. «Гиперболоид инженера Гарина», Толстой. Утром её не было. Нашлась она на рояле в гостиной. Открытой на странице с описанием смерти главного героя. Я рояль не открывала два года. Он расстроен.

– Может быть, вы забыли?

– Я не забываю, где оставляю книги. Это правило. В семнадцать лет я служила радисткой и шифровальщицей. Одна ошибка в записи – и смерть для десятков людей. Привычка к порядку въелась в кости.

– Посторонние в доме? Прислуга?

– Прислуги нет тридцать лет. Садовник, Семён, живёт в сторожке у ворот. Он немой. Война. И он не входит в дом без моего звонка. А звоню я редко.

Вера делала пометки. «Обсессивно-компульсивные черты. Чёткая структура мышления. Паранойя? Или реальная угроза?»

– Звуки, которые вы упоминали?

Анастасия Филипповна помолчала, глядя в окно, на клубящийся за стеклом туман.

– Шаги. Наверху. Когда я нахожусь внизу. И наоборот. Не быстрые, не крадущиеся. Обычные шаги. Как будто кто-то просто ходит по своим делам. Но в этом доме, Вера Петровна, кроме меня, ходить некому. И ещё… музыка. Иногда. Очень тихая. Старинный вальс. Будто из граммофона. У меня граммофона нет.

– Вы проверяли?

– Проверяла. Каждый раз. Ничего. Тишина. Та самая тишина, которая громче любого вальса.

Вера почувствовала знакомый холодок у основания позвоночника. Не страх, а интерес. Кейс приобретал очертания.

– Можно осмотреть дом?

– Именно для этого я вас и позвала, – старуха поднялась. – Начнём с гостиной. Там, кстати, ваза. Та самая.

Они вышли из зимнего сада обратно в холл и повернули в арочный проём справа. Гостиная была просторной, с высоким потолком, украшенным лепниной в виде виноградных лоз. Мебель, покрытая белыми чехлами, напоминала призраков. Камин из чёрного мрамора. И на каминной полке – пустое место в слое пыли, где когда-то стояла ваза.

– Осколки я убрала, – сказала Анастасия Филипповна. – Беспорядок терпеть не могу. Но вот что странно: осколки лежали не просто на полу. Они были аккуратно сложены в центре комнаты. Стопочкой. Пирамидкой.

Вера подошла к месту. Никаких следов на паркете. Ни пыли, ни царапин от падения.

– И это не всё, – голос хозяйки прозвучал сзади. – Посмотрите туда.

Вера подняла глаза. Напротив камина, на стене, висел портрет.

Она замерла.

На полотне, в золочёной раме, была изображена молодая женщина в бальном платье цвета бледной лаванды. Она сидела в кресле, похожем на то, что сейчас стояло в углу, и держала в руках закрытую книгу. Тёмные волосы были убраны в сложную причёску, на шее – единственное украшение, тонкая золотая цепочка. Но не платье, не причёска и даже не странная, чуть отрешённая улыбка на губах привлекли внимание Веры. Это были глаза. Большие, серые, почти прозрачные. Они смотрели прямо на зрителя. И в них был не просто взгляд. В них была… осведомлённость. Знание чего-то, чего не должен знать застывший образ на холсте.

– Мария Волкова, – произнесла Анастасия Филипповна. – Моя бабушка. 1913 год. Художник – какой-то модный портретист из Петербурга. Говорят, он влюбился в неё во время сеансов и после этого навсегда уехал из России. Портрет висит здесь с тех пор.

Вера не могла оторваться. Профессионал в ней отмечал мастерство исполнения, психологическую глубину. Женщина в ней чувствовала странное, почти магнитное притяжение. А бывший профильер в ней фиксировал одну деталь: выражение глаз Марии Волковой было идентично выражению в глазах её внучки, Анастасии Филипповны, когда та говорила о «неподобающем поведении» дома. Тот же холодный, аналитический, всепонимающий взгляд.

– Она… на вас похожа, – сказала Вера, наконец отводя глаза. Они слегка заболели, будто от яркого света.

– Говорят, что да, – старуха подошла к камину и опёрлась на трость. – И характер, говорят, был схожий. Упрямый. Любопытный до безумия. И она тоже… слышала шаги. По крайней мере, так гласит семейная легенда.

Вера повернулась к ней.

– Какая легенда?

Анастасия Филипповна устремила свой пронзительный взгляд куда-то за спину Веры, будто видя там не пустую стену, а что-то иное.

– Говорили, что в этом доме живёт не только семья. Что здесь есть… гость. Или хозяин. Который иногда напоминает о себе. Мария пыталась с ним общаться. Через спиритические сеансы, которые были тогда в моде. И, по слухам, ей это удалось. А потом… потом она исчезла. В 1919 году. Просто вышла из дома и не вернулась. Исчез и знаменитый волковский бриллиант – фамильная реликвия. Совпадение, не правда ли?

В комнате стало тихо. Настолько тихо, что Вера услышала, как где-то за стенами дома заскрипела ветка о стекло.

– Вы думаете, эти «беспорядки» как-то связаны с… вашей бабушкой? – спросила Вера, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Анастасия Филипповна медленно перевела на неё свой взгляд. В её глазах мелькнула искорка чего-то, что могло быть и иронией, и безумием, и бездонной печалью.

