# Плоть эльфа

Михаил Поляков

XVII век. Австралия — это царство эльфов — древней, умной и безжалостной расы.

Их кровь дарует долголетие, а мясо исцеляет. К берегам континента плывут корабли охотников со всего света, чтобы добыть живой товар для сильных мира сего. Церковь проклинает поедателей плоти эльфов как каннибалов и еретиков, но золото заказчиков весомей проповедей.

Здесь сплелись интриги Мадрида и Лондона, интерес Стамбула, двора Великих Моголов, Запретного города Богдыхана и двора сёгуна в Эдо, иезуитов и китайских триад. Скажут своё веское слово эльфы и мало никому не покажется.

Каждый рейд в чащу — игра со смертью. Магия эльфов управляет самой природой, отравленные стрелы бьют без промаха, а месть для попавших в плен не знает предела жестокости.

Шанс вернуться — один к десяти. Награда для выживших — богатство на всю жизнь. Проигравших ждёт мучительный конец в глубине враждебного леса. Даже самые безумные головорезы знают эту цену.

Это — охота без правил. Где ты одновременно и охотник, и добыча.

## Глава 1: Охотники на эльфов

1609 год. Северный берег Австралии — Земля эльфов

Пот заливал глаза, стекая по лицу под жесткий воротник кожаного колета. Во рту стоял привкус гари, пыли и чужой крови — эльфийской, выпитой час назад из вспоротого горла их самки. Все знают, что красная жижа, текущая у них в жилах, излечивает любую болезнь, даже сифилис, проказу и чёрную смерть — чуму. Но сейчас только тяжесть в ногах и лёгкие, рвущиеся от бега.

Бежать, бежать, не оглядываясь, иначе придёт такая боль, по сравнению с которой все муки ада всего лишь лёгкая щекотка.

Земля под ногами была сплошной ловушкой: корни цеплялись за голенища, колючие лианы хлестали по лицу, мокрые папоротники заслоняли путь. Ядовитые змеи стремительно уползали в кусты, а насекомые так и норовили залететь в рот.

Бежать, бежать, бежать, иначе плен и многодневные пытки, когда нет ничего слаще смерти.

Мы мчались по едва заметной тропе, которую наметили наши проводники-папуасы, которых мы привезли с собой. А позади гудел, шипел и посвистывал лес.

Гул поднимался от зверей эльфов. Не собак, а каких-то местных тварей с хриплым, отрывистым лаем, похожим на кашель бешеной гиены.

А свист принадлежал им. Длинноухим демонам с белыми волосами. Чистый, высокий, леденящий звук, который впивался прямо в мозг, заглушая треск сучьев, наш тяжелый храп и лязг железа. Свист менял тональность — то взвивался до писка, то опускался до угрожающего гула. Это был их язык, их командные сигналы. Они свистели постоянно. И с каждой новой трелью источник звука становился ближе — они уже обходили нас с флангов, пытаясь отрезать путь к берегу.

Я оглянулся на бегу, едва удержав равновесие. Колонна растянулась по тропе, извиваясь, как обожравшийся змей. Впереди, под охраной двадцати англичан с алебардами, тащили главное сокровище — живой груз. Тридцать с небольшим взрослых эльфов, самцов и самок, скованных попарно железными цепями. Их напоили крепчайшим отваром мака, чтобы подавить волю. Они шли, пошатываясь, глаза мутные от зелья и ужаса. Даже в оковах, отравленные, они двигались с призрачной легкостью, их ступни почти не шуршали по прелым листьям. Длинные волосы цвета старого серебра были спутаны в грязные космы, перепачканы землей и запекшейся кровью. Кровью их стариков и детей, чьё освежёванное и порубленное мясо теперь лежало в рассоле в кожаных мешках. Китайцы и самые крепкие матросы несли эту добычу на самодельных носилках из шестов и на собственных спинах — берестяные короба, просмолённые до черноты, и серые, отяжелевшие от влаги тюки, от которых неотступно тянуло едкой смесью морской соли и тяжёлого, приторно-сладкого запаха только что засоленной плоти. Каждый такой тюк стоил целое состояние, но он был в разы дешевле, чем дышащий, живой эльф.

