# Лифрон. Пламя дифрита

Валерий Шах

Лифрон. Удивительная планета, удивительные люди, удивительная история. На этой планете живёт простой парень Евгений Аксёнов. Добрый, душевный, но в то же время решительный и непобедимый. На его долю выпали революции, войны и политические интриги, а также любовь и борьба за будущее. Дифрит – уникальнейший камень. Это не аналог золота, нефти, бриллиантов или иных ценных ресурсов. Это гораздо большее. За него готовы воевать многие страны Лифрона. Люди готовы отдать всё, включая собственные жизни, за несколько каратов этого камня. Казалось бы, как за какой-то камень можно умереть? Что же в нём такого уникального? Это история выживания, борьбы, радости и невероятных приключений. Научно-фантастическая повесть о цене, которую рано или поздно приходится платить за выбор прогресса.

## Пролог


Галактика бесконечна и полна загадок. Даже в нашем Млечном Пути, рядом со звездой Гуран, были планеты, о которых мы ничего не знали. Одна из таких планет – Лифрон.

Цивилизации на этой планете жили, не подозревая, что под ногами у них дремлет сила, способная перевернуть всё – от жизни отдельного человека до судеб целых народов. Этой силой был дифрит. В 542 году его открыли. Сначала – как любую другую породу. «Простой камень», – думали они. Если бы люди знали, как они тогда ошибались. Дифрит подарил им технологии, о которых народы этой планеты не смели мечтать, и открыл дорогу к звёздам. Но он же стал и огнём, что выжег дотла старый, полный распрей мир.

Теперь историю Лифрона принято делить на два периода: до появления дифрита и после. Эта книга – хроника того, что случилось после. Хроника падений и взлётов, политических заговоров и отчаянной борьбы за будущее. Это история о том, как пламя одного камня опалило судьбы всех народов планеты.

Это также история жизни обычного парня – Евгения Аксёнова. Человека, который удивительным образом стал символом целой эпохи. Сначала – её жертвой. Затем – её щитом. И, наконец – её первопроходцем. Он шагнул вперёд, чтобы ценой невероятных потерь построить новый мир из обломков старого.


## Часть 1. Восхождение наций


Эта история началась 12 мая 927 года. Лонское море в тот год словно сошло с ума. Оно не было милостивой гладью, по которой когда-то скользили паромы и торговые суда. Нет, оно превратилось в седое, яростное чудовище, древнее и безжалостное. Семь долгих недель подряд оно швыряло свои соленые плевки в борта скрипящей от напряжения флотилии, заставляя суда стонать, как старый костяк. Казалось, сам воздух пропитался отчаянием. Люди на палубах давно перестали различать день и ночь, существуя в вечном полумраке под неровным, качающимся светом люминесцентных ламп, в спертом воздухе, густом от запаха влажной одежды, едкого пота и страха неизвестности, страха конца.

И когда на горизонте, наконец, показалась темно-зеленая, твердая полоса земли, на палубах воцарилась мертвая, оглушительная тишина. Ни крики радости, ни слезы облегчения. Просто тишина полного, абсолютного неверия в спасение. Они доплыли. Выжили.

Генерал объединенного флота Республик Ателлербии и Лербии Дмитрий Юрьевич Лесков. Его лицо, изъеденное морщинами и солью, казалось, было высечено из того же старого, прочного дуба, что и палуба его флагмана «Стойкость». Он медленно поднес к глазам тяжелый морской бинокль. Холмистая местность, поросшая яркой изумрудной травой, простиралась до самого горизонта, теряясь в утренней дымке. Где-то вдали серели размытые силуэты низких, пологих холмов. Земля. Новая земля.

– Швартоваться! – его голос, привыкший годами перекрывать рев шторма и грохот канонады, прозвучал глуховато, но железно четко, без тени сомнения. – Первая и вторая шлюпки – разведка. Остальные – ждать моего сигнала. Никакой самодеятельности.

Люди покидали суда с осторожностью, словно боялись расплавить призрачный мираж под ногами. Они ступали на влажный, упругий грунт, проваливались по щиколотку в непривычно мягкую почву и замирали, сжимая в белеющих костяшках пальцев свои скудные пожитки. Люди вдыхали полной грудью воздух, пахнущий не морем и смертью, а чем-то совершенно новым, сладковатым, пьянящим и тревожным. Они плакали, молча, опустив головы, и гладили ладонями колючую, упругую траву, как будто проверяя, реальна ли она, не исчезнет ли от прикосновения.