– Я думаю, дорогая Вера Петровна, что в этом доме ничего не происходит просто так. И если портрет Марии, который молчал сто лет, вдруг решил привлечь к себе внимание… то нам всем стоит насторожиться. Особенно теперь, когда в библиотеке лежит мёртвый человек.

Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок, уже не от профессионального интереса.

– Мёртвый человек? – переспросила она, и её голос прозвучал чуть хрипло.

– А разве я не сказала? – Анастасия Филипповна слегка наклонила голову, и её губы дрогнули в подобии улыбки. – Да. Сегодня утром. В библиотеке. Мне кажется, пора вам его увидеть. И решить для себя, Вера Петровна, что здесь происходит: преступление или нечто, для чего у вашей криминальной психологии ещё нет названия.

Она повернулась и твёрдым шагом направилась к выходу из гостиной, оставив Веру наедине с безмолвным, всевидящим взглядом портрета Марии Волковой.

## ГЛАВА 3. ЗАПАХ СТАРОЙ БУМАГИ И МИНДАЛЯ

Вера последовала за Анастасией Филипповной по коридору, ведущему вглубь дома. Её мозг, переключившийся в режим «рабочая поездка», теперь резко перезагрузился в режим «место преступления». Все личные мысли, джаз, вкус плоского кофе – всё это отступило, уступив место холодной, ясной концентрации. Мёртвый человек. Всё менялось.

– Почему вы не вызвали полицию сразу? – спросила она, догоняя хозяйку.

– Я вызвала вас, – не оборачиваясь, бросила та. – Вы – профессионал. Участковый, Константин Игоревич Белов, человек хороший, но… ограниченный. Он увидит падение, несчастный случай. Я же вижу сцену. А сцены, как и картины, требуют правильного взгляда для интерпретации.

Они миновали столовую с огромным пустым столом, прошли через маленькую курительную комнату, стены которой были обиты потертым тиснёным сафьяном. Воздух здесь был другим – тяжёлым, спёртым. Пахло не пылью и воском, а старой бумагой, сыростью и… чем-то ещё. Сладковатым, горьковатым запахом. Миндаля.

Вера остановилась, вдыхая.

– Вы чувствуете?

– Чувствую, – кивнула Анастасия Филипповна, тоже замедляя шаг. – Последние два дня. Сначала слабее. Думала, показалось. Сегодня утром – вот такой. Как в аптеке моего детства. Цианистый калий, если я не ошибаюсь, пахнет миндалем. Хотя я могла и забыть. Память – штука ненадёжная, несмотря на всю мою дисциплину.

Она говорит о яде с ледяным спокойствием, отметила про себя Вера. Либо шок, либо стальные нервы. Скорее второе.

Дверь в библиотеку была массивной, дубовой, с бронзовой ручкой в виде совы. Она была приоткрыта.

– Я не входила, – сказала хозяйка. – Увидела из коридора. Дверь была вот так же приоткрыта. Я позвонила вам.

Вера кивнула, доставая из сумки одноразовые латексные перчатки (она всегда носила их с собой, привычка) и диктофон. Она включила запись, произнеся дату, время, место и своё имя тихим, ровным голосом.

– Оставайтесь здесь, пожалуйста, – сказала она Анастасии Филипповне и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь.

Библиотека оказалась круглой залой-ротондой, уставленной книжными шкафами от пола до куполообразного потолка. В центре комнаты, под светом, падавшим из стеклянного купола (день был пасмурный, свет был серый, рассеянный), на персидском ковре лежало тело мужчины.

Вера подошла медленно, сканируя пространство. Никаких признаков борьбы. Книги на полках ровные. Стол у окна завален бумагами, но беспорядок рабочий, не хаотичный. Её взгляд вернулся к телу.

Мужчина лет пятидесяти, щуплый, в очках в тонкой металлической оправе, которые съехали на кончик носа. Одет в неброский коричневый свитер и поношенные брюки. Руки раскинуты в стороны, словно в удивлении или в попытке обнять пол. Голова повёрнута влево, лицом к камину, в котором, судя по слою пепла, не топили много лет. Но не это привлекло внимание Веры.

Тело лежало в странной, почти ритуальной позе. Не как упавший, а как уложенный. Пятки вместе, носки врозь. Прямая линия от макушки до пят. И главное – его открытые глаза были направлены не в потолок, а в сторону небольшого столика у стены, на котором под стеклянным колпаком стояла миниатюрный портрет. Та же женщина – Мария Волкова. Только здесь она была изображена в профиль, моложе, с более открытым, мечтательным выражением.

Он смотрит на неё, подумала Вера. Или его положили так, чтобы он смотрел.

Запах миндаля здесь был сильнее, почти удушающий. Вера присела на корточки, не касаясь тела. Цвет кожи – характерный розовато-красный цвет. Цианиды. Быстрая смерть. Судя по отсутствию следов рвоты и непроизвольных испражнений, доза была огромной, смерть наступила почти мгновенно. Она осторожно осмотрела руки. На правой ладони, прижатой к ковру, – тёмное пятно, похожее на ожог или химический ожог. И в пальцах, почти незаметно, зажат обгоревший уголок бумаги.