Замыкали колонну те, кто прикрывал отход, отступая короткими перебежками. Мои голландские мушкетеры. И с ними — наёмники, которые дрались за Ост-Индскую компанию за обещанную золотую долю в прибыли от рейда. Я видел широкую спину Хендрика, моего лейтенанта, в панцире со свежей вмятиной от удара. Рядом с ним бесшумными тенями двигались в тёмных, стянутых шнурами пластинчатых доспехах и широких штанах — самураи-ронины, нанятые ещё в Батавии. В руках были длинные изогнутые мечи, японские алебарды и тяжёлые, с шипами, железные дубинки. Рядом с ними бежали их соотечественники, профессиональные разведчики и убийцы в чёрных одеждах, с закрытыми лицами. Говорили, что они умеют ходить по веткам, не шевеля листом, и убивать одним прикосновением. Их умения и помогли нам взять деревню без лишнего шума — именно они вместе с молуккскими охотниками за головами сняли эльфийских дозорных на деревьях.

— Капитан! — Хриплый голос Хендрика прорвался сквозь гул леса. — Эльфы с левого фланга! Сближаются быстро!

Сердце колотилось, отдаваясь тупой болью в висках. План рушился. Мы рассчитывали хотя бы на три часа форы. Получился час. Они раскусили ложный след, который оставила отвлекающая группа, куда быстрее, чем я ожидал.

— Быстрее!!! К ущелью! Бегом, если жизнь дорога! — Заорал я, и крик тут же подхватили сержанты, передавая его по цепочке.

Тропа круто поползла вверх, к гряде черных, острых скал — нашему заранее намеченному рубежу. Узкий проход между двумя каменными глыбами. «Чертово горло», как окрестили его матросы. Здесь эльфов уже ждали свои сюрпризы — сотни железных звездочек чеснока, разбросанных по бокам от тропы нашими сапёрами накануне. Каждый чеснок отлит с четырьмя острыми шипами так, что один всегда торчит вверх. Их босые ноги ждёт неприятный, смазанный ядом сюрприз.

Мы ворвались в «Горло», давясь пылью и собственной усталостью. Люди спотыкались и падали, но их тут же поднимали и тащили дальше. Цепи звенели, эльфы стонали, натыкаясь на камни. Прямо перед нами, в самой узкой части прохода, темнела наспех сколоченная баррикада — груда срубленных стволов, переплетённых колючим кустарником и хворостом. Последние мушкетеры арьергарда перекатились через неё или оббежали с краю, где был оставлен узкий проход, и, развернувшись, заняли позиции за этой грудой дерева.

И тогда они показались.

Вышли из-за стволов, спустились с нижних ветвей, словно материализовались из самого сумрака. Бледные лица. Длинные белые волосы. Глаза, огромные и темные, в которых теперь горел лишь холодный, абсолютный огонь ненависти. Их одежда была сшита из прочной кожи и ткани странного плетения, а доспехи отливали тусклым блеском бронзы и темной стали. В руках — небольшие луки и короткие копья с листовидными, острыми, как иглы, железными наконечниками.

Эльфы не бросились в атаку с воплями, просто выходили из чащи и вставали. Десяток. Потом ещё десяток, и ещё, и ещё. Перед баррикадой возникла сплошная, молчаливая стена с сотнями горевших ненавистью глаз. Свист стих. Воцарилась тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только нашим хриплым дыханием и шелестом ветвей на ветру, да ворчанием эльфийских зверей. Они изучали завал, искали слабое место.

— Отходим от баррикады! — скомандовал я приказ, который тут же передали по цепи.

Мушкетеры сделали несколько суетливых шагов назад, их строй потерял чёткость. Это была приманка, и эльфы на неё клюнули.

Молчаливая стена дрогнула и хлынула вперёд. Сначала шагом, потом бегом. Они видели наше «смятение», видели, как мы «отступаем». Их первые шеренги, не разбирая дороги, стали карабкаться через груду стволов, пробираться через оставленный нами проход.

Именно этого мы и ждали.

— ОГОНЬ ПО БАРРИКАДЕ! — закричал я во всю глотку.