Женя Аксёнов был среди первых. Невысокий, коренастый, с упрямым квадратным подбородком и спокойными, внимательными, голубыми глазами, он не плакал. Он оценивающе, по-хозяйски оглядывал побережье, мысленно прикидывая, где лучше всего ставить палаточный город, где рыть первые колодцы. На старых, северо-западных островах, теперь погребенных под величественными скалами, он был одним из тех, кто не поддался всеобщей панике. Его простые, рубленные, как топором, команды: «Бери ребенка!», «Тащи ящик вправо!», «Не толкаться!» – выстраивали хаос в подобие порядка и спасли десятки жизней. Лидерство было в его крови, не выученное по книгам, а врожденное.

Пока народ осваивался, раскидывая палатки и выпуская на волю перепуганных овец и коров с отдельного корабля, разведка вернулась с первым докладом. Местность безопасна, более чем гостеприимна. В чистейших озерах плескалась крупная рыба. В невысоких, но густых лесах водились удивительные существа: согибемы – неуклюжие, добродушные гиганты, похожие на помесь носорога и бегемота, и плоские, быстрые змеи, свисавшие с деревьев словно живые, переливающиеся на солнце ленты.

Вечером того же дня, под успокаивающий аккомпанемент треска первых костров и стрекота невиданных, огромных сверчков, собрался Временный верховный совет союза Ателлербии и Лербии. Споры были жаркими, голоса срывались.

– Мы бежали от одной катастрофы! – кричал лербиец, ученый-биолог, с лихорадочным блеском в глазах. – Что нам мешает считать, что эта земля не принесет нам другую беду? Мы должны плыть дальше! Искать гарантий! Мы не имеем права рисковать снова!

– Гарантий? – парировал седой ателлербец, известный геолог. – Их нет нигде во Вселенной! Мы истощены, запасы пресной воды на исходе. Дети болеют. Старики слабеют. Здесь – вода, пища, пространство, воздух! Мы должны остаться и строить! Строить новое будущее, а не бежать от призраков прошлого!

Дмитрий Лесков молча слушал, его натруженные пальцы неторопливо барабанили по складному походному столу. Он смотрел не на спорящих, а на людей за пределами круга света от керосиновой лампы, на их изможденные, но полные надежды лица, на то, как они уже мысленно вбивают первые колья своих новых домов в эту чужую, но гостеприимную землю.

– Голосуем, – коротко бросил он, прерывая затянувшуюся дискуссию.

Большинство было за то, чтобы остаться. Страх перед морем пересилил страх перед неизвестностью.

Среди тех, кто молча наблюдал за голосованием, присев на ящик из-под патронов, был и Евгений Аксёнов. Он уже принял свое решение. Женя нашел на карте точку недалеко от берега, рядом с местом, где должен был вырасти новый городок Аспер. Море было его дорогим, хоть и суровым домом, и он не хотел от него отдаляться.


Строительство собственного дома стало для Жени навязчивой идеей, единственной терапией после месяцев скитаний в трюмах и палатках. Он пригласил архитектора Сергея, виртуоза своего дела, сбежавшего с архипелага с одним портфелем чертежей. Тот за два часа набросал план на почти разряженном электронном планшете. От этого плана у Жени перехватило дыхание: белоснежные колонны из спрессованного, вязкого и высушенного по новой технологии вещества под названием циллар, красный кирпич ручной работы, стены из прочного синего бетона с тройной изоляцией. Пол – из алькроды, местного дерева с прожилками, похожими на застывшие молнии. Это был не просто дом, это был памятник новой жизни.

Женя работал с рассвета до заката, не щадя себя. Спина ныла сильной болью, мозоли на руках лопались и нарастали вновь, но он не останавливался. Работа в строительном секторе проектировщиком казалась ему теперь жалкой, бумажной пародией на настоящее дело. Здесь же, на своем клочке земли, пахнущем морем и хвойной туей, он был хозяином. Каждый вбитый гвоздь, каждый уложенный кирпич был шагом к новой жизни.

По вечерам, возвращаясь с официальной стройки будущего города, он видел, как усталые, но довольные люди бредут к своим временным жилищам – разноцветным палаткам, раскинутым на месте будущих проспектов и парков. Воздух был напоен диковинными, пьянящими ароматами. Деранбоны, с их нежным, обволакивающим запахом, от которого уходила вся тревога. Ликаседы, пахнущие земляникой, свежим тюльпаном и чем-то неуловимо экзотическим. Розицы, от которых сводило скулы сладким, приторным духом спелого банана.