Вера аккуратно, пинцетом из того же всегдашнего набора, извлекла клочок. Бумага была плотная, старого образца, с водяными знаками. На ней угадывались несколько слов, написанных выцветшими чернилами: «…не могла позволить… проглотила свет…». И ниже часть печати или экслибриса: «Орл… Арх…».

Орловский архив. Значит, этот человек – Петр Ильин, архивист, о котором говорила Анастасия Филипповна.

Вера положила клочок в бумажный конверт, который тоже носила с собой. Потом её взгляд упал на пол рядом с телом. На тёмно-бордовом фоне персидского ковра было почти неразличимо несколько влажных, грязных пятен. Не от обуви. Они были бесформенные, как будто кто-то поставил на ковёр мокрый мешок. Она потянулась, чтобы попробовать вещество на ощупь (перчатка), но в этот момент услышала за спиной не звук, а его отсутствие.

Тишина в доме, и без того густая, сгустилась до плотности ваты. Исчезли все фоновые шумы – скрип дерева, завывание ветра в трубах. Даже её собственное дыхание показалось ей неестественно громким.

И тогда она его услышала.

Сначала – далёкий, приглушённый звук. Как будто из другого конца дома, сквозь стены и этажи, донёсся детский смех. Весёлый, беззаботный, серебристый. Он длился, может быть, две секунды. И оборвался.

Вера замерла, рука с пинцетом застыла в воздухе. Она не была суеверна. Она верила в галлюцинации, в акустические иллюзии в старых домах, в игру воображения, отягощённого травмой. Но этот смех… он был физическим. Он отозвался где-то в районе солнечного сплетения холодной, тонкой иглой.

Она медленно выдохнула и встала. Ноги немного подкосились. Шок, не больше, сказала она себе. Профессионализм. Действуй.

– Анастасия Филипповна, – позвала она, не повышая голоса.

Через мгновение в дверном проёме появилась фигура старухи.

– Он мёртв? – спросила она так же буднично, как если бы спрашивала о погоде.

– Да. Похоже, отравление цианидом. Вы знали Петра Ильина лично?

– Он работал здесь последний месяц. По моему заказу. Составлял каталог семейного архива, пытался разобраться в некоторых… тёмных пятнах нашей истории. Был педантичен, тих, одержим своей работой. И, как все одержимые, неосторожен.

– Что вы имеете в виду?

– Он слишком много спрашивал. Не только у бумаг. У дома. – Анастасия Филипповна вошла в комнату, её трость глухо стукнула по паркету. Она подошла к столу, заваленному бумагами, и провела пальцем по стопке. – Он искал не просто факты. Он искал историю. А некоторые истории лучше оставлять в покое.

– Вы думаете, его убили из-за того, что он мог найти?

Старуха повернулась к Вере. Её лицо в сером свете из купола казалось высеченным из пепельного камня.

– Я думаю, что в этом доме есть правда, которая не любит света. И Петр Ильин подошёл к ней слишком близно со своей лампой и лупой. Правда защищается, Вера Петровна. Разными способами.

– Это не правда его убила, – твёрдо сказала Вера, убирая конверт с уликой в сумку. – Это сделал человек. С цианистым калием. И сейчас я вызову полицию. Настоящую. А вы, Анастасия Филипповна, будете отвечать на очень неприятные вопросы. Так что подумайте – может, есть что-то, что вы хотите сказать мне до их приезда?

Они стояли друг напротив друга посреди круглой комнаты, под холодным светом неба, затянутого тучами. Между ними лежало мёртвое тело. И с портрета под стеклянным колпаком на них смотрела молодая женщина с мечтательными глазами, знающая ответ на вопрос, который ещё даже не был задан.

Внезапно Анастасия Филипповна вздрогнула и резко повернула голову к двери.

– Вы слышали?

– Что?

– Шаги. Наверху. – Её голос впервые за всё время дрогнул. В нём прозвучал не страх, а что-то более странное – узнавание. – Обычные шаги. Как будто кто-то просто… ходит по своим делам.

Вера прислушалась. Ничего. Только кровь, стучащая в висках. Но в ту же секунду где-то в глубине дома, далеко и приглушённо, хлопнула дверь.

## ГЛАВА 4. УЧАСТКОВЫЙ ИЗ ПРОШЛОГО

Вера вышла из библиотеки, плотно прикрыв за собой дверь. Её руки, в синих латексных перчатках, слегка дрожали – не от страха, а от выброса адреналина, который теперь искал выхода. Она сняла перчатки, завернула в бумажный пакет и сунула в карман плаща.

Анастасия Филипповна стояла в коридоре, прислонившись к стене, и курила тонкую папиросу. Дым, терпкий и горький, смешивался с запахом миндаля, создавая ещё более ядовитую смесь.

– Надеюсь, вы не собираетесь что-то трогать? – спросила Вера, доставая телефон.

– Я не идиотка, – выдохнула старуха струйкой дыма. – И не преступница. Хотя, полагаю, это теперь предстоит выяснить вашему Константину Игоревичу.

Вера нашла в контактах номер «Костя. Участковый» и нажала вызов. Трубку взяли на втором гудке.

