# Журнал «Рассказы». Цвета невидимки

Александра Разживина, Даниил Коряк, Дарья Жук, Катерина Ильдова, Ирина Башарова

В мире, где боги да божки бродят среди людей и судят каждого на свой лад, казалось бы, всё должно быть ясно-понятно.

Вот, к примеру, кому принадлежат стихи, сочинённые рабом? А коли то стихи похабные? Как разрешит дилемму бог не какой-нибудь, а мудрости, несущий воистину… околесицу?..

А вот взять, к примеру, заброшенную водонапорную башню, в окрестностях которой посреди зимы жарко, как летом. Что в столь посредственном явлении да в 21 веке нашел самый настоящий богатырь? Уж не пришёл ли паранормальщину расследовать? Ну дела!

Здесь, среди ведьм и банников, топляков и огнеблудиц, чудес и технологий, нехороших квартир и современных богатырей, прячутся ответы и решения разных парадоксов и причуд. Здесь – это в сорок втором выпуске журнала такого, «Рассказы» называется. Представляем выпуск «Цвета невидимки»!

# Катерина Ильдова, Александра Разживина, Даниил Коряк, Дарья Жук, Рина Башарова. Журнал Рассказы, выпуск 42. Цвета невидимки

Крафтовый литературный журнал. «Рассказы», выпуск 42

## Отобранное слово. Катерина Ильдова

Бродячий пес прибился к Репке у Сорного холма.

Зверь этот был самый обычный: остроухий, пестробокий, ни тебе двух голов, ни шести лап, ни яда, капающего из пасти; беда только – не в меру наглый. Он бежал подле тележки, груженной земляными яблоками, и нехорошо, голодно косился на плоды. Поначалу Репка пробовал его отгонять, даже замахивался, да все без толку. Пес юлил, оказываясь то справа, то слева, но не убегал, а на угрозы, доносившиеся из-под пылевой маски, и вовсе не обращал никакого внимания.

«Сейчас увяжется до ограды, найдет какой-нибудь лаз в птичник и передушит несушек», – мрачно раздумывал Репка. Все свои семнадцать лет, с самого первого вздоха он был в неоплатных должниках в доме почтенного хлебодержца долины и здешние порядки усвоил как следует. Неспокойствие устроит приблудившийся пес, а «наградят» за это того, кто случайно показал ему тропку к хозяйским владениям.

«Наградят? Городят?»

Репка остановился, бросил оглобли тележки, отряхнул руки и, не замечая скопившейся в спине усталости, принялся прикидывать слова, составляя их и так и сяк. Наконец, он улыбнулся, стянул маску на шею, шмыгнул носом, проверяя, не слишком ли тягуч воздух, не принес ли ветер какого-нибудь зловония или яда, потом предупреждающе указал пальцем на пса и отдал ему все нехитрые получившиеся строчки:

– Пес пожрет гусей и уток
Да умчится за версту,
А рабу за то в награду
Сходят палкой по хребту.
Коль устроишь все вот так,
Станешь мне навеки враг!
Ну а мне врагов не надо,
Так не суйся за ограду.

Пес внимательно выслушал предупреждение, повернув черно-рыжую голову набок, но, кажется, так ничего и не понял. Сам Репка об этом уже не думал – он снова и снова повторял про себя стишок; рука нырнула было в карман пятнистой от кислотных дождей куртки – быстрее бы достать заветную тетрадку и карандаш да записать все! – но тут же отдернулась.

Репка свел брови, подхватил оглобли, потащился дальше, отгоняя теперь от себя прилипчивые строки, которые отказывались убраться обратно в ничто и так и нашептывали: «Запиши нас! Доделай! Поправь!» – а он не станет. Не потому, что утром ему уже повезло найти целый стих про птицу – совсем другой, грустный, важный, – и не потому, что эта забавная ругалка не имела права разделить с той птицей соседних страниц. Нет.

Все дело было в неминуемом похищении.

«И что об этом думать? Не буду я жаловаться», – решил Репка и прибавил шагу, когда тропа начала уходить вверх по склону Великаньего холма. Он даже попытался побежать, но быстро выдохся, чувствуя себя так, словно везет не одну скрипучую тележку, а сразу три. Сколько ни трудись в поле, сколько мешков ни поперетаскай, а старый холм не переборешь.

Репка вложил все силы в последний рывок, затащил тележку на седую от вереска вершину, подкатил ее в тень огромного железного великана и только тогда позволил себе остановиться и перевести дух.

Великан этот рухнул здесь в пору последней битвы богов, да так и остался лежать на боку и медленно врастать в землю. В старые времена его боялись, обходили десятой дорогой, а сейчас для всех в долине он был такой же обычной вещью, как небо, как птицы и как одичавшие бродячие псы, один из которых теперь столь непочтительно обнюхивал полуистлевшую ржавую руку.

Репка протер взмокший лоб, досадуя, что все было напрасно. Он-то думал, что сейчас пробежится, и всю обиду враз из головы ветром и выдует. Да куда там! Она сделалась только горячее и гуще, начала клокотать. Не поделиться ею теперь – так разорвет изнутри.

Тяжело вздыхая, Репка забрался на сжатый кулак великана, щетинившийся виноградными лозами, и махнул в сторону долины, которая дремала по ту сторону холма: на белый хозяйский дом, на сад, на черные квадраты полей.

– Видишь? – спросил он не то у пса, не то у мертвого великана. – Вот там у меня все опять и заберут. Все до последнего словечка.

И ведь ничего не спрячешь. Приказчик хлебодержца Саженец, неповоротливый и тяжелый, ходил по двору, переваливаясь с бока на бок, как бочка на ножках, но видел всех насквозь. Ему и рассказывать ни о чем не надо, сам подойдет, спросит: «А ну-ка, покажи, что там нынче написал наш щедрый хлебодержец?» – и никак его не обхитришь. Лист из тетради вырвешь, даже осторожно, и то заметит; послюнишь карандаш, запишешь строчку-другую украдкой на тряпице или камне – и об этом как-то догадается. Уж не владел ли он каким-то колдовством?

Спасти стихи от похищения можно было только одним способом – вовсе их не записывать. Репка пробовал, даже продержался так однажды почти месяц, убеждая себя, что вообще ничего не желает сочинять, а потом все равно не вытерпел. Жалко было упускать ладные строки. Не запишешь их раз, два, а что потом? Обозлятся, вовсе перестанут приходить.

«А сегодня у меня заберут и "Птицу"», – Репка запрокинул голову и посмотрел в пустое серое небо.

Когда-то давно, в прежние времена, человек, попавший в такую беду, мог сделать подношение Господину Всех Искусств, попросить его о заступничестве, о справедливости. «И я бы попросил у вас всего об одном, – печально вздохнул Репка. – Чтобы мои стихи носили мое имя и оставались моими собственными, чтобы их никто не отбирал. Разве для поэта может быть что-то важнее?» Но к чему теперь вспоминать мертвого бога? Рассказывали: в последнюю битву он упал, пораженный насмерть, ударился оземь и обратился дымящимся озером где-то далеко на севере. С тех пор каждый выдумщик должен был уметь постоять за себя сам.

