Лея Вестова
Развод. Моя личная победа

Аннотация

– Ну, раз ты всё знаешь… Что ж. Может, это и к лучшему. А ты никогда не думала, Наташа, почему так получилось?

Я молчала. Я знала, что сейчас будет. Обвинения.

– Я прихожу домой, – начал он тихим, трагическим голосом, – а что я вижу? Вечно уставшую жену с кислым лицом. Дом, в котором нет радости. Алиса… она просто дала мне глоток воздуха.

– То есть, если я правильно поняла, – сказала я ровным, почти безразличным тоном, – в том, что ты несколько месяцев врал мне в лицо, изменял мне и поливал меня грязью за моей спиной, виновата я. Потому что не носила красивое белье и не смотрела на тебя с восхищением.

Мой спокойный тон вывел его из себя.

– Ты всё упрощаешь! – рявкнул он.

– Нет, Алексей. Это я, кажется, впервые всё поняла. И я так жить больше не хочу.

– Ты никуда не денешься, – прошипел он мне в лицо. – Ты без меня никто. Пустое место. А о Лизе ты подумала? Я докажу в любом суде, что ты неуравновешенная мать. У меня лучшие адвокаты. А что у тебя? Ничего. Я заберу у тебя Лизу.

Глава 1

Семь часов тридцать две минуты.

Я смотрела на стрелки кухонных часов, стилизованных под состаренную бронзу, подарок свекрови на нашу первую годовщину, «чтобы всегда помнила о ценности времени». Они двигались с тягучей, почти издевательской медлительностью. Мне казалось, я слышу не тихое тиканье, а скрежет металла, стирающегося в пыль. Время не шло. Оно крошилось.

На безупречно белой скатерти, которую я выгладила сегодня утром до хруста, стояли две тарелки. Фарфор, тонкий, с едва заметной голубой каймой, наш свадебный сервиз, который я доставала по особым случаям. Сегодня был не особый случай. Сегодня была среда. Но я продолжала создавать иллюзию праздника там, где от него остался лишь остывающий пепел. Я надеялась, что если достаточно долго и усердно поддерживать декорации, то однажды они оживут.

В центре стола, в тяжелой чугунной кастрюле, стыло моё бёф бургиньон. Мясо, которое я мариновала в вине почти сутки, которое томилось в духовке четыре часа, источая ароматы тимьяна, лаврового листа и чего-то неуловимо домашнего, уютного. Сейчас этот запах казался ловушкой. Он обещал тепло, которого в нашем доме давно не было.

– Мам, а папа скоро? – тихий голос Лизы вырвал меня из оцепенения.

Моя дочь сидела напротив, подперев щеку маленьким кулачком. Её огромные, серьезные глаза цвета мокрого асфальта смотрели на меня с тревогой, которую семилетний ребенок не должен был испытывать. Лиза не капризничала, не спрашивала, голодна ли она. Она сканировала пространство, считывала моё напряжение и задавала единственно важный вопрос, от ответа на который зависел весь наш вечер.

– Скоро, солнышко, – солгала я, растянув губы в улыбке, которая не дошла до глаз. – Ты же знаешь, у папы сложная работа. Он спасает людей.

«Он спасает людей», – повторила я про себя, как мантру. Эту фразу я произносила так часто, что та почти потеряла смысл, превратившись в универсальное оправдание всему: его опозданиям, его раздражению, его молчанию. Алексей хирург от Бога. Так говорили его коллеги, его пациенты, его мать. Он носил свою профессию как доспехи, как нимб, как индульгенцию. И кто я такая, специалист по закупкам, чтобы задавать вопросы человеку, в чьих руках ежедневно бьются чужие сердца?

Лиза вздохнула и снова уткнулась в свою раскраску. Она рисовала принцессу в саду, но вместо ярких цветов выбирала почему-то серый и фиолетовый карандаши. Сад получался тревожным, сумеречным. Я почувствовала укол вины. Дети, как сейсмографы. Лиза улавливала малейшие толчки нашего семейного землетрясения, даже те, которые я сама старалась не замечать.

Восемь часов.

Мясо окончательно остыло. Я встала, подошла к плите и включила минимальный огонь, чтобы подогреть ужин. Снова. В третий раз. Каждое моё движение было выверенным, бесшумным. Я привыкла передвигаться по собственной квартире так, словно боялась потревожить спящего дракона. Даже когда его не было дома, фантомное присутствие Алексея ощущалось в каждой вещи: в идеальном порядке на полках, в отсутствии «женских» безделушек, которые он называл «пылесборниками», в строгой геометрии диванных подушек. Это был его дом. Я здесь была лишь обслуживающим персоналом.

Внутри моей головы нарастал тихий, монотонный гул. Глухой звон. Он появлялся всегда, когда я оставалась одна со своими мыслями. Это был звон невысказанных обид, непролитых слёз, задавленных желаний. Звон моей собственной пустоты. Иногда мне казалось, что если я открою рот, чтобы закричать, оттуда не вырвется ни звука, только этот гул станет чуть громче.