Сверху, с уступов, где с момента начала похода к деревне за двуногим товаром замерли в готовности наши люди, полетели вниз, прямо в саму баррикаду, тяжелые глиняные огненные горшки. Одновременно из-за укрытия наши гренадеры швырнули туда же, под ноги уже перебирающимся через завал эльфам, связки ручных бомб.

Баррикада, которая была не просто грудой дерева, а начинена, как пирог, паклей и смолой, взорвалась изнутри. Не просто загорелась — она воспламенилась с глухим рокотом, превратившись в мгновение в стену яростного, хлёсткого пламени. Белый огонь от горшков слился с багровым пожаром смолы, отрезав узкий проход и поглотив тех, кто был на самой баррикаде.

Эффект был мгновенным и ужасающим. Атакующий клин эльфов оказался рассечён надвое стеной огня высотой в три человеческих роста. Те, кто успел перебраться и оказался по нашу сторону — отрезанные, обожжённые, ослеплённые дымом и яростью от собственной ошибки. Те, кто остался позади, отпрянули от неистового жара, их стройная атака разбилась о непреодолимую преграду.

— Огонь! В упор! — рявкнул я.

Из-за укрытий, из-за камней, куда мы отступили, грянул организованный залп. В ту самую группу отрезанных эльфов, которые метались перед нами, пытаясь сообразить, куда атаковать. Пули на таком расстоянии пробивали доспехи эльфов насквозь — они сминали их, вырыли куски плоти, отшвыривали лёгкие тела назад, в самое пекло.

— Добивать! — Моя команда потонула в криках молуккцев, японцев и англичан, которые с диким рёвом бросились вперёд, пока эльфы были деморализованы и не пришли в себя. Холодная сталь рубила их лёгкую броню, рассекала незащищённые руки и ноги. Это была бойня в тесном каменном мешке.

Пока наши люди рубили и добивали, другие уже волокли к проходу, ведущему к берегу, свежие драгоценные эльфийские трупы. Не стоит отказываться от такого подарка судьбы.

Стена огня позади ревела, отгораживая нас от основного войска врагов. Но она не могла гореть вечно. Сквозь треск пламени уже пробивался их свист — уже не холодный, как раньше, а пронзительный, яростный, полный осознания ловушки и новых невосполнимых потерь.

— Уходим! К берегу! Бегом! — Я сам схватил за шиворот одного из раненых матросов и потащил его за собой, в сторону спасительного шума прибоя. У нас были минуты, пока огонь не ослаб и пока ярость тех, кто остался за ним, не нашла путь вокруг скал.

Последние несколько сотен ярдов до пляжа мы промчались, не чувствуя земли под ногами. Лес позади ревел. Их звери выли. Свист снова прорезал воздух, и теперь в его переливах звучала чистая, неудержимая ярость. Они собирали силы для последнего броска.

Берег. Серый песок, резкий солёный ветер, крики чаек. Наши тяжело гружённые лодки начали стаскивать в воду. Вокруг них уже кипела работа — матросы спешно возводили из перевернутых ящиков и бочек низкий бруствер для защиты от стрел.

— На погрузку! По порядку! — Хендрик, весь в крови и копоти, строил людей, тыча алебардой. — Живой груз в первую очередь! Солонину — во вторую! Наших раненых — не бросаем, забираем всех!

Люди, задыхаясь, бросились к воде. Цепи зазвенели, эльфов, пытавшихся вырваться, били прикладами и волокли по песку. Короба, тюки и просто туши убитых эльфов швыряли в лодки. Всё происходило в оглушительном, сумасшедшем хаосе.И тогда они вышли из леса.

Казалось, сам лес сдвинулся с места и пошёл на нас. Они бежали плотной, молчаливой стеной. Мужчины, женщины. Лица — маски холодной, сконцентрированной ярости. Сотни луков взметнулись вверх единым движением.

— Ложись! Укрыться! — заорал кто-то.

Туча стрел взвилась в небо и обрушилась вниз тихим, смертоносным градом. Люди падали, вскрикивая, хватаясь за шеи, плечи, спины. Одна стрела воткнулась в песок в паре дюймов от моей ноги, с оперением из тёмно-зелёных перьев.