«А вот и постою!» – эта внезапно возникшая мысль до того опьяняла, что Репка сам не заметил, как пробормотал:

– Убегу.

Откуда взялась смелость произнести подобную крамолу? Нет, он и раньше так думал, но никогда не позволял себе лгать миру вслух. Где слово, там и дело, если дела нет, то и рот разевать нечего. Бабуля Молька всегда так говорила, а она прожила уже восемьдесят лет, умирать не собиралась, а значит, кое-что да понимала.

Репка помрачнел, представляя свой побег. Безнадежное ведь дело. В долине тихо, а что за ее пределами? Один разлад. «Ну и пусть!» – он развел плечи, распрямился во весь небольшой рост.

Пусть дело и безнадежное, но давно надо было попробовать хотя бы что-то изменить! Довольно! Он больше своим стихам не предатель, отдавать их за даровой кусок мяса в похлебке не станет и от принятого решения не откажется.

Репка сложил ладони у рта и протянул во всю силу легких:

– Убегу-у-у-у-у!

Ветер подхватил обещание, понес, исковеркал, играя, и легкое эхо оставило от него только неразборчивый вой.

Репка засмеялся, лихо повернулся, чтобы взять в свидетели своего слова еще и пса, и застыл с открытым ртом. Приблудный стянул с тележки самое крупное земляное яблоко и поспешно чавкал и щелкал клыками, отдирая от него жирные куски.

– Ах ты! – Репка хотел закричать, но вместо этого снова захохотал.

После такого ли важного решения сердиться из-за всякой ерунды?

– Если в облаках порхаешь, так клубне́й недосчитаешь, – назидательно сообщил он псу. – Будешь плакаться и выть, без штанов оставят жить.

Репка спрыгнул с навеки скрюченных великаньих пальцев, бросил пестрому зверю еще один плод, просто так, наудачу – ведь скоро и ему самому предстояло обернуться таким же вечно голодным и неприкаянным бродягой, а почти что братьям делить нечего.

– Коли вместо дел галдеж, так рабом седым помрешь, – пробормотал Репка, натянул пылевую маску, подхватил тележку и побрел вниз по склону холма в долину.

Пес шумно дожевал угощение и пустился бежать рядом, высоко держа хвост.

* * *

Разве такими были неоплатные должники в прошлом? О нет! Они спасались из диких краев, бежали от растущих ядовитых топей, и получить место у очага доброго хлебодержца, трудиться на его полях, спать под его кровом – было для них великим даром. И детям, и внукам своим они наказывали слушаться и почитать хозяина, который принял их и спас от гибели в час великой нужды.

А теперь? Все им мало, все не сытно, все трудно. Как работать – так из-под палки, как есть – так в два брюха. Будто каша из воздуха берется. Выродились. Не должники, а капризный скот, и Репка худший из них. Скорее старые боги вернутся из небытия, чем этот недоросток научится исполнять в точности то, что ему велели.

Приказчик Саженец стоял перед воротами, скрестив руки на груди, и смотрел, как поганец катит тележку по дороге. Да как катит! Неспешно, словно впереди у него был еще целый день, словно у ворот никто не стоял и не дожидался его, тратя бесценное время…

«И что это там мечется рядом?»

Саженец пригляделся и раздраженно хмыкнул себе под нос. Репка нашел где-то облезлую черно-рыжую шавку и притащил ее с собой. Только этого им и не хватало. А что с тележкой? Почти пустая!

– Ты почему собрал так мало?

Мальчишка остановился, поклонился – не очень низко, стянул маску. На бесстыжем лице ни следа раскаяния. За такое непочтение в прежние времена любой приказчик схватил бы гордеца вот за эти серые патлы да оттаскал бы как следует! Чтобы не смел дерзить, чтобы исполнял свою работу как полагается. Но Саженец постоянно становился жертвой собственного милосердия и благодушия.

– Что молчишь? Тянуть из тебя каждое слово?

– Все, что смог найти, то и привез. Там больше ничего не осталось.

– Так пошел бы посмотреть за ручей!

При упоминании настоящего дела этот ленивец глянул искоса, почти с возмущением, и принялся оправдываться:

– За ручьем призраки…

– А где их теперь нет? Ух! Репа ты, репа и есть! Лишь бы на боку лежать да на солнце греться! – Надо было высечь его, но Саженец обошелся одним легким подзатыльником. – За ручей не пошел, так где пропадал столько времени? Тебе когда было приказано вернуться?

Мальчишка тут же поднял глаза на часовую башню, украшавшую дом хлебодержца, взгляд его сначала стал упрямее, а потом как забегал, как забегал! Знать, скрывал что-то.

– Я опоздал всего на четверть часа…

– Всего?! Тебе сказали привезти плоды до полудня, чтобы их успели подать к обеду! А ты? Ох! Ладно. Понял я уже, что с тобой стряслось. Давай, показывай, что там нынче наш хлебодержец написал.

Мальчишка сгорбился, сразу куда-то улетучилось все его гордячное показное высокомерие. Ишь как заволновался: и нос покраснел, и щеки. И так всегда. Чужое подберет и заводит свою обычную песню: ничего не видел, не слышал, не находил, не записывал – а стыд жалит, как огонь. Послала же им судьба такого неблагодарного изворотливого рабушу! Одно доброе – в изворотливости своей совершенно неумелого.

– Ну, что ты тянешь? Выкладывай, что боги послали.

Репка что-то забормотал, уставился в землю, видимо, решив, что ему позволено воровать чужое время не ложками, а ведрами. Хорошо хоть недоросток – он недоросток и есть, сильно тянуться не пришлось, как с иным здоровым бездельником; Саженец схватил его за ухо и дернул, чтобы была ослу наука:

– Если тебе чужое попало хоть в руки, хоть в голову, это возвращать надо! Ты на хозяйском хлебе живешь, хозяйский слуга тебя читать и писать учил, книги ты берешь из хозяйской книжницы и хозяйскую бумагу драгоценную мараешь. Все в тебе хозяйское, неблагодарный! А будешь сейчас упираться…

Мальчишка медленно, с неохотой достал из кармана дареную тетрадь и протянул ее с такой гримасой, будто его кто-то обворовывал. Обложка была вся запыленная. Уж не в грязи ли он ее валял? С этого паршивца станется.

– Вот так! Ну, что скалишься? Вези земляные яблоки на кухню. Быстро! И пса этого… А где он? – Саженец огляделся, хмурясь. Зверь как сквозь землю провалился. – Убежал блохастый! Если этот драный пес что-нибудь здесь учудит, я припомню, кого за это приласкать!