Я вернулась за стол. Лиза уже задремала, положив голову на раскраску. Фиолетовый грифель оставил на её щеке тонкую полоску. Я с нежностью убрала выбившуюся прядку светлых волос с её лба. Вот ради кого я всё это терплю. Ради этого маленького, теплого комочка, который так беззащитно сопел сейчас за столом. Ради того, чтобы у Лизы был «идеальный отец» и «полноценная семья». Алексей был превосходным актером. На людях, в гостях, на школьных собраниях он играл роль заботливого, любящего отца так убедительно, что иногда я сама начинала в это верить. Но замок за входной дверью щелкал, и декорации рушились.

Девять часов пять минут.

Мой телефон молчал. Ни сообщения, ни звонка. «Операция», – сказала я себе. «Срочный случай. Он не мог отойти». Но другая, честная часть моего сознания, которую я так старательно запирала на замок, шептала: «Он просто не счел нужным». Предупредить значило признать моё право на информацию. Значило поставить меня в известность. А я была лишь функцией, которая должна быть дома, с готовым ужином, в любое время, когда бы он ни соизволил явиться.

Я осторожно разбудила Лизу.

– Лизёнок, пойдём, я уложу тебя в кроватку. Папа, наверное, совсем поздно будет.

Девочка сонно кивнула, даже не спросив про ужин. Её желудок, видимо, тоже привык к этому рваному ритму. Я отвела её в детскую, помогла переодеться в пижаму с единорогами, подоткнула одеяло.

– Мам, а ты почитаешь? – попросила Лиза уже засыпая.

– Конечно, солнышко.

Я взяла с полки книгу сказок и села на край кровати. Я читала тихим, убаюкивающим голосом про храбрых принцев и добрых фей, а сама думала о том, как жестоко обманывать ребенка этими историями. В моём мире принц, вернувшись с охоты на дракона, первым делом проверял, достаточно ли начищен его меч, и кричал на принцессу за пыль на каминной полке.

Когда Лиза окончательно уснула, я вернулась на кухню. Вид нетронутого ужина вызвал острую, почти физическую боль. Это был не просто ужин. Это были мои часы, мои старания. Всё это было перечеркнуто, обесценено его молчаливым отсутствием. Я взяла свою тарелку и механически начала есть холодное мясо. Вкуса я не чувствовала. Еда была топливом, не более. Мне нужно было продержаться до завтра.

В половине десятого в замке резко, почти агрессивно повернулся ключ.

Я замерла с вилкой в руке. Моё тело мгновенно напряглось, как у животного, заслышавшего шаги охотника. Глухой звон в голове стал оглушительным. Я быстро встала, убрала свою тарелку в раковину, проверила, всё ли на месте.

Алексей вошел в кухню. Высокий, широкоплечий, в дорогом кашемировом пальто. Я сразу уловила запах мороза, выхлопных газов и едва заметный аромат чужих духов. Этот аромат я научилась распознавать безошибочно, легкий, цветочный, не тот, которым пользовалась я. Он всегда говорил, что это запах от медсестер или пациенток, въевшийся в одежду. И я делала вид, что верю.

Он не сказал «привет». Он бросил свой кожаный портфель на стул, этот звук заставил меня вздрогнуть и окинул кухню тяжелым, оценивающим взглядом. Его глаза, холодные, серые, как зимнее небо, остановились на кастрюле на плите.

– Я надеюсь, это не то, что я думаю, – произнес он ровным, безэмоциональным тоном, в котором, однако, звенела сталь.

– Добрый вечер, – тихо сказала я. – Я приготовила бёф бургиньон. Ты говорил на прошлой неделе, что хотел бы…

– Я говорил на прошлой неделе, – отрезал он, снимая пальто. – А сегодня я провел семь часов на ногах в операционной. Семь часов, Наташа. И всё, чего я хотел, это простой кусок жареного мяса. Без соусов, без вина, без твоих кулинарных экспериментов. Просто. Жареное. Мясо. Неужели это так сложно понять?

Он не кричал. Хуже. Он говорил со мной как с нерадивой подчиненной, как с существом неразумным, неспособным постичь элементарные вещи. Каждое его слово было выверено, чтобы ударить точнее, больнее. Он обесценивал мои старания, моё желание угодить, меня саму.

– Я могу быстро поджарить стейк, у нас есть в холодильнике, – поспешно предложила я, чувствуя, как щеки заливает краска стыда. Стыда за то, что снова не угадала. Не оправдала. Не соответствовала.

– Не надо, – он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. – Я уже не голоден. Аппетит пропал.

Он прошел в гостиную, оставив меня одну на кухне с этим ненужным, почти оскорбительным в своей сложности ужином. Я стояла неподвижно, глядя на несчастную кастрюлю. Глухой звон в ушах превратился в рев. Мне хотелось схватить эту кастрюлю и швырнуть её об стену. Мне хотелось закричать ему в лицо всё, что я думаю о его усталости, его «простых желаниях» и его бесконечном эгоизме.

Но я ничего не сделала.

Я выключила плиту. Аккуратно переложила мясо в контейнер. Вымыла посуду. Протерла стол. Я выполняла эти автоматические действия, потому что они заземляли, не давали мне рассыпаться на части. Это был мой ритуал, мой способ выжить. Убрать следы неудачи. Сделать вид, что ничего не было.

Когда я тихо вошла в спальню, Алексей уже лежал в кровати и смотрел что-то в телефоне. Он не поднял на меня глаз. Словно меня не существовало. Я переоделась в ночную рубашку и легла на самый краешек кровати, стараясь занимать как можно меньше места, стараясь не дышать слишком громко.