– Участок, Белов, – голос был сонный, будто её звонок разбудил его от послеобеденной дрёмы.

– Костя, это Вера Орлова.

На другом конце провода наступила секундная пауза, затем послышалось шуршание, будто он резко сел.

– Вера? Что случилось? Ты в порядке?

В его голосе прозвучала неподдельная забота, и что-то в Вере дрогнуло – маленький, замёрзший кусочек, который она давно считала мёртвым.

– В порядке. Но у меня для тебя работа. Особняк Волковых. Труп в библиотеке. Мужчина, похоже на отравление цианидом.

Последовала более долгая пауза. Она почти слышала, как в его голове щёлкают шестерёнки: друг детства, психолог, особняк, труп, цианид.

– Ты… ты там одна? – спросил он наконец, и в его тоне появились профессиональные нотки.

– Со мной хозяйка, Анастасия Филипповна Волкова. Она обнаружила тело. Я его осмотрела, не трогала. Жду тебя.

– Боже правый… Ладно. Сиди там. Ничего не трогай. Я… я вызову наряд и СК. Сам буду через двадцать минут. Держись, Вер.

Он положил трубку. Вера опустила телефон. «Держись». Странное слово. Она и держалась. Весь этот год. Но сейчас оно звучало не как пустая поддержка, а как инструкция к действию.

– Милый мальчик, – заметила Анастасия Филипповна, туша папиросу о подошву ботинка. – Всегда таким был. Чуть что – бросается на помощь. Правда, помощь его часто напоминает медвежью услугу. Ну что, пойдём ждать в более… презентабельной обстановке? В библиотеке сейчас пахнет не очень.

Они вернулись в гостиную. Вера села в кресло, снова оказавшись под взглядом портрета. Теперь этот взгляд казался ей не просто осведомлённым, а оценивающим. Как будто Мария Волкова с высоты своего века наблюдала за разворачивающимся спектаклем и пыталась понять, справятся ли новые актёры.

– Расскажите о Петре Ильине подробнее, – попросила Вера, включая диктофон и кладя его на столик между ними. – Всё, что знаете.

– Что рассказывать? Человек-невидимка. Приходил утром, уходил вечером. Работал в библиотеке. Иногда брал документы домой. Пил чай, который я ему ставила, всегда с двумя кусками сахара. Говорил мало. Но когда говорил – только по делу. Спрашивал про даты, про родственные связи, про семейные легенды. Особенно его интересовал период 1917-1919 годов. Исчезновение бабушки Марии. Пропажа бриллианта.

– А вы? Вас это не интересовало?

Анастасия Филипповна усмехнулась – сухим, коротким звуком.

– Дорогая, я прожила в этом доме восемьдесят два года. Всё, что можно было узнать из бумаг, я узнала. А то, что в бумагах не записано… это знает только дом. И он не спешит делиться. Я научилась не задавать лишних вопросов. Ильин не научился. Он рылся в метрических книгах, в переписке, в счетах из магазинов. Он нашёл дневник горничной Марии – Аграфены. Глупая девка, писала с ошибками, но была наблюдательна. Из этого дневника он узнал про сеансы.

– Спиритические сеансы?

– Мания тогдашней интеллигенции. Бабушка увлекалась. Собирала гостей, вызывала «духов». По словам Аграфены, на одном из таких сеансов что-то пошло не так. Явился не тот, кого звали. Или явился слишком реально. После этого Мария заперлась в своей комнате на три дня, а потом приказала вынести из дома все зеркала. Кроме одного – в её будуаре. Это зеркало, кстати, до сих пор там. Завешено чёрной тканью.

Вера делала пометки в блокноте. «Сеансы. Зеркала. Испуг.»

– Ильин спрашивал об этом зеркале?

– Спрашивал. Я сказала, что оно там. Он просил показать. Я отказала. Не потому, что жалко. Просто… не надо туда лезть.

– Почему?

Старуха посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.

– Потому что некоторые двери лучше не открывать. Даже в собственном доме. Особенно в собственном доме.

Снаружи донёсся звук подъезжающих машин – сначала одна, потом ещё две. Хлопали дверцы, раздавались голоса. Орловская полиция и, возможно, следователь из районного центра прибывали на место.

Через минуту в дверях гостиной появился Константин Белов. Он был в слегка помятой форме, волосы всклокочены, но глаза ясные, настороженные. Увидев Веру, он слегка выдохнул, но его взгляд тут же переключился на Анастасию Филипповну, потом на портрет, и Вера увидела, как по его лицу пробегает тень суеверного страха. Костя вырос здесь. Легенды о доме Волковых он впитывал с молоком матери.

– Вера, – кивнул он, подходя. – Всё в порядке? Не тронула ничего?

– Всё по протоколу, – ответила она, вставая. – Тело в библиотеке. Похоже на цианид. Возле тела вот это. – Она протянула ему бумажный конверт с обгоревшим клочком. – И есть следы на ковре, похожие на влажную глину. Не из сада. Слишком тёмные.

Костя взял конверт, кивнул, но его внимание было приковано к старухе.

– Анастасия Филипповна. Объясните, пожалуйста.

– Что объяснять, Константин Игоревич? Проснулась, пришла в библиотеку – дверь приоткрыта, человек мёртв. Позвонила специалисту. Ждала. Всё.