Люди срывали с деревьев твердые зеленые плоды, которые все здесь называли яблоками, хотя на старые, родные они были не слишком похожи. Плоды были кисло-сладкими, невероятно хрустящими, поднимавшими настроение одним своим вкусом. Они приходили домой, садились на скрипучие раскладушки, с наслаждением хрустели яблоками и мечтали о будущих домах, о садах, о спокойствии. Их тихие голоса сливались с оглушительным треском цикад в единый, мощный гимн новому началу.

Дом был построен за восемь месяцев нечеловеческого труда. Когда Женя наносил последний мазок краски на стену в гостиной, его руки дрожали не от усталости, а от восторга. Он обошел все комнаты, касался рукой гладкого, теплого пола из дерева алькроды, прислушивался к тому, как по-новому звучат его шаги в пустом, но уже родном помещении.

На новоселье пришли все его немногочисленные друзья, сослуживцы, просто знакомые. Они ходили по дому с открытыми ртами, тыкали пальцами в изящные детали, удивлялись продуманности каждой мелочи.

– Да ты сам все это сделал? – недоверчиво качал головой приятель детства Семен, с которым вместе бежали с островов. – Женька, да ты гений! Настоящий!

Женя лишь смущенно улыбался, по-мальчишески радостно принимая комплименты. Наконец-то он обрел свой угол.


Города росли как грибы после теплого дождя, питаемые волей, потом и мечтами тысяч таких же, как Женя, людей, не желавших больше жить в палатках под вой ветра. К маю 928 года молодая страна обрела свою новую, сияющую столицу – Гузну.

Город был чудом архитектурной мысли и экологической сознательности. Невысокие, многоквартирные дома тонули в зелени лесопарков, их фасады увивали лианы с яркими цветами. Выйдя из подъезда, человек попадал не на асфальтовый простор, а под живой, шелестящий навес из высоких, величественных деревьев. По узким, мощеным тропинкам важно расхаживали патрули лесной охраны, следя за тем, чтобы никто не нарушал хрупкую гармонию города и природы. Гузна дышала, она была живой, растущей, она была символом победы жизни над хаосом.

Но то, что происходило в кондиционированных кабинетах нового Дома правительства, пахло старой, знакомой гнилью и разложением. Идея союза двух наций, скрепленная общей бедой, начала трещать по швам.

В кабинет председателя Верховного Совета Романа Вячеславовича Тонова, пахнущего дорогим кофе и кожей, робко вошел Олег Никитович Смицкий, глава совета ученых. В руках он сжимал увесистую черную папку, а большие круглые очки постоянно сползали на кончик носа.

– Здравствуйте, Роман Вячеславович, – пропищал он, запинаясь.

Тонов, не отрываясь от монитора, мотнул головой: – Здравствуйте, Олег Никитович. С чем пожаловали? Опять про ваши тектонические плиты? Надоели уже.

– Да, вы угадали, – ученый нервно поправил очки, оставляя отпечаток пальца на стекле. – Дело в том, что получены новые данные со спутников. Да, движение замедлилось, но это лишь затишье перед бурей. Очень мощной бурей. Расчеты показывают…

– Показывают, показывают! – Тонов с раздражением отодвинул массивную фарфоровую чашку. – Вы хоть представляете, во что обошлась эта эвакуация? В какие астрономические суммы нам сейчас обходится строительство? Вы предлагаете все бросить и снова бежать? Куда? В море, в надежде, что новая земля окажется лучше? Это безумие!

– Но Роман Вячеславович, если мы проигнорируем…

– Довольно! – председатель резко поднялся из-за стола, и его тень накрыла худую фигуру Смицкого. – Меня ваши фантазии не интересуют. Люди хотят жить сейчас, а не бояться завтра. Тема закрыта. Больше не беспокойте меня по этому вопросу. Ясно?

Олег Никитович, сгорбившись, вышел из кабинета, чуть не уронив свою злополучную папку. Его предупреждение, его крик души утонул в гуле кондиционеров и шелесте важных государственных бумаг.

Тем временем яд национализма, как подкрадывающаяся болезнь, медленно, но верно просачивался в общество. В сети, на улицах, в уютных пивных стали появляться листовки, громкие посты, кричащие заголовки бульварных газетенок. «Ателлербцы похищают наших детей для своих экспериментов!» – визжали одни. «Лербийцы – нахлебники, кормящиеся с нашего стола!» – повторяли ателлербцы. Ложь, как хорошо смазанный механизм, тихо и настойчиво проникала в умы, вытесняя здравый смысл и сея зерна слепой ненависти. Народы, еще вчера делившие одну пайку на всех в тесных каютах беженского судна, теперь косились друг на друга с подозрением и неприязнью.