– Лиза поела? – бросил он в тишину, не отрывая взгляда от экрана.

– Она тебя ждала и уснула.

Он хмыкнул.

– Понятно. Опять устроила тут драматический кружок. «Бедная мама, бедный ребенок, ждут папу-тирана».

Я сжала кулаки под одеялом так, что ногти впились в ладони. Он умел делать и это: вывернуть ситуацию наизнанку, представив мою жертвенность как манипуляцию, а моё молчание как упрек.

– Она просто устала, – беззвучно прошептала я, зная, что любой ответ будет использован против меня.

Он ничего не ответил, и через несколько минут по комнате разнеслось его ровное, глубокое дыхание. Он уснул. Мгновенно, спокойно. Как спят люди с чистой совестью.

А я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту. Глухой звон не утихал. Он был саундтреком моей жизни, последние три года моего брака. И в эту ночь, глядя на равнодушный силуэт мужчины, который когда-то обещал меня любить и беречь, я впервые подумала не о том, что сделала не так.

Я подумала, как долго еще смогу выносить этот звук.

Глава 2

Будильник был заведен на шесть ноль-ноль, но я проснулась за три минуты до него. Я всегда просыпалась раньше. Тело, натренированное годами тревоги, само выталкивало меня из сна, не давая ни единого лишнего мгновения на отдых. Первой мыслью, еще до того, как я успевала разлепить веки, был глухой звон. За ночь он не исчезал, а лишь затихал, превращаясь в низкий, едва различимый гул, похожий на гудение трансформаторной будки. Но стоило мне вернуться в сознание, как он снова набирал силу.

Рядом ровно и глубоко дышал Алексей. Он спал на спине, раскинув руки, занимая две трети кровати. Король в своих владениях. Я выскользнула из-под одеяла с отработанной годами сноровкой, не издав ни звука, не потревожив ни единой складки на простыне. Моё утро начиналось с этой беззвучной хореографии, с этого ритуального исчезновения из его пространства.

На кухне царил холодный полумрак. Я не включала верхний свет, обходясь тусклой подсветкой над столешницей. Щелчок выключателя мог его разбудить. Шаги могли разбудить. Скрип дверцы шкафа мог разбудить. А разбуженный не по своей воле Алексей – это испорченный день для всех. Поэтому я двигалась как тень в собственном доме, исполняя свой утренний танец.

Кофемашина, дорогая, блестящая, его подарок самому себе на Новый год, тихо заурчала, наполняя воздух ароматом арабики. Я знала, как он любит: двойной эспрессо, без сахара, в подогретой чашке. Я поставила чашку на специальную панель для подогрева. Затем достала из холодильника продукты для завтрака и для школьного ланч-бокса Лизы. Всё было на своих местах, разложено по полочкам в строгом порядке, который он установил. Мои руки двигались на автомате: нарезать сыр ровными квадратиками, огурец тонкими ломтиками, собрать сэндвич, упаковать в специальную бумагу. Рядом положить яблоко, пакетик сока и маленькую шоколадку мой крохотный акт саботажа, потому что Алексей считал, что сладкое в школе «разлагает дисциплину».

Всё это было сценарием. Пьесой, которую я сама написала и играла каждое утро. В ней были прописаны все действия, все паузы, все реплики. Отступление от сценария грозило провалом, скандалом, ледяным молчанием, которое было страшнее любого крика.

В шесть сорок пять, когда его кофе был готов, а на столе стояли тарелки с завтраком, я пошла будить Лизу. Эта часть утра была единственной, не прописанной в сценарии. Это было моё личное время, мой глоток воздуха.

Её комната была другим миром. Розовые обои с феями, плюшевые игрушки, разбросанные по ковру, запах детского сна и карандашной стружки. Здесь я могла дышать. Я села на край её кровати и провела рукой по её светлым, растрепавшимся волосам.

– Солнышко, – прошептала я, – пора вставать.

Лиза заворочалась и что-то пробормотала во сне. Я поцеловала её в теплую щеку.

– Лизёнок, просыпайся, соня. Опоздаем в школу.

Она открыла глаза, и первые несколько секунд в них была лишь безмятежная детская сонливость. Но потом она вспоминала, какой сегодня день, какое утро, и взгляд её неуловимо менялся, становился серьезнее, взрослее.

– Папа уже встал? – спросила она шепотом.

– Еще нет. У нас есть время, – так же шепотом ответила я, и мы обе знали, что это означает: у нас есть несколько минут мира и покоя.

Пока Лиза умывалась и одевалась, из спальни донесся шум воды, проснулся хозяин дома. Атмосфера в квартире мгновенно изменилась. Воздух будто стал плотнее, тяжелее. Даже Лиза, выйдя из своей комнаты, затихла, её шаги стали осторожнее.

Завтрак проходил в почти полном молчании. Алексей появился на кухне в идеально выглаженной рубашке и брюках, с влажными после душа волосами, пахнущий дорогим парфюмом. Он кивнул нам, сел на своё место и взял в руки планшет. Весь его вид говорил: «Мой день начался, и он посвящен важным вещам. Не отвлекайте меня по пустякам».

Я поставила перед ним его эспрессо. Он отпил глоток, не отрывая глаз от экрана.