Больше обсуждать с этим безделягой было нечего, и Саженец заспешил в дом. Он всегда справедливо ругал работников за лень и нерасторопность, но и сам не любил опаздывать, а тут, как назло, с ним едва не случилась новая задержка. В зале на первом этаже ему встретился капитан охраны, и, разумеется, этот невоспитанный пройдоха захотел узнать, что там нынче принесло вдохновение хлебодержцу, но Саженец ничего показывать не стал. Сначала новые стихи должен был увидеть и прочитать автор.

Хозяин в этот час как раз трудился в своем кабинете, на стук он ответил недовольным и очень занятым голосом:

– Саженец? Ты, что ли? Заходи!

Приказчик вошел, чувствуя себя отчего-то заранее виноватым. Хлебодержец в широкополом халате стоял у стола, важный и задумчивый. Одной рукой он упирался в смятые и вновь расправленные листы бумаги, другой – потирал пышные щеки, подчеркивавшие бездонную печаль в измученных глазах. Взгляд его был устремлен не в потолок, нет, а в небо, простершееся где-то далеко над потолком, крышей, домом.

– Так любил… потом… как водится… уронил… Не пишется при посторонних. – Хлебодержец нахмурился, оторвался от далекого неба, глянул на Саженца, сразу заметил протянутую тетрадь и ободрился, печаль в его глазах стала уже не такой бездонной. – О! Что же это я сегодня сочинил?

– Я не посмел смотреть, – сказал Саженец, передавая тетрадь. Хлебодержец тут же открыл последнюю из исчерканных страниц, принялся читать, качать головой.

– Пусть недостоин ни песен, ни слов, я в этом мире всего лишь крупица… ага… ага… вечно в полет устремляется птица… так… но невозможно уже возвратиться… Неплохо-неплохо! Вышло славно. Пожалуй, я сегодня чрезмерно лиричен.

– Вас это огорчает?

– Нет, нисколько. Знаешь, Саженец, в последнее время отчего-то слишком много складывалось про поля, пашни и прочие… прочие мелочи. Этот же стих довольно… аллего… аллегра… кхм… алегофричен… Отнеси переписчику, пусть добавит его в мой сборник.

Саженец с трепетом принял тетрадь, прижал ее к груди, стал раскланиваться, а хлебодержец, наконец, довольный плодами дневного труда, тяжело опустился в кресло и выдохнул:

– Славно я нынче поработал. Славно!

Когда Репка закончил перекладывать земляные яблоки из тележки в бочку, на кухню прибежал комнатный слуга Туга, сын приказчика, и сообщил, что хлебодержец жалует ему, Репке, добрый кусок мяса с собственной сковороды.

Репка тут же захотел взъерепениться, бросить с гордостью, что ничего не возьмет, что это прежде он позволял себе поступаться совестью, торговать стихами, точно нерадивый отец детьми на невольничьем рынке, но прикусил язык. После полуночи ему предстояло отправиться в путь. Когда теперь он сможет пристроить руки к работе и позволить себе хотя бы и миску похлебки?

«Раньше надо было волноваться о своей оскорбленной чести, сейчас это не ко времени», – подумал Репка. Он взял у поварихи тарелку с кашей и жирным куском окорока, выпросил сверток позавчерашних сухарей и поспешил убраться с кухни.

В работном доме в этот час никого не было. Репка забрался на свою лежанку, сунул сухари в заплечный мешок, туда же отправились пылевая маска, пара рубашек и носков и прочая нехитрая мелочь – пожитков у него скопилось немного.

«Жаль, что тетрадь мне сегодня не вернут, ну да ладно. Убраться бы только отсюда, а бумагой я как-нибудь разживусь».

Спрятав мешок за подушку и прикрыв его одеялом, Репка наконец-то принялся за поздний обед. Дареное мясо оказалось сочным и пряным, и пока живот тяжелел от еды, голову начали наполнять новые сомнения.

Неужели он и правда сбежит? Куда? Разве его где-то ждут?

«Ну и плевать, что нигде не ждут, все равно убегу», – упрямо возражал Репка собственным страхам, а они не отступали, делались ярче и подробнее. Убежать-то он убежит, но далеко ли? Хлебодержец отправит в погоню не кого-нибудь, а солдат – от них поблажек не жди. Ведь правитель Межречья именно на такие случаи своих солдат хозяину и оставил: чтобы расхитители не совались и чтобы рабы фокусов не выкидывали.

Репка вышел из дома, свернул за угол к бочке с дождевой водой, принялся полоскать миску и ложку.

В эти минуты как-то особенно живо представились все наказания, какие ему придется претерпеть за непокорность, он даже заранее нашел пару строк, которые неплохо описывали грядущие испытания: «Погибну, но выберу смерть, а не срам, ни строчки, ни слова я вам не отдам. Пытайте железом, стегайте кнутом…» – Сапогом? Потом? Прутом? Крутом?

Репка стоял, опершись о бочку, чесал затылок, переставляя слова, и не сразу услышал, что его окликают:

– Репка! Репка?

Старуха Молька ковыляла к нему, беспомощно кутаясь в выцветшую шаль, но ее глаза, заплывшие волнами морщин, глядели хитро:

– Кто же поможет старой женщине довезти работникам обед? Ох! Бедная я бедная, ничего-то я не могу…

Репка улыбнулся Мольке, кивнул, сбегал поставить тарелку на общий стол, так же быстро вернулся и впрягся в мягкие постромки тележки, на которой стоял большой чан с еще теплым супом и высилась горка жестяных мисок.

Тележка сдвинулась с места не сразу – но вот колеса с неохотой подались, закрутились. Молька, хоть и старуха из старух, но шла с Репкой вровень, не отставая ни на шаг. На самом деле она бы и сама дотащила эту бадью, да только устала от того, что и работники, и солдаты ругали ее за такое упрямство и своеволие. Репка тоже всегда хмурился и спешил вмешаться, когда эта почтенная женщина вдруг бралась носить ведра с водой или колоть дрова.

«А теперь я ее оставлю».

Он попытался поглубже спрятать незваную печаль. Молька все равно что-то заметила, но поняла его тоску по-своему, и когда они вошли в тень сада, разбитого прямо за домом хлебодержца, подмигнула и протянула:

– Кто не пашет и не шьет…

Репка поморщился – разве теперь ему баловаться этой ерундой? – но все-таки не удержался и ответил:

– …тот от голода помрет.

Старуха хихикнула, как маленькая девочка, потерла нос и продолжила:

– Кот бежал по мокрой крыше…

– «Поскользнись», – вопили мыши.

– Повар стал копать картошку…

– Много выкопает ложкой?

Под эту веселую перебранку они миновали сад, прошли вдоль длинных сараев и амбаров, за которыми начинались хозяйские поля-кормильцы. Тележку поставили у самого края темной вспаханной борозды. Как только Репка выпрягся, Молька тут же с самым важным видом вручила ему тяжелый половник и древнюю измятую тарелку. Он ответил поклоном и, хотя многие работники уже заметили привезенный обед, все равно принялся выколачивать из жестянки дух. Тут надо было стучать так громко, чтобы глухой услышал, а не глухой – захотел накостылять. Традиции, куда от них денешься! Когда Репка вернул половник и «гонг» Мольке, его снова охватила тоска.