Под давлением этой раскалывающейся общественной глыбы, 12 июля 929 года хрупкий Союз АЛ был расторгнут. Официально – по взаимному и согласованному решению сторон. Фактически – под радостные крики радикалов и молчаливое, горькое недоумение тех, кто еще помнил вкус общего горя и общих надежд.

Границу так и не провели. Это была пороховая бочка. Ателлербия претендовала на лербийские анклавы, богатые лесом. Лербия жадно поглядывала на богатые дифритом, стратегическим минералом, южные земли Ателлербии. Бывшие братья по несчастью стали соседями с заряженными ружьями у изгороди, готовыми к ссоре из-за любого пустяка.

Женя, наконец-то обретя свой дом, свой тыл, смог вернуться к давней мечте – учебе в академии МВД. Именно здесь, в тихой тишине академической библиотеки, пахнущей старыми книгами, где солнечные лучи лениво лежали на столиках, он и встретил ее.

Он сидел, с ужасом глядя на экран своего старенького планшета. Пять страниц тщательно выверенного, выстраданного доклада по использованию ИИ в раскрытии преступлений… исчезли. Стерты по его же глупой, нелепой ошибке, случайному нажатию не на ту кнопку. Переписать за полтора часа до сдачи – немыслимо. Он готов был провалиться сквозь землю от досады и ярости на себя.

– Эм… Привет? – раздался тихий, мелодичный, чуть смущенный голос прямо над ним.

Женя поднял голову, отрывая взгляд от ненавистного экрана. Перед ним стояла девушка. Невысокая, с огненно-рыжими волосами и россыпью веснушек на носу. На ней была ярко-красная юбка и светлая блузка, а на ногах – нелепые и оттого безумно милые голубые туфли. Но больше всего его поразили ее глаза – огромные, бездонные, зеленые, как молодая весенняя листва после дождя.

– Да, привет, – растерянно буркнул он, чувствуя, как глупо это звучит.

– Я Алина, – улыбнулась она, и в уголках ее глаз собрались лучистые, веселые морщинки. – А ты?

– Женя.

– Очень приятно. Я вижу, у тебя неприятности?

– С чего ты взяла? – попытался он отшутиться, но вышло не очень убедительно.

– По тебе очень видно, – ее улыбка стала шире, открытой. – Весь вид такой… трагический. Как у героя перед битвой с минотавром.

Женя сдался, повесив нос. Сопротивляться этому натиску было бесполезно.

– Доклад. Стер пять страниц. Час до сдачи. Полный крах.

– Ох, не позавидуешь, – искренне посочувствовала она, склонив голову набок. – У меня тоже проблемы. Мой профессор, Владимир Алексеевич, ко мне придирается. Считает, видимо, что я гений криминалистики, а не простой смертный. Уже плакать хочется от бессилия. Кажется, он терпеть меня не может.

Неожиданно для себя Женя рассмеялся. Ее манера говорить была заразительной.

– Понимаю. Знакомое чувство. У меня с физикой в школе так было.

– Слушай! – ее глаза вдруг заблестели азартной искрой. – Давай я тебе помогу! Я очень быстро читаю и анализирую, мы вдвоем управимся. А ты… ты потом поговоришь с профессором. Ты же выглядишь солидно, серьезно, он тебя послушает, может, смягчится. Сделку?

Женя, пойманный врасплох и этой безумной идеей, и ее стремительным натиском, мог только кивнуть.

– Давай.

Он наблюдал, как она листает его записи, поглощая страницы текста с невероятной скоростью. Солнечный луч падал на ее рыжие волосы, зажигая в них медные и золотые искры. Он поймал себя на том, что забыл о докладе, об академии, обо всем на свете, глядя на нее.

Они работали как слаженный механизм: Алина диктовала тезисы, выхватывая самую суть, Женя превращал их в привычные для него формулировки, по памяти восстанавливая утерянное. Они успели, загрузив файл за мгновение до закрытия системы приема.

На защите он получил твердые 85 баллов. И сдержал свое слово, найдя после пары профессора в коридоре.

– Владимир Алексеевич, здравствуйте. Можно вас на минуту? – спросил он, стараясь звучать уверенно.

– Аксёнов? – профессор удивленно поднял бровь, разглядывая его. – По какому вопросу?

– Насчет Алины. Мне кажется, вы к ней не очень справедливы. Она старается, вкладывается, а вы… вы ее буквально топите. Не сочтите за дерзость.

Профессор внимательно посмотрел на него поверх очков.