– Горячий, – констатировал он. Не «спасибо», не «доброе утро». Просто факт. Оценка.

– Я только что приготовила, – тихо ответила я.

Лиза ковыряла ложкой в тарелке с овсянкой. Она ела быстро, стараясь не издавать ни звука. Я видела, как напряжена её маленькая спина.

– У тебя сегодня физкультура? – спросила я, просто чтобы нарушить давящую тишину.

Она кивнула.

– Форму не забудь, – вмешался Алексей, всё так же глядя в планшет. Его голос прозвучал как удар хлыста. – В прошлый раз забыла.

– Она не забыла, – попыталась возразить я. – Учительница перенесла урок…

– Неважно, – прервал он меня. – Нужно быть собранной. Жизнь не прощает ошибок.

Он сказал это Лизе, но смотрел сквозь неё, сквозь меня, сквозь стены этой кухни. Он произносил проповедь для всего мира. Лиза съежилась и еще ниже склонилась над тарелкой.

После завтрака начался второй акт утренней пьесы: сборы. Лиза ушла в свою комнату за рюкзаком, Алексей в кабинет за портфелем. У меня было пятнадцать минут, чтобы привести себя в порядок. Я быстро приняла душ, нанесла минимум косметики Алексей не любил, когда я «штукатурюсь», и подошла к шкафу.

Моя половина шкафа была скромной, состоящей в основном из серых, бежевых и черных вещей. Удобных, немарких, незаметных. Но на прошлой неделе, получив премию за успешно закрытый квартал, я совершила импульсивный поступок. Я купила себе платье. Простое, прямого кроя, но глубокого, насыщенного сапфирового цвета. В примерочной магазина оно показалось мне глотком свежего воздуха. В нём я чувствовала себя… выше. Увереннее. Профессиональнее.

Я ни разу его еще не надевала, всё не решалась. Но сегодня, после вчерашнего унижения с ужином, мне отчаянно нужен был какой-то щит, какая-то броня. Я достала платье. Ткань была плотной, приятной на ощупь. Я надела его. Оно сидело идеально. Я посмотрела на себя в зеркало и на долю секунды увидела другую женщину. Не тень, не функцию, а специалиста по закупкам Наталью, которая едет на важную встречу. Мне даже показалось, что глухой звон в голове стал чуть тише.

Я была почти готова, когда в комнату вошел Алексей. Он окинул меня взглядом с ног до головы, задержав его на платье. Его губы скривились в едва заметной усмешке. Я замерла, ожидая вердикта. Но он ничего не сказал. Просто взял с комода свои часы и вышел.

Я выдохнула. Пронесло.

Мы одевались в прихожей. Лиза уже стояла у двери, застегивая сапожки. Я накинула свое бежевое пальто, стараясь, чтобы оно максимально скрыло синеву платья. Я уже была готова взять Лизу за руку, когда Алексей, проходя мимо к выходу, бросил через плечо, не глядя на меня:

– Ты опять в этом платье?

Я застыла. «Опять»? Я ведь надеваю его в первый раз. Но я знала, что спорить бессмысленно. Слово «опять» было здесь для того, чтобы подчеркнуть, я не просто ошиблась, я ошиблась систематически, упорно.

– Ты же в офис едешь, а не в клуб, – добавил он тем же будничным, убийственным тоном.

И вышел, хлопнув тяжелой входной дверью.

Я стояла посреди прихожей, и мне казалось, что стены сжимаются. Я посмотрела на себя в большое зеркало на стене. Та уверенная женщина, которую я видела пять минут назад, исчезла. На меня смотрела растерянная дурочка в нелепом, слишком ярком, кричащем платье. Оно вдруг показалось мне дешевым и вульгарным. Я чувствовала себя голой. Каждое слово Алексея было как капля кислоты, прожигающая мою тонкую броню.

– Мам, ты идешь? – голос Лизы вернул меня в реальность.

Она смотрела на меня своими всё понимающими глазами. В них не было осуждения. Только сочувствие и тихая, взрослая печаль.

– Иду, моё солнышко, иду, – я заставила себя улыбнуться, взяла её за теплую ладошку и вышла за дверь.

Замок щелкнул, отрезая нас от квартиры. На лестничной клетке пахло свежей выпечкой от соседей. Утреннее солнце пробивалось сквозь пыльное окно. Но я не чувствовала ни запахов, ни тепла. Весь мой мир сузился до жгучего стыда за моё сапфировое платье и оглушительного звона в ушах, который снова вернулся на свою привычную громкость. Утренний сценарий был отыгран. И я снова проиграла.

Глава 3

Дорога до офиса была моим личным процессом обеззараживания. Сначала гулкий, безликий вагон метро, где я растворялась в толпе, становясь частью чего-то большого и анонимного. Здесь не было моего сапфирового платья, моего стыда, моего брака. Была лишь точка, движущаяся из пункта А в пункт Б. Затем десять минут пешком по утренним, деловито спешащим улицам. Прохладный воздух очищал легкие от спертой атмосферы нашей квартиры, а ритмичный стук моих каблуков по асфальту задавал новый темп. Темп, в котором не было места для сомнений и рефлексии.