«Этого всего больше не будет».

Ни веселого шума, ни возмущенных окриков: «Да что ж ты звенишь как на пожар?», ни усталых улыбок, которые всегда появлялись после. И даже не попрощаться как следует с этими людьми, среди которых он вырос, которых знал всю свою жизнь! Распустишь сопли, так ляпнешь что-нибудь лишнее, а выпущенное слово за хвост не поймаешь, палкой не прогонишь. Начнут отговаривать: «Куда ты пойдешь? Что ты вцепился в эти бестолковые стихи? Забрали, а ты радуйся! Как еще получишь лишний кусок мяса? Да и если бы не хлебодержец, то кто бы твои стихи вообще знал из важных господ? Коровы и куры – плохие читатели. Ну, сбежишь ты, волки ночью достанут в поле, задерут, костей потом не найдешь. И ради чего такие жертвы? Ради слов? Разве оно того стоит?..»

Репка вздрогнул, когда тяжелая рука взъерошила его волосы, и обернулся.

– Что застыл? – добродушно спросил пахарь Гок. – Мы тут сами с усами, похлебку и без тебя вычерпаем. Иди-ка моих малых подмени, а то Уголь опять закопается. Будем его потом ловить.

Репка кивнул и поспешил пойти против торопливого течения голодных работников, перепрыгивая через валы борозд. Здоровый пахотный крот уже и правда начал зарываться в землю. Пришлось ущипнуть его за бархатистый черный бок, дернуть за повод. Уголь зафыркал, пискнул, начал копать когтями-лопатами не вглубь, а вперед, точно плыл по поверхности озера, оставляя за собой застывшие волны вывернутой земли. Репка ухватился за упряжь, забрался на спину крота, уселся поудобнее и, хотя еще ни шагу не сделал за пределы земель хлебодержца, вдруг почувствовал себя свободным. Слишком свободным. Как листок, оторвавшийся от ветки: вроде и сам себе хозяин, и в то же время – на землю упадет, высохнет, под ногой у кого-нибудь хрустнет – винить будет некого.

«И пусть хрустну. А все равно убегу», – Репка выпрямился, переполненный чувством собственной отваги, дернул за повод, чтобы крот не брал слишком сильно вправо, задумался, что хорошо бы сложить стих про одинокий лист, на который так и не наступили, который попал в ручей и плыл до самой реки, а оттуда – в море, но дальше первой строчки дело не пошло: над ухом пролетел комок земли, и все вдохновение сразу куда-то подевалось.

Репка лихо развернулся. За бороной, которую тащил крот, уже бежали трое отобедавших мальков пахаря. Первым бросаться начал, разумеется, младший из братьев – пятилетка, который все никак не мог признать, что этот вот невысокий человек, забравшийся на крота, уже не ребенок, а взрослый. Впрочем, и сам Репка не спешил его одергивать и теперь надул щеки и погрозил кулаком, изображая приказчика Саженца:

– Не сбросите!

– Сбросим! – ответили дети хором.

Камушки полетели градом, Репка уворачивался от них, как мог, потом его начали хватать за ноги, пытаясь стянуть с крота, да куда им! Он только посмеивался, а когда собрался было подыграть мелкотне – помешали вернувшиеся работники. Пахарь шлепками разогнал сыновей, отправил их отыскивать прошлогодние сладкие корни, не замеченные при сборе последнего урожая, а Репке вручил тяпку – разбивать слишком большие комья земли, по которым не прошлись ни когти зверя, ни зубья бороны.

Репка взялся за работу с жаром, совершенно позабыв в общей гонке, что должен беречь силы, и все по привычке прикидывал, успеют ли они до заката сделать больше, чем назначил на день старшина, и какой будет награда за такое усердие.

И они, конечно, успели бы! Но когда небо только-только начало впитывать первые сумерки, от садов донесся гулкий окрик:

– На дво-о-о-ор! Всем на дво-о-о-ор!

Через поле, спотыкаясь и едва не падая, бежал Туга. Сын приказчика был красным не то от спешки, не то от волнения.

Пахарь стер пыль с щек, цокнул, останавливая крота. Репка тоже разогнулся, лихо закинул тяпку на плечо, выставил правую ногу вперед, чтобы казаться поважнее.

– Все на дво-о-ор! – замахал на них Туга.

– Да что ты вопишь? – спросил пахарь. – Рассказывай, что случилось. Люди тут, вообще-то, делом заняты.

Туга был столь поражен, что даже забыл возмутиться такому непочтительному обращению, и, задыхаясь, проговорил:

– К нам идет Хранитель Мудрости!

– Быть не может!

Репка не знал, сам ли выпалил эти слова, произнес ли их пахарь, или кто-то из его детей, а может, все они хором. Хранитель Мудрости? Один из богов младшего круга? Здесь?

Сердце притихло, а потом забилось, как заяц в капкане. Вмиг все встало на свои места. Репка всегда думал, что отпрыски мертвых богов, весь этот проклятый младший круг, совсем ничего не слышат, а оно вот как! Ведь не просто так сам Хранитель Мудрости решил явиться в их долину! И именно теперь! Сегодня! Нет, все не случайно!

Вот он – знак! Вот она, помощь!

«Сбегу отсюда, а хлебодержец кого-нибудь другого обдирать начнет! – думал Репка, несясь со всех ног в сторону дома. – Что еще присвоит хозяин? Чью-то сказку? Малеванный рисунок? Нет! Не будет такого! Пусть Мудрец нас рассудит. А потом… да плевать! Потом делайте со мной что хотите!»

* * *

«Правду говорят простецы: только решишь, что день удался, как обязательно случится какая-нибудь дрянь», – с досадой подумал хлебодержец.

Завтрак был славный, потом с осмотра дальних садов вернулся старший садовник с новостями, что урожай, если только зима не ударит в неположенный час, как случилось лет пять назад, обещает быть обильным. Затем удалось на несколько часов уединиться и воззвать к мертвым богам вдохновения и искусства, и это принесло свои плоды. Переписчик Берег скоро вернул сборник – с новым стихом, аккуратным почерком выведенным на свободной странице.

Хлебодержец перечитывал его, пробуя разные интонации, и то водил свободной рукой в воздухе, то задумчиво поглаживал подбородок – и все не мог выбрать, как лучше. Выходило славно и так и этак.

– Помнишь ли дом свой, милая птица? Помнишь ли ты свой первый полет?.. – В конце концов он не выдержал, повернулся к супруге, которая сидела у окошка, и спросил: – Как думаешь, душенька? Так или этак?

Душенька оторвалась от вязания, приложила руку к пышной груди и заулыбалась:

– И так и так славно. Но лучше с широким взмахом – как будто крылом. Получается очень уместно!

Он попробовал этот жест еще несколько раз и остался доволен выбором супруги – недаром все-таки на ней женился, мудрая женщина.