— Отвечайте залпами! — рявкнул я, отпрыгивая за укрытие из ящиков.

Со стороны лодок и из-за бруствера грянули мушкетные залпы. Дым застилал берег. Эльфы падали, но их было слишком много. Они шли прямо на наши позиции, через трупы своих сородичей. Их стрелы продолжали падать. Я видел, как молодой юнга с «Гронингена», парнишка лет шестнадцати, схватился за горло, из которого торчало оперённое древко, и беззвучно осел в воду, окрасив ее в розовый цвет. Видел, как один из молуккцев, с тремя стрелами в груди, встал во весь рост, завыл своим боевым кличем и рухнул замертво.

Это была мясорубка. Но мы были у воды. Последние люди повалились в лодки. Я стоял по пояс в ледяной воде, помогая втащить очередной окровавленный тюк.

— Капитан! На борт! — закричал рулевой моей шлюпки.

Я оттолкнулся от дна и вкатился внутрь. В тот же миг новая туча стрел просвистела над головами. Несколько с глухим стуком вонзились в дерево бортов. Одна сбила со шляпы белое страусовое перо, и оно медленно поплыло по кровавой воде.

— Греби! Греби! — ревели гребцы, и тяжёлые весла взметнули морскую пену.

Лодки, перегруженные до опасного предела, медленно, со скрипом стали разворачиваться и набирать ход. Эльфы выбежали на самую кромку прибоя. Они стояли там, по колено в воде, и продолжали стрелять.

И тогда с моря пришёл наш последний козырь.

Сначала — далекий, но раскатистый грохот, похожий на удар грома в ясном небе. Потом — пронзительный, нарастающий свист, рассекающий воздух. И наконец — удар. Первое ядро легло чуть левее, прямо у кромки леса, подняв фонтан земли, песка и щепок.

За ним — второй удар. Правее. Третий — чуть дальше по берегу, подняв стену воды и песка.

Наши корабли. «Гронинген», «Зеемонд» и фрегат «Валк» подошли ближе по сигналу с берега и открыли огонь из своих орудий. Они не пытались кого-то выцеливать, а методично обрабатывали береговую линию и кромку леса, создавая огненный и взрывной барьер между нами и эльфами. Карающий грохот артиллерии.

Лодки, наконец, вышли на глубокую воду. Гребцы, синие от напряжения, выбивались из последних сил. Я обернулся.

Берег тонул в дыму и пыли от разрывов. Сквозь рваные завесы клубов я видел их. Они всё еще стояли там, по пояс в воде. Уже не стреляли. Просто стояли. Сотни бледных лиц, сотни пар темных глаз, полных того же немого, вечного проклятия. Они смотрели, как мы увозим их родных. Как мы увозим их павших. Полоса воды между нами стала непреодолимой пропастью, наполненной горем и лютой злобой.

И тогда, сквозь этот тяжёлый, гнетущий взгляд и рёв отдающейся в костях канонады, пробился первый звук. Сначала один. Короткий, сдавленный всхлип. Потом ещё. И ещё. Это был не плач. Это был смех. Судорожный, надрывный, истерический хохот молодого моряка, сидевшего у борта и смотревшего на свои трясущиеся, покрытые сажей и чужой кровью руки.

Он словно сорвал какую-то задвижку. Волна смеха прокатилась по лодкам, подхватывая всё новых людей. Англичанин рядом со мной, здоровенный детина с глубокой царапиной через всё лицо, запрокинул голову и заржал так, что у него задрожали плечи, а из глаз по щекам потекли слёзы, смывая грязь белыми дорожками. Китайский кули, сидевший на ящике с солониной, трясся в беззвучном, судорожном хохоте, держась за живот.

Это был смех не от веселья. Это был хохот чистого, животного облегчения. Хохот тех, кто вырвался из пасти самого ада, кто минуту назад чувствовал на затылке ледяное дыхание мучительной смерти и вот теперь внезапно понял, что дышит, что жив, что между ним и гибелью — широкая полоса воды и грохочущие пушки его кораблей. Это был нервный, исступлённый выброс всей накопленной за ночь скованности, страха и ужаса. В этом смехе была и радость спасения, и отблеск только что пережитого безумия, и горькое осознание цены, которую мы все за это заплатили.