– Специалисту? – Костя покосился на Веру.

– Я консультирую по психологическому профилю, – холодно сказала Вера. – Анастасия Филипповна обратилась ко мне вчера по поводу… странностей в доме. Сегодняшний визит был связан с этим.

– Странности, – повторил Костя без эмоций. Он явно не любил это слово. – Ладно. Сейчас придут ребята, всё оформят. Вам, Анастасия Филипповна, придётся проехать для дачи показаний. И вы, Вера.

– Я всё, что знаю, уже сказала, – пожала плечами старуха.

В этот момент в дверях появились двое оперативников в униформе и мужчина в гражданском – щуплый, с усталым лицом и портфелем. Следователь.

Началась процедурная суета. Оперативники оцепили библиотеку, следователь (представившийся Андреем Владимировичем) начал задавать вопросы. Вера давала показания чётко, по делу, как на допросе. Рассказала о запахе миндаля, о позе тела, о клочке бумаги. Упомянула о «влажных пятнах» на ковре, но не стала говорить о детском смехе. Это было не для протокола. Это было для неё.

Когда её спросили о мотивах, она сказала: «Архивист работал с семейными тайнами. Тайны могут быть опасны». Взгляд Анастасии Филипповны, поймавший её в этот момент, был полон странного одобрения.

Костя тем временем пытался расспросить старика Семёна, которого привели из сторожки. Садовник молчал, лишь мотал головой и тыкал пальцем в сторону дома, потом в землю. В конце концов, он достал из кармана потрёпанную записную книжку и карандаш, что-то написал и протянул Косте.

Тот прочитал и побледнел. Вера, стоявшая рядом, заглянула через плечо. Кривыми, дрожащими буквами было выведено:

«ОНИ НЕ ЛЮБЯТ ШУМА. ТЕПЕРЬ ОНИ ПРОСНУТЬСЯ»

– Что это значит, Семён? – тихо спросил Костя, но старик уже отвернулся и смотрел в землю, будто надеясь провалиться в неё.

– Он с войны, – пробормотал Костя, отходя от садовника. – Контузия, немой. Иногда пишет такое… эзопов язык.

– Или предупреждение, – так же тихо сказала Вера.

Костя посмотрел на неё, и в его глазах была не полицейская строгость, а давняя, детская тревога.

– Вера, ты не начинай. Этот дом… тут всё нечисто. И не в криминальном смысле. Просто… нехорошее место.

– Место – это место, Костя. Преступление совершают люди.

– А если не люди? – он спросил это шёпотом, почти неслышно, и тут же смутился, потупив взгляд. – Ладно, забей. Не обращай внимания. Работа есть работа.

Но семя было посажено. Вера смотрела, как оперативники выносят на носилках завёрнутое в чёрный пластик тело Петра Ильина. Серый свет из купола библиотеки выхватывал очертания свёртка, и на секунду ей показалось, что это не тело, а просто тень, пятно на реальности, которое теперь увозят, чтобы предать забвению.

Анастасия Филипповна, которую уводил к машине следователь, на прощанье обернулась и посмотрела прямо на Веру. Её губы сложились в нечто, что можно было принять за намёк на улыбку. Или за гримасу боли. Она что-то сказала, но с того расстояния Вера не расслышала. Позже, уже лёжа без сна в своей квартире, она будет снова и снова прокручивать этот момент и ей будет казаться, что старуха произнесла всего два слова:

«Началось. Добро пожаловать.»

А в библиотеке, на ковре, где час назад лежало тело, влажные пятна от «глины» медленно, почти неощутимо для человеческого глаза, начали темнеть и расползаться, принимая форму, отдалённо напоминающую человеческие ступни, смотрящие в сторону портрета Марии Волковой.

## ГЛАВА 5. ПЕРВАЯ НОЧЬ БЕЗ СНА

Тишина в квартире Веры после возвращения из особняка была иной. Она не обволакивала, а давила. Это была тишина после громкого звука, который всё ещё стоял в ушах. Вместо трубы Чета Бейкера теперь звучали голоса: сухой голос Анастасии Филипповны, озадаченный – Кости, шепот… тот детский смех.

Вера стояла посреди своей гостиной, не включая свет. Сумерки сгущались за окном, окрашивая комнату в синеватую сталь. Она всё ещё чувствовала на пальцах призрачное прикосновение латекса перчаток, запах миндаля в ноздрях.

«Началось. Добро пожаловать.»

Что началось? Расследование убийства? Или что-то ещё?

Она встряхнулась, скинула плащ, подошла к рабочему столу – большому, старому, дубовому, который когда-то принадлежал её отцу. На нём царил безупречный порядок: стопки профессиональных журналов, ноутбук, лампа с зелёным абажуром. И теперь – два новых предмета, чуждых этому порядку. Бумажный конверт с обгоревшим клочком. И ключ.

Ключ она нашла в кармане плаща по дороге домой. Не свой, не квартирный. Старинный, железный, тяжёлый, с витым черенком и сложной бородкой. Он лежал в глубине кармана, завёрнутый в обрывок газеты 1970-х годов. Она не брала его. Не помнила, чтобы брала. Но он был там.