– Смело, Аксёнов. Я ценю смелость. Но я не тушу ее, я пытаюсь разжечь. В ней, знаете ли, безусловно, есть потенциал, искра. Но эту искру надо высечь.

– Потенциал можно и задушить, – не сдавался Женя, чувствуя правоту. – Страх ошибки – плохой учитель. Вы же сами говорили на прошлой лекции, что правоохранительная система держится не на гениях-одиночках, а на крепких, уверенных в себе профессионалах. Ей нужна уверенность, а не комплекс неполноценности.

Профессор задумался, постукивая дорогой перьевой ручкой по стопке зачетных книжек. – Хм. В ваших словах, Аксёнов, есть определенный резон. Я подумаю над этим. Спасибо, что поделились.

С того же дня Женя с Алиной стали встречаться. Первое свидание было на новой набережной Аспера. Они ели мороженое из местного молока с ягодами, смеялись над чем-то глупым и незначительным, и Жене казалось, что его сердце сейчас выпрыгнет из груди и укатится по брусчатке, такое оно было легкое и полное. С каждым ее случайным прикосновением, с каждой улыбкой, обращенной к нему, он понимал, что находит что-то гораздо более ценное, чем новый дом. Он нашел свой якорь, свою точку опоры в этом новом, неспокойном, но безумно интересном мире.


Евгений с отличием окончил академию 19 июля 930 года и получил заветную должность оперуполномоченного. Спустя несколько недель его вызвал к себе капитан отделения, суровый мужчина с лицом, полностью покрытым шрамами службы.

Кабинет капитана был выдержан в строгом, официальном стиле: позолоченный портрет первого генерала МВД, люминесцентные лампы, бьющие прямо в глаза, и идеальный порядок на столе.

– Ну что встал, как вкопанный? Проходи, садись, Аксёнов, – капитан указал на стул.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – отчеканил Женя, садясь на стул.

– Здравия. Смотрел я твой аттестат, – капитан откинулся на спинку кресла, которое тихо заскрипело. – Стрельба – 90, оперативно-розыскная деятельность – 87, дипломный проект – 85. Лучший результат в округе за последние пять лет. Молодец.

– Благодарю, товарищ капитан! – произнёс Аксёнов, чувствуя, как у него от гордости расправляются плечи.

– Именно за это служение и награждаешься, – капитан открыл нижний ящик стола и достал оттуда пару новеньких, еще пахнущих шерстью погон с двумя аккуратными звездочками офицера 2 ранга. – За выдающиеся успехи в учебе, тебе присваивается звание офицера 2 ранга. Досрочно. Прими мои поздравления, офицер Аксёнов.

Женя взял погоны. Они казались ему невероятно тяжелыми, весом всей возложенной на него ответственности. Он надел их, встал по стойке «смирно», отдал честь так, что ладонь щелкнула о козырек фуражки.

– Служу народу Ателлербии!

Тем же вечером он собрал самых близких друзей в своем доме, чтобы отпраздновать повышение. Алина сидела рядом, сияя от счастья больше его самого, и он понимал, что она – его настоящая, главная награда. За столом, ломившимся от яств: запеченной целиком рыбы, холодца с макаронами, – традиционным Ателлербским блюдом, икры редкой дёзки, – царило радушное, шумное веселье.

Испортил все Марк. Старый друг детства, с которым они вместе росли на старых островах, а теперь служивший в лербийской полиции. Он приехал, что называется, поглазеть на новые офицерские погоны, поздравить «по-свойски».

– Женька, ты что ль? – Марк обнял Аксёнова. От Марка исходил сильный запах пива и дешевого одеколона. – Ничего себе хоромы отгрохал! Думал, какой важный офицер тут пирует, а это ты!

Они сели, разговор сначала протекал мирно, вспоминали общее прошлое, смешные случаи. Но Марк, пьянея с каждой рюмкой, не удержался, его настроение испортилось.

– Слыхал новость-то? Наш шагающий цирк, этот ваш Союз АЛ, трещит по швам! Наконец-то!

Женя поперхнулся водой.

– В смысле? С чего вдруг?

– А с того, что ваши, ателлербцы, совсем ахренели! Видел, как моих пацанов на футболе после матча из вашей бригады избили? Будто они скот какой-то!

– И из-за футбола рушить страну? Смешно, Марк, – пожал плечами Женя, стараясь сохранить спокойствие. – Драки были всегда.

– Дело не в футболе, болван! – Марк стукнул кулаком по столу, уже серьезно. – Дело в уважении! Если в одной стране жить, надо уважать всех. А вы, видно, уважаете только себя любимых. Считаете нас людьми второго сорта.