Но окончательное преображение происходило, когда я прикладывала свой электронный пропуск к турникету бизнес-центра. Этот сухой, безэмоциональный щелчок был похож на звук заводящегося механизма. Моего механизма. Я входила в лифт, нажимала кнопку 12-го этажа и, пока кабина бесшумно ползла вверх, я мысленно снимала с себя роль «Наташи, которая опять не угадала» и надевала другую «Натальи Викторовны, специалиста отдела закупок».

Наш офис занимал всё крыло здания. Просторный, светлый, гудящий, как улей, но гудящий по-деловому, продуктивно. Здесь пахло кофе, бумагой и мозговой активностью. Это была моя территория. Моя среда обитания.

Мой стол был третьим от окна в ряду у дальней стены. Он был моим маленьким островком порядка в океане хаоса моей жизни. Идеально чистая столешница, два монитора, расположенных под выверенным углом, стопка документов справа, органайзер с ручками слева. Никаких фотографий. Алексей считал, что семейные фото на рабочем месте признак мещанства и непрофессионализма. Поначалу я спорила, а потом поняла, что он прав, хоть и по-своему. Я не хотела приносить сюда ничего из той жизни. Мой стол был стерильной зоной.

Я включила компьютер, и пока загружалась система, пробежала глазами почту на телефоне. Цифры, таблицы, запросы от поставщиков, коммерческие предложения. Этот язык был мне понятен и близок. В мире цифр и контрактов не было двойного дна, скрытых упреков и невысказанных ожиданий. Либо рентабельно, либо нет. Либо соответствует спецификации, либо нет. Два плюс два здесь всегда равнялось четырем. Эта предсказуемость была для меня сродни медитации. Глухой звон в голове здесь почти полностью стихал, уступая место ясному и четкому аналитическому мышлению.

– Наташ, доброе утро! Спасай! – ко мне подлетела Лена из смежного отдела, молоденькая девушка, пришедшая к нам полгода назад. Её глаза были напуганы. – Поставщик по артикулу 78-Б клянется, что мы не оплатили им счет за прошлый месяц. Их финдиректор уже нашему звонит, скандал!

Я спокойно кивнула, открывая нужную программу.

– Лена, дыши. Какой поставщик? «Горизонт»?

– Да!

Мои пальцы забегали по клавиатуре. За годы работы я создала собственную систему архивации и учета, дублирующую официальную. Она была проще, логичнее и позволяла находить любой документ за секунды.

– Так. Вот счет. Вот наше платежное поручение от 28-го числа прошлого месяца. Вот отметка банка об исполнении. У них, скорее всего, внутренний сбой в бухгалтерии. Перешли им скан платежки с отметкой и попроси их финансового менеджера, Веру Павловну, проверить у себя еще раз. Она дама адекватная.

Я развернула к ней монитор. Лена смотрела на экран, как на чудо.

– Наташа, как ты это делаешь? Я бы час в базе копалась. Ты мой герой! Спасибо! – она с благодарностью сжала мое плечо и убежала обратно на свое место.

Я пожала плечами. Для меня в этом не было ничего героического. Просто система. Порядок. То, чего мне так не хватало в остальной жизни, я с маниакальным упорством выстраивала здесь. Я не осознавала этого, но коллеги давно прозвали меня между собой «Ходячей базой данных». Они доверяли мне, шли ко мне за советом, полагались на мою память и точность. Здесь, в этих стенах, я была незаменимой. Но стоило мне переступить порог дома, как это знание испарялось, оставляя лишь зыбкую неуверенность в себе.

Около полудня меня вызвала к себе начальница, Юлия Сергеевна. Это была женщина лет сорока пяти, строгая, но справедливая. Она не поощряла сплетен, не терпела интриг и ценила в людях исключительно профессионализм. Я уважала её и немного боялась, как боятся строгого, но любимого учителя.

Её кабинет был таким же, как она сама: лаконичный, функциональный, ничего лишнего. Большой стол, удобные кресла, на стене карта мира с флажками, отмечающими наших международных партнеров.

– Наталья, присаживайся, – она указала на стул напротив себя. – Кофе, чай?

– Спасибо, не нужно.

Она откинулась на спинку кресла и посмотрела на меня своим внимательным, пронзительным взглядом. От этого взгляда мне всегда становилось не по себе. Казалось, она видит не только специалиста Наталью, но и ту затюканную женщину, которая пряталась глубоко внутри.

– Я хотела поговорить о квартальном отчете по поставщикам из Азии, который ты готовила.

Я напряглась. Неужели нашла ошибку?

– Я проанализировала твою аналитику, – продолжила она. – Это блестяще, Наташа. Не просто цифры, а система. Ты увидела тенденцию к удорожанию логистики, которую пропустили даже финансисты. Твои выводы легли в основу нашей новой стратегии на следующий год. Я хочу, чтобы ты знала, что твою работу видят и ценят.

Тёплая волна благодарности и смущения прокатилась по моему телу. Я привыкла, что мои старания либо не замечают, либо обесценивают. Искренняя, заслуженная похвала казалась чем-то непривычным, почти неприличным.

– Спасибо, Юлия Сергеевна. Я просто делала свою работу.

– Ты делаешь её лучше многих, – она не дала мне уйти в привычное самоуничижение. – И именно поэтому я хочу подключить тебя к новому проекту. Очень сложному и очень важному.