Так замечательно все и продолжалось, хлебодержец даже сгоряча подумал: «Хороший день», – но не успели часы отсчитать шесть, как приказчик заколотил в дверь, а когда ему было позволено войти, чуть о порог не запнулся и заголосил:

– Там! Ох… там! Хранитель Мудрости идет! Прямо по дороге! Прямо к нам!

И все закрутилось, завертелось. Душенька заохала:

– Как же не ко времени! Платья нового нет! А прическа?

Саженец никак не унимался:

– Шолох, пастух, встретил Мудреца на дороге и отправил вперед себя дочку. Девчонка говорит, они скоро будут! Вот уже всего ничего и…

– Раз скоро будут, что ж ты стоишь тут и мямлишь? – рявкнул хлебодержец. – Беги, распорядись на кухне, чтобы готовились к приему! Да пусть берут для стола все лучшее. Смотри, чтобы дом был чист. И встречу надо попышнее, полюднее устроить. Пошли кого-нибудь за капитаном. Что ж такое? Я что, все объяснять должен?

Саженец умчался, и не успел хлебодержец толком восхититься, с каким хладнокровием смог принять столь нежданные вести, как душенька сказала:

– А что, если… что, если он решит здесь остаться?

Вот именно в этот-то миг день и оказался безвозвратно испорчен.

От одной мысли о таком у хлебодержца душа обледенела, как в самую страшную стужу. Что, если душенька права? Придет этот даже не бог, так, божок, скажет, что берет здешнюю землю под свое покровительство, и пиши пропало. Как ему откажешь, как не примешь? И хоть бы заглянул к ним какой совсем мелкий жалкий дух, лишь по нелепости названный божеством в их оставленную всеми чудесами эпоху! Его можно было бы выставить за порог, опасаясь в ответ только такой же, как он сам, мелкой пакости. Но прогонять Хранителя Мудрости? Тут парой сворованных свиней не отделаешься.

Да и вдруг божки все же прекратят свою возню, поделят небо, станут настоящими хозяевами мира, войдут в полные силы? Тогда уж они обидчикам старое припомнят сторицей, а кто их приютил и обогрел – тех наградят. От последнего хлебодержец, конечно, не отказался бы. Только когда эта награда случится? И на этом ли веку или поколений через пять?

Хлебодержец от многих торговцев слышал про бедного князька на восточной границе. Явилась к нему одна такая речная нежить, заступница не то волн, не то ручьев, «богиня», как же, объявила, что отныне здесь будет ее удел и народ. И все. Начались беды и лишние траты. Там мост плох, тут пруд копать не смей, эту дамбу снеси, а здесь – построй. Но от этой «речной хозяйки» был хоть какой-то прок: вода в тех землях теперь, рассказывали, даже в лужах чистая, ни фильтров не надо, ни чана с огнем – черпай да пей.

А какая будет выгода от Хранителя Мудрости? От этого бессребреника? Сам знаний никогда не продает и другим своими знаниями торговать не позволит. Засядет тут, заставит тратиться на какие-нибудь древние книги на мертвых языках и снаряжать за ними людей в далекие страны. Чего доброго, еще захочет себе библиотеку, большую и каменную, открытую, разумеется, даже для последнего нищего бродяги. А если и разрешит построить какую харчевню или гостиный двор для захожих мудролюбцев, так стоить там все будет по грошу – слезы, а не деньги! И правитель Межречья не поможет. Добрый сюзерен скажет: «Я, конечно, твой великий друг. Но я ведь выполняю все, как велит присяга. Солдат из своего войска для защиты тебе дал? Дал. Поборами обижаю? Не обижаю и больше, чем оговорено, не беру. Свой долг выполняю, а остальное ты уж сам».

О каких доходах речь? Тут как бы без последних штанов не остаться!

«Мертвые боги! Разве я в чем-то виноват? Помилуйте, уберегите от вашего мудрого отпрыска!» – думал хлебодержец, пока комнатный слуга помогал ему переодеться в парадный, приличествующий случаю костюм.

Боги так и не ответили, но одну неплохую идею послали – правда, душеньке. Она как раз вернулась из своей опочивальни, уже нарядная, в синем платье, и сказала:

– Знаешь, а пусть Хранитель Мудрости увидит, как тяжко работают твои люди, какая нелегкая в долине жизнь. Нам ли заботиться о знаниях, если еле-еле душа в теле держится?

Нет, ну действительно, какая мудрая женщина ему досталась! Хлебодержец чмокнул ее в нарумяненную щеку и отправил слугу к приказчику с наставлением, чтобы мыться и переодеваться никого не гнали – кто как есть, пусть так и явится.

Встречать Хранителя Мудрости хлебодержец с супругой вышел на высокое крыльцо как раз ко времени, когда гость приближался к воротам.

Все складывалось неплохо. Дорожку вымели, сора нигде не видать, солдаты и работники – самые чумазые из них стояли в первых рядах – до этого взволнованные, болтавшие без умолку, наконец-то притихли. Хлебодержец уже даже довольно улыбнулся, а потом краем глаза заметил в толпе неспокойствие.

Кто-то продирался вперед – да как! – расталкивая всех локтями. Вот мелькнула светловолосая голова. Никак Репка? Куда это он так рвется? Что удумал? Но теперь никаких приказов не понадобилось. Как из-под земли рядом с мальчишкой появился Саженец в сопровождении солдата. Ответы на вопросы приказчика у Репки явно нашлись только резкие и непочтительные, и его тут же потащили обратно, с глаз долой.

Ах, как некрасиво! Как неудобно! Как раз в эту минуту Хранитель Мудрости ступил на двор. Репка бился, упирался, но его все-таки уволокли, гость, кажется, ничего не заметил.

И что это был за гость!

Пока хлебодержец не увидел младшего бога собственными глазами, то еще надеялся, что к ним заглянул какой-нибудь хитрый скоморох или лицедей, не боящийся ни гнева людей, ни воздаяния от богов, но теперь последние сомнения развеялись. Хранитель Мудрости шел неспешно, как правитель, осматривающий свои пределы. Он опирался на простой деревянный посох с загнутым навершием, его одеяние – широкая накидка, не знавшая ни пыли, ни грязи – раздувалась при каждом шаге без всякого ветра, а в окладистой белой бороде и в таких же белых волосах, спускавшихся до плеч, не шевелилось ни единого волоска. Ткань накидки переливалась из рассветной синевы в черную мглу и обратно, звезды загорались на этом живом небе, строили созвездия, знакомые и неизвестные, тут же перемешивались, гасли, и так снова и снова.

Хлебодержец до того засмотрелся на эту бесконечную звездную пляску, что не заметил, как Мудрец оказался прямо перед самим крыльцом.

– Доброго вам урожая, хозяева! – бодрый голос Хранителя Мудрости покатился по двору, как летний гром по холмам. – Богатой добычи, тучных стад и многих удач! Ах да, ну и мудрости, конечно. Как без мудрости-то?