Она включила настольную лампу. Мягкий зелёный свет выхватил из темноты стол, создав уютный, изолированный мирок. Мирок фактов.

Первым делом – клочок. Она надела новые перчатки, аккуратно извлекла хрупкий треугольник бумаги и положила его под лупу на световую панель для чертежей (ещё один отцовский инструмент, которым она никогда не пользовалась по назначению). Бумага была плотной, верже, с характерными полосками. Водяные знаки проступили при ярком свете: герб Орловской губернии и буквы «Ф.А.П.» – Фабрика Алексея Павлова, работала до 1918 года. Бумага столетней давности.

Чернила – железистые, чернильно-коричневые, выцветшие до ржавого цвета. Почерк – женский, каллиграфический, с сильным нажимом. Не дневниковый, а скорее… эпистолярный. Отрывок из письма.

«…не могла позволить… проглотила свет… чтобы тьма не забрала…»

Последние слова обгорели. «Проглотила свет». Что это? Метафора? Безумие? Или описание действия? Свет… бриллиант? Легендарный волковский бриллиант называли «Утренней звездой», за его способность играть даже при слабом свете.

Вера сфотографировала клочок крупным планом, загрузила в ноутбук, усилила контраст. Ничего нового. Она откинулась на спинку кресла. Глаза горели. Голова была пуста и тяжела одновременно.

Ключ. Она взяла его в руки. Холодный, шершавый от ржавчины. Ключ от чего? Не от современного замка. От сундука? От шкафа? От комнаты? На черенке были мелкие насечки – не заводские, а ручные, будто кто-то выцарапал их ножом. При ближайшем рассмотрении это оказались не насечки, а буквы. Кривые, почти стёршиеся: «П.П. 1919».

П.П. Петропавловск? Или инициалы? Пётр Петрович? 1919 год – год исчезновения Марии Волковой.

Желудок Веры предательски заурчал. Она не ела с утра. Профессионализм профессионализмом, но тело требовало топлива. Она пошла на кухню, машинально поставила воду, достала пасту, оливковое масло, чеснок. Процесс готовки был медитацией. Чистые, понятные действия: нарезать, обжарить, перемешать. Здесь был порядок. Здесь был контроль.

Пока варилась паста, её взгляд упал на холодильник. На нём магнитом была прикреплена визитка: «Орловский городской архив. ул. Ленина, 14. Пн-Чт 9:00-18:00». Её дала та самая сотрудница утром. Архив. Там работал Пётр Ильин. Там может быть его рабочее место, его записи, ответы.

Но сейчас архив закрыт. Ночь.

Паста была готова. Она села есть на кухне, при свете одной лампы над столом. Вкус был… нормальным. Не плоским, как утренний кофе. Прогресс. Она ела медленно, чувствуя, как тепло еды расходится по телу, оттаивая холод, сковавший её с тех пор, как она нагнулась над телом в библиотеке.

И тут её осенило.

Глина. Влажные пятна на ковре. Она была слишком озадачена позой тела и клочком, чтобы должным образом обдумать это. Эти пятна… они были внутри дома. Но сад, где могла быть глина, – снаружи. И садовник Семён – немой, с контузией. Он писал: «ОНИ ПРОСНУТЬСЯ». Кто «они»? И при чём тут глина?

Она отложила вилку, схватила блокнот и стала рисовать схему. В центре – тело Петра Ильина. Стрелки: цианид (яд), клочок (письмо Марии), поза (смотрит на миниатюру), глина (следы? откуда?). Рядом – персонажи: Анастасия (знает больше, чем говорит), Никита (мотив – наследство, продажа дома), Семён (знает/боится что-то, связанное с домом). И над всем этим – портрет Марии Волковой. И дом. Сам дом.

Дом как активный участник.

Она закончила есть, вымыла тарелку, привела кухню в идеальный порядок. Ритуал. Контроль. Но контроль давал трещину.

Когда она вернулась в кабинет, её взгляд упал на фотографию семьи. Муж смеялся, дочь щурилась от солнца. Боль, обычно тупая и постоянная, вдруг ударила с новой, свежей силой. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. Это было невыносимо. Невыносимо жить с этой дырой внутри. Может, поэтому она и рвётся в это дело? Чтобы заполнить пустоту новой загадкой, новой болью, которая хоть будет иметь смысл?

Она глубоко вдохнула, выдохнула. Снова включила световую панель. Надо работать. Завтра – в архив.

Она собирала бумаги, как вдруг её взгляд зацепился за ковёр у двери. На светло-сером ворсе было небольшое тёмное пятно. Как от мокрой обуви. Она подошла, присела. Пятно было влажным на ощупь. И пахло… землёй. Свежей, лесной, влажной землёй. Как в саду Волковых.

Как оно сюда попало? Она не ходила в сад. Она была только в доме. Она посмотрела на подошву своих ботинок, стоявших у двери. Чистые.

Сердце забилось чаще. Она встала, огляделась. Комната была пуста. Тиха. Слишком тиха. Даже шум города за окном казался приглушённым, будто кто-то выключил звук.

И тогда она его снова услышала. Не смех. Шёпот. Очень тихий, прямо у неё за спиной, у самого уха. Всего одно слово, произнесённое на выдохе, с придыханием:

«Ключ…»

Вера резко обернулась. Никого. Только её отражение в тёмном окне – бледное, с широко раскрытыми глазами.