Она развернула ко мне свой монитор. На экране была схема. Множество блоков, стрелок, цифр.

– Мы объявляем тендер на полное логистическое обслуживание нашей новой производственной линии. Это крупнейший контракт за последние пять лет. На кону огромные деньги и наша репутация. Ошибка недопустима. Мне нужен человек, который сможет проанализировать все предложения от подрядчиков не только с финансовой, но и с системной точки зрения. Увидеть риски, подводные камни, скрытые издержки.

Она смотрела прямо на меня.

– Я хочу, чтобы этим человеком была ты. Ты станешь моим ключевым помощником в этом тендере. Будешь работать в паре с Игорем из отдела логистики. Вы вдвоем станете мозговым центром этого проекта.

Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто. С одной стороны, это был восторг. Признание. Шанс сделать что-то действительно масштабное. Я знала, что справлюсь. Эта задача была создана для меня, для моего склада ума.

Но с другой стороны, из темных глубин сознания тут же поднялся ледяной, ядовитый шепот Алексея: «Ты что, решила стать начальницей? А кто будет заниматься домом? Ребенком? Выскочка. Все равно у тебя ничего не получится».

Я представила его лицо, когда скажу ему, что мне придется задерживаться на работе, что у меня теперь сверхважный проект. Я уже слышала его саркастические комментарии, видела его снисходительную усмешку.

– Это большая ответственность, – выдавила я, пытаясь совладать с бурей внутри.

– Я знаю. И я доверяю её тебе, – просто ответила Юлия. Эта простая фраза весила больше тонны золота. Мне доверяют. Не проверяют, не контролируют, не требуют угадать настроение, а просто доверяют.

– Я… я согласна, – сказала я, и голос мой прозвучал увереннее, чем я себя чувствовала. – Спасибо за доверие.

– Вот и отлично, – она улыбнулась своей сдержанной улыбкой. – Игорь сейчас подойдет, я введу вас в курс дела.

Через минуту в дверь постучал и вошел Игорь. Я знала его постольку-поскольку – мы пересекались на общих совещаниях. Руководитель отдела логистики, спокойный, основательный мужчина лет сорока с добрыми глазами и мягкой улыбкой.

– Наташа, Игорь, – представила нас друг другу Юлия, хотя мы и так были знакомы. – Ближайшие пару месяцев вы одна команда. Игорь отвечает за техническую часть, Наташа за аналитику и контракты. Прошу любить и жаловать.

Игорь протянул мне руку. Его рукопожатие было крепким, но не давящим.

– Очень рад поработать вместе, Наталья. Много наслышан о вашем системном подходе.

Он говорил это просто, без флирта, без какого-либо подтекста. Он обращался ко мне как к равному профессионалу. И от этого простого, нормального человеческого уважения мне стало почти неловко.

Я вернулась на свое место с тяжелой папкой документов по тендеру. Положила её на стол, и она заняла почти всё свободное пространство. Я смотрела на неё, и чувства мои были похожи на хаотичное движение частиц. Радость, гордость, азарт. И тут же страх, тревога, вина.

Я открыла первый лист. Цифры, графики, технические термины. Понятный, логичный мир. Я взяла ручку и начала делать пометки на полях. И на какое-то время, погрузившись в работу, я почти забыла о том, что вечером мне нужно будет вернуться домой. И рассказать обо всем Алексею.

Глава 4

После обеда мы с Игорем заперлись в небольшой переговорной. Стол был завален распечатками: коммерческие предложения от пяти компаний-претендентов, технические спецификации, графики. Воздух был густым от напряжения, но это было правильное, здоровое напряжение азарт сложной задачи.

Игорь оказался идеальным партнером. Он мыслил схемами и процессами, я цифрами и рисками. Он раскладывал на флипчарте логистическую цепочку, а я тут же просчитывала её уязвимости и стоимость каждого звена. Мы понимали друг друга с полуслова. Он не пытался доминировать, не перебивал. Он слушал. И когда я, погрузившись в анализ одного из контрактов, указала ему на хитро завуалированный пункт о дополнительных расходах на страхование, он посмотрел на меня с неподдельным уважением.

– Наталья, у вас глаз-алмаз, – сказал он, черкая в своих заметках. – Я бы это пропустил. Мы бы встряли на круглую сумму через полгода.

В этот момент я чувствовала себя на своем месте. Не было ни страха, ни сомнений. Была только я и моя работа, которую я знала и любила. Глухой звон в голове полностью исчез. Его вытеснил ясный, четкий голос логики. В этом мире я была сильной. В этом мире я была ценной.

Мы работали так несколько часов, и когда вышли из переговорки, чтобы выпить кофе, я чувствовала приятную усталость и удовлетворение. Мы сделали хорошую работу. Наметили план, распределили задачи. Впервые за много месяцев, а может, и лет, я чувствовала… азарт. Предвкушение интересной борьбы.

Я вернулась за свой стол, поставила рядом чашку с остывающим капучино и снова погрузилась в документы. Мне нужно было составить сводную таблицу по ключевым параметрам всех претендентов. Это была кропотливая, медитативная работа, которая мне нравилась. Я была полностью в ней, когда мой личный мобильный на столе завибрировал.

Я бросила на экран беглый взгляд и всё внутри меня оборвалось.