– Страну не выбирают, – холодно парировал Женя, чувствуя, как назревает ссора. – Союз – это сила. Он не давал нам передраться друг с другом из-за ерунды. Мы сильнее вместе.

– Да кому нужен ваш союз? – Марк уже почти кричал, его лицо покраснело, жилы на шее надулись. – Мы, лербийцы, хотим сами собой управлять! Свободными быть! А виноваты в этом вы, потому что смотрите на нас свысока, как на дикарей!

В Жене что-то сорвалось. Мурашки побежали по коже, в висках застучала горячая кровь. Все обиды, вся усталость вылились в один ядовитый выпад.

– Это не вы нам нужны, а мы вам! – выпалил он, сам не веря своей резкости. – Ваши министры – бездари, получившие кресла по блату! Без нас вы с такими замашками и недели не протянете! Войну на ровном месте начнете! И проиграете!

Наступила мертвая, оглушительная тишина. Марк медленно поднялся, его глаза сузились до щелочек. Все веселье испарилось.

– Все ясно. Я думал, ты не такой, как эта тупая серая масса. Что ты умнее. Но ошибся в тебе. Счастливо оставаться.

– Да катись ты! – взорвался Женя, вскакивая. – Тупой массой весь народ обозвать! Гад! Вали отсюда!

Дверь захлопнулась с таким треском, что задрожали стекла в окнах.

Гости поспешно, смущенно стали прощаться, стараясь не смотреть в глаза хозяину. Когда последний из них ушел, Женя остался один в тихом, пустом доме. Он взял яблоко, сел за опустевший, заляпанный едой стол.

– Идиот. Полный идиот. Надо было просто сменить тему, посмеяться. Теперь друга потерял. Молодец, Аксёнов. Очень умно.

Но другая, холодная часть его шептала: а друг ли он? Друг, который готов ради сиюминутной обиды, ради политических сплетен желать распада страны, с которой они вместе прошли через все беды? Однозначного ответа не было. Но было ясно одно: и дружбе, и хрупкому союзу пришел конец.


Следующие пять месяцев Женя с головой ушел в работу, пытаясь заглушить внутренний сумбур. Он раскрыл шесть сложных уголовных дел, участвовал в задержаниях со стрельбой, рисковал жизнью. Его карьера стремительно шла вверх, а количество нераскрытых дел («висяков») у него было равно нулю. Он стал легендой отдела.

Но его мир, такой прочный и надежный, рухнул в одночасье 11 декабря 930 года.

Пока он был на сложной, многочасовой операции, в его дом через взломанную дверь проник человек по кличке Ремесло. Брат пожизненно осужденного преступника, которого посадил именно Женя. Его целью был сейф – он искал компромат или деньги, чтобы подпольно оплатить адвокатов для брата или шантажировать Аксёнова. Но умная система защиты с Face ID не поддалась, включив сирену и автоматически вызвав полицию.

Ремесло, опьяненный адреналином и яростью от неудачи, ворвался в спальню. Алина проснулась от душераздирающего крика сирены и увидела в дверном проеме незнакомца со злобным лицом. Ее крик был заглушен грубой, пахнущей табаком рукой, забивающей кляп в рот. Связанную и беспомощную, ее потащили в стоявшую на улице машину.

Женя, получив уведомление от «умного дома», на всех парах помчался домой с мигалками. Когда он приехал, дома его застала ужасающая картина: Холодеющие руки, перевернутые вверх дном комнаты, пустота в спальне… Его мир сузился до маленькой, острой точки боли в груди. Он ничего не чувствовал, кроме всепоглощающего ужаса.

Оперативники сняли отпечатки, подняли записи с камер наблюдения. Преступник был в маске и перчатках, профессионал. Но в суматохе он сказал Алине всего одно слово: «Заткнись». Этого было достаточно. Продвинутый ИИ, проанализировав базы данных голосов, идентифицировал его. Это был Ремесло.

Пока технологии искали преступника по городу, тот уже привез Алину на заброшенную шахту, превращенную в бандитскую базу. Там ее встретили еще семь уголовников. Их главарь, Фома, с плотоядной, жадной ухмылкой подошел к ней.

– Ну-ка, что за диковинку нам Ремесло приволок? Принцесса какая-то… – он провел грязным пальцем по ее щеке.

– Это ментовская тварь, которая моего брата упекла! – выдохнул Ремесло, с силой толкая ее вперед.

