Лаана Вович
В сумерках

В тот день я увидела ее так близко первый раз. На землю неторопливо спускались сумерки, плавный переход ото дня к ночи, строгий и звенящий в тишине в наших северных широтах. Мое любимое время суток. Я находилась одна в доме, в почти абсолютном беззвучии, в ожидании Мариса; я читала в ноутбуке, сидя в кресле у большого окна, выходящего в сад.

Наш сад в ту пору состоял в основном из деревьев и кустарников хвойных пород, высоких и средних, с человеческий рост и стелющихся по земле. Ели и сосны росли широкой полосой, разделявшей нас с почти невидимыми соседями, дом которых виднелся вдалеке неясными очертаниями. С соседями мы никогда не разговаривали, мы просто знали, что они есть, и по вечерам они включают свет на верхнем этаже.

Больше всего в нашем саду я любила лиственницы, высаженные по углам дома. Сначала их было три: три шести-восьмиметровых невероятно красивых дерева. Потом лиственниц стало четыре; летом среди ирисов я нашла сеянец и стала выхаживать его, оберегая от разрастающихся куртин, очень близко от которых ему довелось прорасти. Когда наш еще неказистый, но с огромным желанием жить, будущий великан пережил две холодные зимы, мы бережно пересадили его на более подходящее ему место. Время тогда еще было нашим, но что-то уже витало в воздухе. Наверное, уже тогда мы с Марисом начали терять связь друг с другом, и в один из моих отъездов в город он срубил первую лиственницу, самую высокую. Конечно, он сделал это не сам, он знал, что нельзя самому рубить дерево, долго росшее на своей земле. Я спросила, зачем и почему он так сделал, и его ответ я никогда не смогу понять; он сказал, что просто так решил, все из-за того, что дерево стало слишком высоким. То дерево, как и другие два, никогда не упало бы на дом в случае природного катаклизма: все три росли на безопасных расстояниях от дома и на пологом склоне. Весь наш немаленький участок был расположен на склоне, спускающемся к реке.

Немногим позднее у нас недолгое время работал залетный рабочий, считавший себя садовником, и которого сложно назвать человеком после всего, что он сотворил. В наше короткое отсутствие псевдосадовник обрубил несколько нижних уровней веток у оставшихся двух больших лиственниц и по-варварски выстриг все можжевельники. Кусты, высаженные по периметру небольшого огорода, он вырезал, оставив вместо красиво склоняющихся ветвей ровную низкую полосу торчащих палок. Прежде это было симпатичное местечко с растущими пряными травами, морковкой, горохом и луком в разноцветных зарослях. Теперь же наш огород стал напоминать мрачное кладбище, размеченное на ячейки. Новый пейзаж с каждым взглядом на него становился сродни удару, а с огородом и всем, что там росло, с того момента для меня было покончено. Энергетика счастья ушла, вместо нее возник тяжелый мутный сгусток, медленно расползающийся по сторонам и затягивающий в себя наше пространство. Возможно, то были начальные проявления нашей черной дыры, которая позже поглотит все, что нас объединяло когда-то. Кусты было очень жаль, потому что в нашем северном крае все растет медленно, и заявленную сортом высоту в три метра наши кусты никогда не достигали, наши едва дотягивали до полутора. При виде лиственниц у меня из глаз покатились слезы. У моих любимых деревьев уже не будет длинных веток, лежащих на земле, не будет зеленой пушистой юбочки с шишками; вся их прошлая, бережно оберегаемая красота теперь стала связана со словом «никогда». Смотря на изуродованные деревья, я почувствовала, что все увиденное – это определенное начало конца. Я никогда больше не увижу высокое дерево, от макушки до земли усыпанное только что выпавшим снегом, и не увижу это же дерево в каплях дождя, переливающихся на выглянувшем из-за тучи солнце. Передо мной теперь стоит незнакомый мне столб с понадкусанными ветками, оставленный в таком виде очень сильно переоценившим себя специалистом/законченным идиотом/. И Марис это дерево таким, каким оно было прежде, никогда больше не увидит. Он не препятствовал тем безумным действиям, а значит, сам начал уничтожать все, что росло долгими годами, все, что любила я, все, что любили мы вместе. Я стараюсь не думать об этом, потому что иначе можно утонуть в слезах от боли и тоски. Спустя время Марис сказал, что срубил второе дерево, а затем еще одно. К моему внезапно появившемуся разочарованию в Марисе добавились неприятие его жестокости и грубости, откуда-то вдруг взявшейся глупости, пренебрежения простыми ценностями, обесценивания своего труда и своей истории. Для меня вырвать с корнем красивое дерево, медленно выросшее на глазах в холодной земле – это запредельно. На моих глазах ломалось пространство, все прежде любимое утрачивало свою красоту и, вместе с тем, значимость. Еще не понимая, что все происходящее в целом не случайно, я смотрела в кривое зеркало, которое с каждой минутой становилось все кривее и кривее. Самым неприемлемым оказалось то, что в это зеркало зашел Марис. Все вокруг: слова и действия людей, случайным образом попадавших в наше пространство, внезапная смерть нашего четырехлетнего жизнерадостного алабая, спонтанная вырубка деревьев, всё подавало мне сигналы о том, что нарушились границы, произошло вторжение и грядет катастрофа.