«Светлана Ивановна».

Имя свекрови на дисплее было похоже на предупреждающий знак радиационной опасности. Мой желудок сжался в ледяной комок. Сердце, только что ровно стучавшее в ритме рабочего энтузиазма, споткнулось и забилось часто, тревожно. Весь мой островок покоя и уверенности в одно мгновение был затоплен ледяной волной.

Я могла бы не отвечать. Сказать себе, что я на работе, я занята. Но я знала, что это бесполезно. Она будет звонить снова и снова, а потом позвонит Алексею и пожалуется, что «невестка её игнорирует». Последствия будут хуже.

Я взяла телефон, встала и быстрым шагом направилась к выходу на лестничную клетку. Я не могла говорить с ней здесь, в офисе. Этот разговор был токсичным грузом, который нельзя было проносить на мою стерильную территорию.

– Я слушаю, Светлана Ивановна, – сказала я, прислонившись к холодной бетонной стене. Мой голос прозвучал на удивление ровно. Годы тренировок.

– Наташенька, деточка, здравствуй! – её голос был сладким, как пересахаренный сироп. Эта сладость всегда была прелюдией к чему-то ужасному. – Не отвлекаю тебя от важных дел?

– Я на работе, – коротко ответила я.

– Да-да, я знаю, ты у нас большая начальница, – в её голосе проскользнули первые нотки яда. – Я же на минуточку. Я о сыне беспокоюсь. Об Алёшеньке.

Я молчала. Я знала, что любая фраза будет лишней.

– Он звонил мне сейчас. Такой нервный, такой взвинченный. Голос уставший. Я же мать, я всё чувствую. У него что-то не так. И я знаю, что.

Она сделала драматическую паузу. Я смотрела на пылинки, танцующие в солнечном луче из окна, и старалась дышать. Вдох. Выдох.

– Мужчина, Наташа, он как сложный механизм. Особенно такой мужчина, как мой Алёша. Гений. Талант. Он жизни спасает, он каждый день на войне. А когда он приходит домой с войны, ему нужен надежный тыл. Понимаешь? Тыл! А не второй фронт.

Её голос из елейного становился стальным, назидательным. Она отчитывала меня, как нерадивую школьницу.

– Я не понимаю, о чем вы, – всё-таки сказала я. Ошибка. Нельзя было вступать в диалог.

– Ты не понимаешь? – она картинно ахнула. – А я тебе объясню! Сын приходит домой, а в доме нет порядка! Нет уюта! Жена вечно с кислой миной, ужин не тот, мысли непонятно где витают! Мужчина от этого чахнет! Он теряет силы! Ты должна быть его тихой гаванью, его опорой! А ты что? Ты его пилишь своим молчанием! Он же мне жаловался!

Ложь. Алексей никогда не стал бы ей жаловаться. Он считал это ниже своего достоинства. Это была её собственная интерпретация, её больная фантазия, в которой её идеальный сын страдал от недостойной жены.

– Я не понимаю, почему вы звоните мне с этим на работу. Это наши с Алексеем дела.

– Ваши? Деточка, когда речь идет о здоровье и душевном равновесии моего единственного сына, это в первую очередь мои дела! – она перешла на откровенный металл. – Я тебе как старшая женщина, как мать, говорю: возьмись за ум! Ты должна на него влиять! Успокаивать! Быть мудрее! Он нервный, потому что у жены в голове ветер гуляет!

Я закрыла глаза. Глухой звон вернулся. Он ревел, как сирена воздушной тревоги. Каждое её слово было точным, выверенным ударом по самым больным местам. Она обесценивала мою работу, мою личность, мои чувства. Она делала меня виноватой в настроении взрослого мужчины.

– У тебя в доме должен быть идеальный порядок, – чеканила она. – На столе всегда горячий ужин из трёх блюд, который он любит. В постели ты должна быть королевой, а на кухне служанкой! И всегда улыбаться! Всегда! Потому что он мужчина! Он добытчик! А ты кто без него? Никто!

Я молчала. Привычно. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и просто принимала этот словесный поток грязи. Спорить было всё равно что пытаться остановить селевой поток голыми руками. Любая моя фраза была бы немедленно использована для нового витка обвинений. «Ах, ты еще и огрызаешься! Я так и знала, что ты неблагодарная!»

Поэтому я молчала. Я научилась этому искусству в совершенстве. Я отключала эмоции, превращалась в камень, в стену, от которой, как мне казалось, должны были отскакивать её слова. Но они не отскакивали. Они проникали внутрь, оседая тяжелым, ядовитым осадком.

– Ты меня слышишь, Наталья? – потребовала она ответа.

– Слышу, – мой голос был чужим, деревянным.

– Вот и хорошо. Подумай над моими словами. И повлияй на сына. Чтобы вечером он мне позвонил спокойный и довольный. Это твоя прямая обязанность. Всё, некогда мне с тобой.

В трубке раздались короткие гудки.

Я еще несколько секунд стояла неподвижно, прижимая телефон к уху. Потом медленно опустила руку. Пальцы одеревенели. Я посмотрела на свои побелевшие костяшки.

Я вернулась в офис. Шумный, живой улей показался мне нереальным, будто кадром из другого кино. Я дошла до своего стола, села в кресло. На мониторе светилась моя сводная таблица логичная, понятная, правильная. Но я больше не могла разобрать ни цифр, ни букв. Они плясали перед глазами, превращаясь в уродливые рожицы.