Хлебодержец торопливо поклонился.

– И вам всякого добра, древний Мудрец! Велика честь, но дано нам по человеческим меркам сил, не судите строго, что прием наш может быть…

– Да-да! Не буду судить! Для меня любой прием в радость. – Хранитель Мудрости многозначительно махнул бледной рукой. – Ведь мудрость, она какая? Она не судящая! Ибо, как глаголют, в неосуждении великая мудрость, предками найденная. Вот вам такая мудрость в дар от меня. Это для начала.

Хлебодержец растерянно переглянулся с супругой. Душенька пожала плечами.

– Спасибо вам. Каждое ваше слово – дар. Но все же, если бы мы знали, что вы почтите нас своим вниманием, так подготовились бы лучше. А теперь вот получится задержка, но на кухне уже все котлы в пару, готовят для вас угощения и…

– О! Угощения нам по сердцу! Мудрость в пустом брюхе не приживается! Вот вам всем еще одна моя мудрость, люди доброго хозяина. Вижу, вы все тут измучены трудами, поцелованы землей, покрыты ею с ног до головы! Я рад, что мы с вами сегодня как следует попируем! – произнес Мудрец слишком громко.

Замершие работники тут же начали оживать, перешептываться. У-у-у! Неблагодарный, ненасытный народец! И ведь никто из них не сказал: «Что вы! Батюшка-хлебодержец и так угощает нас больше, чем мы заслуживаем, благодарим тебя, добрый гость, но не надо нам этого…» Придется теперь и на них еду переводить. Только-только вернувшийся приказчик уже не то белел, не то зеленел – видимо, тоже все понял – и пока Хранитель Мудрости не предложил еще чего-нибудь огорчительно затратного, хлебодержец с поклоном указал на двери дома:

– Будьте же сегодня нашим гостем!

Дважды просить не пришлось, но когда Хранитель Мудрости начал подниматься по ступеням, у хлебодержца дыхание сперло от ужаса. Ему показалось, что какая-то псина – откуда она только взялась? – запуталась в складках одеяния Мудреца: пестрый хвост мелькнул среди переливающихся живых звезд. «Невозможно!» – хлебодержец удивленно моргнул, наваждение растаяло.

Никаких собак на крыльце, разумеется, не было.

* * *

Мудрец, вопреки всем слухам, оказался очень разговорчив и совершенно не угрюм. Приветствуя приближенных хлебодержца, в том числе и самого Саженца, он был учтив и как будто искренне счастлив новым знакомствам. Капитану охраны он долго тряс руку, хозяйку дома назвал очаровательной пышечкой, не обделил добрым словом и старших рабочих, которых хозяин решил пригласить за стол.

Когда дело дошло до бесед, мнение о нем у приказчика только улучшилось. Хранитель Мудрости сразу поставил на место переписчика. С тех пор как этот Берег вернулся из большого университета, так почитал себя первым всезнайкой, всюду влезал, всех поучал, и как же отрадно было видеть его теперь бледным и потерянным.

– Звезды – это огромные тела… – медленно мычал он, как будто совершенно разучился говорить.

Мудрец, сидевший на подушках широкого кресла, всплеснул руками, и звезды на его чудном наряде задрожали, точно могли не удержаться и слететь на пол.

– Что за абсурд! Огромные тела? Звезды же ма-лень-ки-е! Это очевидно. С каких пор люди перестали верить собственным глазам? Вот скажи, – он повернулся к господину хлебодержцу, – какие они, звезды?

– Маленькие, – со знанием дела ответил хозяин.

– Вот именно! – Мудрец погладил бороду, улыбаясь. – Половина звезд – это дыры в черном пологе, которым на ночь застилают землю от солнца. Другая половина – это древний небесный народец. Они сидят там, смотрят сверху вниз. Вечно выискивают, чего бы украсть. А, что тут рассказывать! Вы все об их ремесле, должно быть, хорошо наслышаны…

Но был в Мудреце и один весомый недостаток. Не успевали принести с кухни новое блюдо, как оно начинало стремительно исчезать. Ел гость за троих. Оно и понятно, младший бог есть младший бог, и все-таки некоторое милосердие и умеренность в этом вопросе ему бы очень пошли. Разве годится объедать щедрого хозяина, устроившего такой славный прием? Хранитель Мудрости не замечал печали хлебодержца, что уж там говорить о волнении его простого приказчика, и один за другим уплетал – именно уплетал, иначе и не скажешь – куски козьего сыра, пироги, цыплят, запеченных с травами, не жалел моченые яблоки и вяленую рыбу. Приходилось то и дело отправлять слуг за добавкой, чтобы стол не пустел.

Иногда дела становились совсем плохи: приканчивая очередной кувшин вина, Мудрец мог вдруг потереть усы и объявить, что надо бы подать работникам еще чего-нибудь в честь столь замечательной выпивки. Поначалу Саженец еще пытался подсчитывать все нежданные расходы, но скоро прекратил это бесполезное и огорчительное занятие.

Вот на стол подали жареную утку, Хранитель Мудрости немедленно накинулся на нее; лицо, обрамленное сединами, сделалось задумчиво-мечтательным. Но если он и хотел потребовать новых угощений для толпы во дворе, то не успел – хозяйка заговорила первой:

– Позволите ли спросить, Хранитель Мудрости?

Гость закивал, попадая бородой в тарелку.

– У нас здесь места дикие, далекие от трактов, и жизнь совсем тихая. Что привело вас в нашу долину?

– О-о! – Мудрец указал на нее обглоданной утиной косточкой. – Признаюсь, очаровательная пышечка, я забрел сюда совершенно случайно. Я странствую, собираю… ну… мудрости и всякие человеческие словесные упражнения, чтобы сберегать их и бессмертить. Понятное дело, для бессмертия подходит не все, но если песенка или история достойные и забавные, то…

– А стихи? – спросила хозяйка, подавшись вперед.

– И стихи тоже. А что? Пишет их кто у вас?

– Ну, немного, – потупился хлебодержец.

– Он скромничает, – возмутилась хозяйка.

– Был бы рад послушать.

Саженца немедленно отправили в кабинет за сборником. Вернувшись, он с благоговением передал книжицу хлебодержцу, тот кивнул, а потом вопросительно посмотрел на гостя.

– Прошу вас, – Хранитель Мудрости откинулся на спинку кресла, кажется, наконец-то позабыв о еде.

Иногда в доме хлебодержца устраивались весьма приличные вечера. На них съезжались богатые земледельцы, торговцы, даже ученый люд, вроде Берега, только по-настоящему ученый, – и все равно разума их и образования не хватало, чтобы в полной мере оценить чужой талант.

Саженец всегда наблюдал одну и ту же картину: уже после десятого стихотворения гости начинали шептаться, а то и вовсе говорить вслух, и чтения сами собой сходили на нет. Но Хранитель Мудрости недаром звался Хранителем Мудрости. Он слушал внимательно.