Это был стресс. Галлюцинация. Посттравматическая симптоматика. Она знала все диагнозы. Но от этого не становилось легче.

Она подошла к окну, посмотрела на тёмную улицу. В отражении за её спиной комната казалась незнакомой, чужой. И на секунду ей показалось, что в глубине отражения, в дверном проёме, мелькнула тень. Не её тень. Другая. Низкая, сгорбленная.

Она зажмурилась, сосчитала до десяти. Когда открыла глаза, в отражении была только она и её пустая квартира.

«Хватит, – сказала она себе вслух. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. – Собирайся».

Она выключила свет в кабинете, прошла в спальню. Ритуал: умыться, почистить зубы, надеть пижаму. Но когда она легла в постель и выключила свет, сон не пришёл. Она лежала, уставившись в потолок, и в ушах звучало эхо шёпота.

«Ключ…»

Что он открывает? И главное – почему она его взяла? Она же не брала. Или взяла, не осознавая? Провал в памяти, о котором она боялась думать.

Часы на тумбочке показывали три ночи, когда она наконец провалилась в беспокойный, фрагментарный сон. Ей снился дом. Она бродила по бесконечным коридорам, а с портретов на стенах за ней следили глаза Марии Волковой. И где-то в глубине дома, за запертой дверью, что-то скреблось. Что-то большое и тяжёлое дышало в темноте. А потом она оказывалась в библиотеке, но на ковре лежала не она, а она сама, и смотрела на свой собственный портрет под стеклянным колпаком. И портрет улыбался.

Она проснулась в холодном поту, в шесть утра, от звука собственного крика, зажатого в горле. Первые лучи осеннего солнца пробивались сквозь жалюзи, разрезая темноту комнаты на полосы света и тени.

Вера села на кровати, обхватив голову руками. Дрожь проходила медленно.

За окном начинался новый день. День, в котором ей предстояло пойти в архив, найти то, что искал Пётр Ильин. И, возможно, понять, что же за ключ лежит у неё на столе и почему он пришёл к ней сам.

А на полу в кабинете, на месте влажного пятна, теперь лежал высохший, сморщенный осенний лист. Клён. Такой не рос в палисаднике у её дома. Но он рос в парке особняка Волковых.

## ГЛАВА 6. МИР ИЗ ПЫЛИ И БУМАГИ

Орловский городской архив располагался в бывшем здании Думы – помпезном, облезлом особняке из красного кирпича с белыми колоннами. Вера поднялась по скрипучим гранитным ступеням, держа в руках тяжёлый ключ, будто он мог послужить пропуском. Утренний воздух был холодным и колючим, но внутри пахло так, как и должно пахнуть в архиве: пылью, старым картоном, клеем и тихой, консервированной смертью всего, что было написано чернилами, а не сохранено в цифре.

За стойкой в просторном, почти пустом холле сидела та же женщина, что и вчера, – худощавая, с седыми волосами, убранными в тугой пучок, и в больших очках. На табличке: «Людмила Сергеевна. Главный архивист». Увидев Веру, она вздрогнула, будто увидела призрак.

– Вы… вы вчера были, – сказала она, не как вопрос, а как констатацию неприятного факта. – По делу Ильина.

– Вера Орлова, – кивнула та, не протягивая руки. – Я консультирую полицию. Мне нужен доступ к рабочему месту Петра Сергеевича и ко всем материалам, с которыми он работал последний месяц.

Людмила Сергеевна вздохнула, сняла очки, протёрла их краем блузки.

– Уже звонили из участка. Говорят, можно. Только вот… – Она посмотрела на Веру поверх стёкол. – Он был хорошим человеком. Тихим. Никому не мешал. Что там, в том доме, случилось?

– Это и предстоит выяснить, – уклончиво сказала Вера. – Его кабинет?

– Кабинет? – Женщина горько усмехнулась. – У нас нет кабинетов. У нас есть зал и хранилище. Он работал там, – она махнула рукой в сторону массивной дубовой двери с табличкой «Читальный зал». – И брал документы домой. По особой договорённости с Волковой. У неё были все разрешения, как у последней представительницы рода.

– Он что-нибудь сдавал? Делал копии?

– Копировал в наш цифровой фонд. Но последнюю неделю… что-то торопился. Говорил, что близок к «разгадке». Его слова. Я думала, это про историю. А оказалось… – Она не договорила, снова надела очки, как будто они были её доспехами. – Пойдёмте.

Читальный зал оказался высоким помещением с длинными столами под зелёными суконными скатертями. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие запылённые окна, стоял в воздухе плотными столбами, в которых кружились миллионы пылинок. Здесь пахло ещё сильнее.

Людмила Сергеевна подвела её к одному из столов у окна. На нём лежала аккуратная стопка папок, рядом – современный ноутбук, блокнот в кожаной обложке и… чёрная, закопчённая керамическая пепельница в виде черепа.

– Это его место. Всё, что здесь, – его. Компьютер паролем не защищён. Он говорил, что секретов от истории нет, – сказала архивистка и отступила на шаг, будто не желая касаться вещей покойного.