Но Фома не слушал. Он рассматривал Алину как вещь, как добычу.

В этот момент послышался визг шин и рев моторов. Фома метнулся к входу. – Шухер! Менты! К оружию!

Бандиты схватили автоматы и пистолеты. Фома схватил мегафон:

– Эй, мусора! У нас тут ценный груз – подружка вашего офицера Аксёнова. Один лишний шаг – и она тут останется навсегда! Понятно объяснил?

Женя, уже на месте со спецназом, выхватил мегафон у командира группы, его голос был хриплым от ярости:

– Я офицер 2 ранга Аксёнов! Ваши требования? Говори!

– Моего брата, Кузнеца, сюда! Немедленно! И вертолет! – проорал в ответ Ремесло, вырывая мегафон у Фомы.

– У вас два часа, – холодно, как лед, парировал Фома, отбирая мегафон обратно. – Не успеете – будете забирать ее по частям.

– Мы не успеем, – тихо, отводя взгляд, сказал командир спецназа Жене. – Тюрьма в четырех часах езды.

Женя, не сказав ни слова, отступил за укрытие из ржавых бочек, обошел шахту с тыла и нашел вспомогательный выход из шахты. Он достал из рюкзака баллон с усыпляющим газом. Но едва Аксёнов поднял его, чтобы швырнуть внутрь, к его затылку прижалось холодное дуло пистолета.

– Бросай, мусор, – прошипел голос. – И отходи. Медленно.

Женя медленно, плавно опустил баллон, оценивая ситуацию. Притворяясь, что сдается, он на корточках резко рванулся к пистолету. Раздался глухой выстрел. Пуля просвистела у самого виска, обжигая кожу. Началась короткая, жестокая борьба в грязи. Удар прикладом – и Женя почувствовал хруст в носу и теплую, соленую кровь на губах. Ответный удар локтем в солнечное сплетение, еще – ребром ладони в кадык. Бандит пытался выстрелить, но промахнулся и ранил подходящего к месту потасовки спецназовца. Контрольный удар в висок – и преступник рухнул без сознания.

В шахте тем временем все стихло. Газ, все же брошенный спецназовцами через вентиляцию, подействовал. Дрон, запущенный внутрь, показал на экране спящих бандитов и связанную, но живую Алину.

Операция по штурму заняла несколько минут.

Вечер того дня застал Женю и Алину на крыльце его дома. Воздух, густой и сладкий, был наполнен знакомым ароматом цветка – его в народе ласково называли «деранбон», и в сумерках этот запах казался едва осязаемым, обволакивающим, создавая ощущение идеального, обособленного от остального мира покоя. Со всех сторон, из-под каждой травинки заливались сверчки, и их сплошной, мерцающий стрекот был похож на звёздную россыпь, спустившуюся на землю.

Женя незаметно смотрел на Алину: на её профиль, рисующийся в сумерках, на тёмный, отливающий синяк на её щеке – след от руки негодяя. И с каждым взглядом на это пятно, это немое свидетельство вчерашнего кошмара, его сердце сжималось от дикого страха и щемящей вины. Они сидели молча, не в силах говорить, пытаясь раствориться в этой летней ночи, наслаждаясь её гармонией.

Где-то на окраине города, точно за горизонтом, гремел и ухал ночной состав, скрипя амортизаторами, а из городского зоопарка доносился оглушительный топот и трубные крики согибемов – доисторических исполинов, чьё буйство казалось частью другого, дикого и неизведанного мира. Но всё это тонуло, растворялось в монотонном и властном хоре сверчков, – этот навязчивый, но умиротворяющий звук был главным, единственным элементом жизни в эту секунду.

Внезапно в эту фонограмму врезался новый, нарастающий звук – далёкий, но властный гул самолёта. Он полз по небу, сначала едва различимый, потом всё более явный, заполняя собой всё пространство, вытесняя и стрекот сверчков, и мысли. И когда стальная птица оказалась прямо над ними, заслонив собой первые звёзды, они оба инстинктивно задрали головы, почувствовав на миг немного пугающее, но захватывающее ощущение – будто эта махина пронесётся буквально в метре от крыши, сметая всё на своём пути. Оно длилось недолго: рёв достиг своего пика, а затем пошёл на спад, превращаясь в отдалённое, ленивое бормотание, и вновь уступая место ночи и сверчкам.

И тогда Алина, уставшая до самого дна души, плавно, словно ища защиты и тепла, опустила голову на его плечо. Он замер, наслаждаясь теплом её волос, хрупкостью её доверия, этим мигом тихого счастья, который почти – но только почти – заставил забыть о событиях прошедшего вечера. Почти. Ибо чувство вины, острое и неотступное, давило его изнутри, не давая покоя. Он смотрел в тёмную даль сада, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы начать этот тяжёлый, но необходимый разговор о наболевшем.