Время шло, за окном стемнело, в обеденном зале зажгли больше ламп. Саженец уже в третий раз подал хозяину воду, тот осушил стакан одним долгим глотком и покосился на Хранителя Мудрости. Хранитель Мудрости с охотой закивал, мол, продолжайте, и добрый хлебодержец, уже изрядно осипший, продолжал.

Только когда прозвучал последний стих, добытый этим утром, почти вырванный из лап неблагодарного мальчишки и, надо сказать, прочитанный очень эффектно, с этаким широким жестом, гость выпрямился в кресле, вытер выступившие на глазах слезы, громко высморкался в широкий рукав, распугав несколько созвездий, и повторил строчки откуда-то из середины сборника:

– Но если в поле есть покой, земля, меня навек укрой, своею грубою рукой…

Хранитель Мудрости легко встал, будто и не съел за вечер столько еды, что и для десятерых здоровенных мужиков было бы чересчур, подошел к хлебодержцу, принял из его рук книгу, как великую ценность, пролистал тонкие страницы:

– Что тут говорить? Весьма и весьма трогательно. В наш дикий век так мало осталось мастеров слова, которые стремятся защитить и возродить дивное стихоплетское искусство. Замечательная смелость! – Он живо повернулся к хозяйке: – А как вы находите стихи нашего дорогого хлебодержца? Как, по-вашему, хорошо ли он пишет?

– Он пишет дивно, – ответила она с гордостью.

Хранитель задал этот же вопрос капитану, переписчику, спросил даже у старших работников. К счастью, никто из них не посмел делать непочтительных, нелепых, а главное, совершенно неуместных теперь критических замечаний. И сам Саженец, когда настал его черед, с готовностью сказал:

– Хозяин сочиняет замечательные стихи.

Хранитель Мудрости улыбнулся, а потом воздел руку с книгой к потолку:

– Все похвалы справедливы! Я и сам немало восхищен и не могу оставить такой старательный талант без должной награды! А награды мои – есть знания и умения, которые знаний касаются. Стихи, прозвучавшие здесь, чудесны! И я желаю, чтобы они впредь получались еще лучше. Сейчас в этих строках не хватает лишь одного, – он выдержал паузу, прежде чем продолжить, – проживания! Глубины собственного опыта! Но мы это исправим.

* * *

Сначала Репка колотил в дверь, даже несколько раз пнул ее, но быстро понял, что дело это напрасное. Добро свое хлебодержец охранял надежно и запоры с замками на сараях, пусть и таких маленьких, приказывал крепить на совесть.

Тогда Репка взялся за стены: доски здесь были плохо подогнаны друг к другу, между некоторыми можно было просунуть ладонь по запястье – но, пускай подогнаны они были и плохо, зато приколочены как надо. Гвозди будто вросли в мертвое дерево балок и пустили там глубокие корни. Вогнав в пальцы с пяток заноз и так и не выломав ни одной доски, Репка признал свое поражение.

Какое-то время он еще кружил по сараю, как лиса кружит по тесной клетке передвижного зверинца, заглядывал в щели, с жадностью смотрел на поля и на укрытые тенями холмы – как же они близко, да не достанешь! – а когда его начало мутить от бесполезной суеты, уселся в углу, решив поберечь силы.

«Не стоило огрызаться на Саженца».

Ну да ладно. Утром за ним кого-нибудь отправят, а, может, уже и этой ночью, и тогда он больше не станет мешкать, улучит момент, прихватит вещи и сразу подастся в бега.

Поначалу, чтобы отвлечься от вечернего холода, Репка пытался сочинять стихи об этом своем трудном и вольном будущем, но выходило или как-то слишком печально: «Пусть бежит, – сказал солдат. – Сытой жизни коль не рад. С мертвой шкуры будет прок, всем другим рабам урок…» – или нескладно. Потом накатила усталость, пересилившая и страх, и покалывание в замерзших пальцах, и стонущий от голода живот, и неловкие рифмы.

Репка понял, что заснул, только когда яркий свет обжег сомкнутые веки. Он заворочался, попытался заслониться локтем, снова нырнуть в темноту, но вдруг подумал: «Это за мной?» – и в одну секунду вскочил как ошпаренный.

Откуда-то снаружи доносился веселый старческий голос:

– Быстрее! Быстрее! Ночь коротка, а мудрости мне надо вам передать ой-ой сколько!

Репка припал щекой к стене, вглядываясь в странную картину. Из глубины сада по дорожке, ведущей к полю, шли человек пятнадцать. Возглавлял их сам Хранитель Мудрости, который то и дело взмахивал посохом, с одежд его срывались и гасли, не долетая до земли, крошечные яркие точки.

Внутри у Репки все сжалось. «Закричать! Позвать на помощь!» – подумал он, но челюсти свело – рта не открыть.

Когда Саженец с одним из солдат потащили его со двора, этот вот божок видел, что происходит, и должен был почувствовать своим божественным знанием, что творится несправедливость, но даже головы не повернул. А если он и правда ничего не заметил, то кому и зачем нужен такой слепой заступник? Да за ним тоже впору присматривать, чтобы на торгу без кошелька не оставили.

«Нет уж, я сам о себе позабочусь», – решил Репка и сощурился: он почти привык к колючему свету ручных фонарей и теперь смог рассмотреть, кто это плелся за гостем, но не сразу поверил тому, что увидел.

За Хранителем Мудрости через холодный ночной сад шли: сам господин хлебодержец, хозяйка, приказчик Саженец, капитан охраны, переписчик Берег и еще пара важных работеев, которые были у хлебодержца на особом счету. Следом за ними трусили солдаты и несли… что это они несли? Ружья? Нет, точно не ружья.

– …Нет-нет! Не отказывайтесь! Мне не сложно. Какой был вечер! Пир для желудка и ума! – громко говорил Мудрец. – Добрый мой хлебодержец, поверь, впредь не будет такого, что кто-нибудь прочтет твой стих, ну, например, про суровую пахарскую судьбу, и скажет: «Не верю! Врет поэт, не знает, о чем пишет!»

Они прошли мимо сараев, и Репка перебежал к противоположной стене. Хранитель Мудрости остановился у кромки поля, торжественно стукнул посохом по земле, и пыль взвилась вокруг него серебристым облаком:

– Я помогу вам наполнить форму истинным переживанием! Чтобы стихи получались настоящие, прочувствованные! Лопаты сюда, лопаты!

Оказалось, что солдаты действительно несли не ружья и не дубинки, а лопаты, но это уже Репку не волновало. Он ударил кулаком по стене, не жалея исцарапанных пальцев.

Это его-то стихи не настоящие? Не прочувствованные? Это их-то нужно чем-то там наполнять?

Вот теперь Репка готов был кричать и совсем не для того, чтобы звать на помощь и валяться в ногах у чужака. О нет! Он собирался все ему высказать и в очень «прочувствованных» выражениях, но в следующую минуту приготовленные грозные слова раскрошились, натолкнувшись на удивление: солдаты начали раздавать лопаты, по одной досталось всем, в том числе и самому хлебодержцу, и его жене, и приказчику.