– Спасибо. Я буду осторожна.

Людмила Сергеевна кивнула и удалилась, её шаги беззвучно растворились в ковровой дорожке.

Вера села. Сначала – ноутбук. Она включила его. Обои – старинная фотография особняка Волковых, летняя, вся в зелени. На рабочем столе – папки: «Волковы. Переписка 1890-1910», «Счета и накладные», «Метрические книги», «Дневник Аграфены (горничной)», «Личное дело М.В. Волковой (гипотезы)». И отдельная папка: «Феномен. Записи и наблюдения».

Она открыла последнюю. Внутри – текстовые файлы с датами за последний месяц. Она щёлкнула на самый ранний.

«Запись от 05.09. Дом не просто старый. Он „нагруженный“. Термин спиритов. Места, где происходит много эмоционально заряженных событий, накапливают некий „отпечаток“. Здесь таких событий было с избытком. Смерти, исчезновения, сеансы. А.Ф.В. (Анастасия Филипповна Волкова) отрицает активные проявления, но её рассказы о „шагах“ и „музыке“ соответствуют классическим полтергейст-феноменам. Интересно, связаны ли они с исчезновением М.В. (Марии Волковой)? Или с пропажей бриллианта? В архиве нашёл упоминание: бриллиант „Утренняя звезда“ был привезён предком из Индии, считался „заряженным“ – то есть имеющим мистические свойства. Верила ли в это М.В.?»

Вера читала, погружаясь в мысли другого человека, такого же рационального, как она сама. Ильин подходил к делу как учёный: собирал данные, строил гипотезы. Следующая запись была неделей позже.

«Запись от 12.09. Работа с дневником Аграфены. Неграмотная, но яркая. Описывает сеанс 14 октября 1916 года. Вызывали „дух предка“. Пришло „нечто другое“. Холод, запах озона (электричество? статический разряд?). М.В. в ужасе. После приказала убрать все зеркала, кроме одного в её будуаре. Почему одно оставила? Аграфена пишет: „Барыня сказала, что теперь это не зеркало, а дверь. И дверь должна быть на виду, чтобы знать, откуда ждать гостя“. Безумие? Или метафора? Нашёл в церковных записях: в тот же период к М.В. вызывали священника для отчитки дома. Отказ.»

Дверь. Ключ. Вера инстинктивно коснулась кармана, где лежал железный ключ.

Она открыла следующий файл, датированный вчерашним числом – днём смерти Ильина.

«Запись от 24.09. Прорыв. Нашёл в частной переписке М.В. с сестрой (1918-1919 гг.). Криптография? Или бред? Фразы: „Свет стал тяжёлым“, „Тень из зеркала просит выхода“, „Я не могу позволить ему забрать свет. Если придётся, я проглочу его“. Проглотить свет = спрятать бриллиант? Но куда? В дневнике Аграфены намёк: „Барыня не расставалась с портретом, говорила, что там самое безопасное место“. Портрет. Физический объект. Нужно исследовать раму, подкладку. Боюсь, А.Ф.В. не позволит. Чувствую, что я не один в этих поисках. Кто-то следит. Не человек. Дом. Он не хочет, чтобы тайна раскрылась. Сегодня ночью были… звуки. В моей квартире. Как будто кто-то переставлял книги на полке. Проверил – одна книга действительно лежала не на своём месте. „История Орловского края“. Открыта на странице про эпидемию холеры 1830 года, унёсшую полгорода, в том числе детей Волковых. Предупреждение?»

Вера откинулась на спинку стула. По спине побежали мурашки. Ильин не был сумасшедшим. Он был методичен. И он тоже столкнулся с тем, с чем столкнулась она: с предметами, которые перемещаются сами, со звуками, с ощущением слежки. И он боялся. Не преступника, а самого места.

Она перешла к папке «Личное дело М.В. Волковой». Там были выписки, фотокопии, схемы. Одна схема привлекла её внимание. Это был план первого этажа особняка, нарисованный от руки Ильиным. Но на нём были отмечены не только комнаты. Были отмечены… «точки холода» (со слов Аграфены), места, где «воздух дрожит», и одна точка в библиотеке, рядом с камином, помеченная красным крестиком и подписью: «Падение? Вход?»

Падение. Слово из записки Семёна. «Место последнего прибегища»? Код – дата падения. Какое падение?

Она закрыла глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Её телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Кости: «Вера, токсикология предварительно: цианид. Следов насилия нет. Похоже, принял сам. Но зачем в чужом доме? Позже позвоню».

Самоубийство? С цианидом в библиотеке Волковых? Абсурд. Но почему нет? Если он действительно верил, что за ним следят «не люди» и дом хочет его смерти… Панический побег в виде суицида?

Что-то не сходилось. Поза. Он был уложен. Он смотрел на портрет.

Она открыла блокнот Ильина. Последние записи были сделаны нервным, торопливым почерком.

«25.09. Утром. Нашёл её. Тайник в раме. Не бриллиант. Карта. Она что-то нарисовала. Не понимаю. Но знаю, что это важно. Дом сегодня „тихий“. Страшнее всего. Как перед бурей. Договорился с А.Ф.В. о встрече вечером. Покажу ей. Должен понять…»