– Ты на меня не обижаешься? – тихо, почти шепотом, спросил он, боясь нарушить хрупкую тишину.

– За что? – удивилась она, приподнимая голову.

– Из-за моей работы ты чуть не погибла. Из-за моих врагов. Может… мне уволиться? Найти другую работу. Более спокойную.

Алина резко развернулась к нему, ее зеленые глаза вспыхнули негодованием.

– Не вздумай! Ты всю жизнь к этому шел! Это твое призвание! Ты спасаешь людей! А если боишься за меня – поставь мне охрану, оформи как свидетеля, что угодно! Но не смей бросать дело своей жизни из-за меня! Я не позволю!

В тот момент Женя понял, что любит ее больше всего на свете. Она была его крепостью и его самым уязвимым местом одновременно.


Этот случай прославил Аксёнова на всю страну, но был далеко не единственным. Вершиной его карьеры на тот момент стало громкое дело коррумпированного полковника из МВД, у которого в узких кругах была кличка Монета.

Дело разваливалось, прямых улик не было, все свидетели боялись говорить. Женю, под легендой уголовника по кличке Мачете, осужденного за заказное убийство, подсадили в камеру к полковнику.

Полковник был очень насторожен. Но за три месяца Женя смог втереться к нему в доверие, стал его правой рукой в тюрьме. Однажды Монета устроил в камере пьянку, принеся самогон. Женя отказался от выпивки, сославшись на больной желудок, и пока зеки храпели, валяясь в пьяном угаре, он включил крошечный диктофон.

– Монета, ты мне друг? – наклонился он к захмелевшему, улыбающемуся полковнику.

– Ато-о-же, братан! – тот еле ворочал языком, похлопывая его по плечу. – Самый лучший друг!

– А чё ж ты мне не сказал, за что сидишь?

Икнув, Монета буркнул, понизив голос:

– По 172-й… Взяточка, блин… Офицерики мне там за звание занесли…

– Много-то срубил? – ненавязчиво спросил Женя, делая вид, что восхищается.

– Ты чё, по моим карманам шарить вздумал? – Монета попытался встать, показать свою значимость, но не смог, – ноги не слушались.

– Братан, у кентов секретов не должно быть, – не отступал Женя, играя на его тюремном кодексе. – Или ты меня не уважаешь?

– Уважаю, Жень… Ладно, скажу, только ты молчок… – Монета совсем обмяк. – Лям ателов… чистыми… хватит на пять тачек элитных… и на домик у моря…

Этой записи хватило. Полковника осудили на 19 лет строгого режима.

За выдающиеся заслуги в борьбе с коррупцией и организованной преступностью, в феврале 932 года офицер 2 ранга Евгений Аксёнов был досрочно повышен до сержанта. Он праздновал это скромно, с Алиной, чувствуя, что жизнь, несмотря на все нелегкие повороты судьбы, потихоньку налаживается. Он был на своем месте.

А тем временем в Лербии дела шли все хуже и хуже. Экономика стагнировала, коррупция пожирала последнее, народ беднел. Марк, так и оставшийся офицером второго ранга, влачил жалкое, серое существование, вынужденный брать мелкие взятки, чтобы хоть как-то казаться успешным. Его ехидный, язвительный характер и некрасивая внешность – крючковатый нос и большие, лопоухие уши – отталкивали и начальство, и женщин. Он чувствовал себя неудачником.

И вот однажды, листая новостную ленту на смартфоне, он увидел улыбающееся, уверенное лицо Жени. «Сержант Аксёнов – сотрудник года по версии журнала «Польс». Зеленая, уродливая, острая зависть, впилась ему в сердце когтями.

– Как это? – он сжал кулаки так, что побелели костяшки. – Мы начинали вместе! С одного уровня! Чем он лучше? Чем?! У него что, три руки или два мозга?

Он не просто завидовал. Марк заболел завистью, она пожирала его изнутри. Он швырнул телефон об стену, и тот разлетелся на осколки. Он хотел только одного – чтобы у Жени не было ничего. Ни карьеры, ни дома, ни женщины. Чтобы он был таким же несчастным, как он.

Марк напился. «Лирста», дешевый крепкий алкоголь, лилась рекой. Пьяный, злой, он пришел в тир, распечатал на принтере лицо Жени из новостей и повесил его на мишень.