– Сейчас мы будем добывать мудрость! – объявил Хранитель Мудрости. – Чтобы поэт глубже понял, о чем пишет, и чтобы его постоянные читатели всегда могли подсказать, где же он фальшивит и недорабатывает, а где переигрывает! Не будем терять время в такую славную луну. Копайте, копайте, друзья мои!

Господа еще немного помялись, топчась на месте, попереглядывались, а потом начали копать. Правда, копали, как умели, а точнее, как не умели. Репка даже отсюда, из своей тюрьмы, видел, что некоторые из них втыкали полотно лопаты слишком глубоко, другие наоборот – еле-еле гоняли пыль. Разве что капитан и кто-то из мастеровых справлялись более-менее ладно, но и они охали и вздыхали, едва скрывая возмущение, впрочем, не громче причитавшего приказчика.

Хранитель Мудрости же этого как будто не замечал, он скакал между горбящимися фигурами и не замолкал ни на секунду:

– Многие говорят, что разум человеческий могуч и может представить то, чего с ним самим никогда не было, и, мол, сделать это способен убедительно и достоверно. Возможно, оно и так, но я все-таки полагаю, что правда где-то посередине. Порой только через собственный опыт можно познать то, о чем говоришь или пишешь! Как там, значится, было в стихе? «Будет ли хлеб на столе? Кто же сказать сдюжит. Если на быстром крыле, Буря ненастная кружит…» Хороши слова! Но нам надо прожить их всей душой! А еще спиной, руками и поясницей. Нам надо стать этим несчастным хлебопашцем, простите мою игру слов, добрый хлебодержец; стать хлебопашцем, который попал в бурю и теперь отчаянно возделывает землю под ударами ветра! Жалко ветра сегодня нет, но да ладно. Моя милая пышечка, копайте глубже, мудрости на поверхности вы не найдете!

Репке одновременно хотелось и хохотать, и спорить с несправедливыми словами. Может быть, вот это был и не лучший его стих, но говорить, что он не наполнен чувствами? Да кто вообще такой этот Хранитель Мудрости? Пусть идет и хранит свою мудрость, а истории и стихи оставит тому из младших богов, кто в них что-нибудь да понимает! Верно говаривала старая Молька: «Седину купили, а ум на рынке забыли».

«Вот тебе про тебя и мудрость, и истина», – угрюмо подумал Репка.

– Давайте-давайте! Я никого не оставляю без даров! Но какой смысл в золоте? Сейчас оно есть, завтра нет. А дар наделять слова настоящим чувством просто так не обрести, зато, обретя, уже и не потерять.

И они копали, и копали, и копали, только земля летела во все стороны.

– Добрый Хранитель Мудрости, – в конце концов измученно подал голос хлебодержец, и Репке невольно стало его жаль, а еще больше стало жаль хозяйку в ее многослойном платье, которая уже не копала, а висела на воткнутой в землю лопате. – Добрый Хранитель… Я думаю, что я прочувствовал… Ох… Мне кажется, что мы поняли…

– Нет-нет! Не надо скромности! Не надо довольствоваться малым! Берите все, что дают! Мы, боги, так редко бываем щедры, что даже стыдно! А в жадности мудрости нет, уж я-то знаю! Но в одном ты прав, щедрый хозяин, здесь вы, пожалуй, уже поняли все, что могли. В руках мудрость мы, как будто, приумножили, а в ногах – позабыли. Непорядок! Но вот если взять груженую тележку да провести ее раза три до ручья за холмами и обратно! О-о! Вот это дело! Думаю, за три похода можно нащупать некое понимание…

– За ручьем же призраки! – взмолился приказчик.

– А где их теперь нет? – развел руками гость.

Хлебодержец задрожал, начал медленно заваливаться в сторону, но Хранитель Мудрости оказался рядом, поймал его за плечи и удержал от падения.

– Сколько воодушевления, и все-таки обойдемся без восторженных обмороков! Главное, помните, тележки надо обязательно везти через холмы, по вершинам, а не вокруг. Какое же в подножиях возвышенное чувство? Только по склонам! Я уже предвкушаю, какие славные услышу стихи, когда загляну к вам через год! Что это будут за чудеса! Нет-нет! Не отказывайтесь! Мне в радость вас всех навестить. Может, ты, добрый хозяин, к тому времени разовьешь в себе еще какие-нибудь таланты, так я помогу и с ними! Давайте-давайте! Да бросьте эти лопаты. Эй, ты! Беги вперед, пусть готовят тележки, все, какие есть. Поэты – народ нетерпеливый и жадный до вдохновения, они ждать не любят! Быстрее!

Под негромкое причитание они поковыляли прочь от поля, обратно в сад. Скоро свет фонарей пропал, в сарае снова сделалось невыносимо темно и приятно тихо.


Репка еще немного постоял, с недоверием обдумывая увиденное и сомневаясь, что все это произошло на самом деле, в конце концов потер замерзшие ладони и вновь устроился в углу. Он уже задремал, когда совсем рядом, прямо за стенкой, раздался насмешливый голос:

– Твое? – что-то хлопнулось ему на голову и, шурша, отскочило в сторону.

Пальцы нащупали на земляном полу плотный картон обложки, Репка сразу понял, что это, и бережно поднял книгу, зная, что если откроет ее и поднесет к свету, то увидит ровные строки, выведенные рукой хозяйского переписчика.

Его, Репки, строки.

– Мое, – сказал Репка и прижал сборник к груди.

– Ну, раз твое, так забирай. Возвращаю.

Репка встал, чувствуя, как дрожат колени, повернулся. Незнакомец, похоже, был головы на две выше его, он с любопытством заглядывал в сарай через широкую щель между досками, глаза его были желтые, как будто кто-то взял пригоршню сухих осенних листьев всех цветов да перетолок их в одной ступке. Нет, людские глаза в темноте такими не бывали. Неужели это вернулся сам Хранитель Мудрости? Но голос был как будто не тот, что доносился от края поля: такой же веселый и живой, но лишенный благородного гортанного отзвука.

– Что ты! Можешь не благодарить меня. Не надо.

Репка встрепенулся, торопливо поклонился, чувствуя вину и за заминку, и за злословье, которым не так давно про себя потчевал гостя.

– Простите! И пожалуйста, примите мою благодарность. Я Репка. А вы Хранитель Мудрости? Я не узнаю вас, вы… ну…

Желтые глаза стали двумя тонкими черточками.

– Все мы немного Хранители Мудрости. Иногда даже я. – Голос незнакомца делался то по-старчески важным, то вновь сбрасывал лишние десятилетия, молодел, да таким и остался. – Мудрец мне как брат, думаю, он простит эту маленькую шутку. А своих прозвищ у меня тысячи, всех не вспомнить, но самое любимое, пожалуй, Куваш. Так и величай, человечек.