Слова свекрови «у жены нет мозгов» застряли в голове, как заноза. «Нет мозгов». И вся моя уверенность, вся моя профессиональная гордость, которую я с таким трудом выстраивала здесь, в этих стенах, рассыпалась в прах. Кто я такая, чтобы заниматься крупнейшим контрактом компании? Я женщина, у которой «нет мозгов». Женщина, которая не может даже мужу угодить.

Я сидела и смотрела в экран, но не видела ничего. Святилище было осквернено. Убежище было разрушено. Они достали меня и здесь. И глухой звон в моей голове был теперь оглушительным.

Глава 5

Обратная дорога домой была пыткой. Если утром я бежала из дома в офис, как из тюрьмы на волю, то теперь я возвращалась в эту тюрьму, и стены ее казались еще выше, а решетки толще. Разговор со Светланой Ивановной выпотрошил меня, оставив внутри звенящую, гулкую пустоту. Её слова – «нет мозгов», «кто ты без него?» – крутились в голове, как заевшая пластинка, заглушая даже гул метро.

Уверенность, которую я нащупала на работе, испарилась. Я снова была маленькой, виноватой девочкой. Я смотрела на свое отражение в темном стекле вагона и видела не специалиста, которому доверили многомиллионный контракт, а женщину в нелепом синем платье, которая не смогла угодить ни мужу, ни его матери.

Когда я вставила ключ в замок, я сделала это с замиранием сердца. Я молилась, чтобы Алексея еще не было дома. Чтобы у меня было хотя бы полчаса на то, чтобы снять с себя рабочую броню, смыть с лица усталость и снова надеть маску спокойной, всем довольной жены и матери.

Мне повезло. В квартире было тихо.

Первым делом я пошла в детскую. Лиза сидела на полу, на большом пушистом ковре, и что-то усердно рисовала фломастерами. Она была так поглощена процессом, что даже не сразу заметила меня. Вокруг нее лежала целая вселенная: куклы, домик, детали конструктора. Это был ее мир, и в нем, казалось, все было гармонично и правильно.

– Привет, солнышко, – сказала я, опускаясь на ковер рядом с ней.

– Мамочка! – она оторвалась от рисунка и крепко обняла меня.

Я зарылась лицом в ее волосы, пахнущие детским шампунем и чем-то неуловимо сладким, и на несколько секунд позволила себе просто быть. Этот маленький человечек был моим якорем, моим смыслом, единственной причиной, по которой я каждое утро вставала и продолжала играть в эту страшную пьесу.

– Как прошел твой день? – спросила я, отстранившись.

– Нормально. Я пятерку по чтению получила, – отрапортовала она и снова склонилась над листом бумаги. – Мам, смотри, я нас рисую.

Я заглянула ей через плечо. На листе бумаги разворачивалась простая, но до боли пронзительная сцена. Слева, на пол-листа, была большая, яркая женская фигура в синем платье. У нее были огромные глаза и широкая, до ушей, улыбка. Вокруг нее сияло желтое солнце, росли непропорционально большие красные цветы. Фигура держала за руку маленькую девочку – Лизу. А справа…

Справа, в самом углу листа, почти у самого края, была крошечная, едва намеченная фигурка мужчины. Черный человечек, нарисованный тонкой линией, без лица, без улыбки. Он стоял очень далеко, возле такой же черной, угловатой машины. Между ним и большой улыбающейся мамой пролегало огромное белое, пустое пространство.

– Это мы гуляем, – пояснила Лиза своим серьезным детским голосом. – Вот ты, ты улыбаешься. Вот я. А вот папа. Он далеко, на работе.

Она сказала это так просто, так обыденно. Она не жаловалась, не обвиняла. Она просто зафиксировала реальность. Ту реальность, которую она видела и чувствовала каждый день. Папа всегда далеко. Даже когда он рядом.

Я смотрела на этот рисунок, на это бесхитростное детское свидетельство, и почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. Я пыталась сглотнуть, но он не проходил. В ушах снова нарастал глухой звон. Этот рисунок был безмолвным приговором нашему браку, нашей семье, всей моей жизни. Он был честнее и точнее всех моих невысказанных мыслей.

И я не выдержала. Из моих глаз хлынули слезы. Беззвучные, тяжелые, горькие. Я не рыдала, не всхлипывала. Я просто сидела на полу в детской и плакала, закрыв лицо руками. Плотина, которую я так долго и тщательно строила, прорвалась. Сквозь нее хлынуло всё: унижение от утреннего замечания про платье, яд телефонного разговора со свекровью, многолетняя усталость, отчаяние и страшное, всепоглощающее одиночество.

– Мамочка, ты чего? – испуганно прошептала Лиза, трогая меня за плечо. – Мой рисунок некрасивый?

Её испуг отрезвил меня. Я заставила себя опустить руки. Посмотрела на ее встревоженное личико и почувствовала новый укол вины теперь за то, что напугала ее.

– Нет, солнышко, что ты, – я попыталась улыбнуться сквозь слезы, и получилась, наверное, ужасная гримаса. – Рисунок… он очень красивый. Просто… он такой трогательный. Это слезы радости.