Я рухнул на дно лодки, прислонившись к холодному, мокрому борту. Звук этого истерического хохота смешивался с гулом в ушах, грохотом от выстрелов орудий и с криками чаек. Он был такой же частью этого ада, как и тот высокий, неумолчный свист, что, я знал, теперь навсегда останется со мной. Мы выиграли, мы спаслись. И этот дикий, безумный хохот был нашей первой победной песней. Песней уцелевших палачей.

Рядом, на ящике с эльфийской солониной, сидел Хендрик, запрокинув голову и закрыв глаза.

— Потери? — спросил я, глядя на посиневшее рассветное небо.

— Двадцать три убитых, — пробормотал он. Потом тяжело вздохнул, открыл глаза. – Ещё двенадцать раненых стрелами. Яд… Вряд ли доживут до завтра. Пока так.

Тридцать пять из трех сотен, что шли в рейд. И это при самой тщательной подготовкой, с засадой и внезапностью. Но это была победа. Цифра, которую знал каждый, кто слышал рассказы об охоте на эльфов: выживает каждый десятый охотник. Мы перевернули эту страшную арифметику. Погиб только каждый десятый, а девять остальных стали богачами и могут больше никогда не подниматься на борт корабля.

Я перевёл взгляд на пленников. Они сидели в цепях на дне, сбившись в кучу. Действие дурмана ослабевало. Один из самцов, высокий, со свежим шрамом через бровь, уже смотрел прямо на меня.

Его глаза были ясны. В них не было ни страха, ни отчаяния. Он изучал меня. Запоминал черты лица, мой шрам на щеке, покрой камзола. И в этом взгляде таилась более глубокая угроза, чем во всех их стрелах вместе взятых.

Это был пленный воин. И он дал мне это понять без единого звука.

Я отвернулся, уставившись на приближающиеся, казавшиеся теперь невероятно высокими, борта «Гронингена». Там нас ждали. Уже готовили инструменты для консервациидобычи, стояли ряды бочек с рассолом. В темноте трюма ждали эльфов железные клетки. Начинался наш долгий путь домой. Путь к золоту, к славе и к исцелению для сильных мира сего.

Но в ушах, поверх звона и гула, все еще стоял тот высокий, неумолчный свист. И я знал — он будет звучать во сне. Всегда. Сколько бы эльфийского мяса я ни съел, сколько бы их крови ни выпил, чтобы отогнать хворь или продлить годы, — этот свист уже отравил что-то внутри. Мы выиграли рейд. Мы везли сокровище, которое окупит экспедицию сторицей. Но мы что-то оставили. Что-то, что осталось там, на том берегу, в сотнях пар ненавидящих глаз.


## Глава 2: Охота на каннибалов

Воздух в зале Совета Круга был тяжёл, как перед грозой. Тяжёл не запахом — ибо здесь царили ароматы ночных цветов и свежей, влажной листвы, проникавшей сквозь ажурные стены, — а сконцентрированной скорбью и холодной яростью. Это было сердце королевства эльфов Эрин Линд — зал, выросший, казалось, сам собой из живого камня коренного утёса и стволов древних, вечнозелёных деревьев. Струились, образуя своды, серебристо-серые корни, переплетались с резными каменными арками, увитыми цветущими лианами, чьи бледно-голубые и белые колокольчики покачивались от малейшего движения воздуха. Свет проникал сквозь тысячи естественных просветов, окрашиваясь листвой и падая на пол из отполированного чёрного камня мягкими, зыбкими пятнами. Казалось, сам лес, возвеличенный мастерством древних ваятелей, стал чертогом для правления.

В центре, отбрасывая смутные зелёные отсветы, стоял стол — вырезанный из единой глыбы малахита. Его поверхность, отполированная до зеркального блеска, была покрыта тончайшей резьбой: бегущие среди камня стилизованные волны, ветви и звёзды — карта мира и памяти Эрин Линд. За ним, на простых, но изящных креслах из тёмного дерева, сидели трое.

Напротив дверей — Королева Эрин Линд, Келебриан. Её серебристые, как лунный свет на воде, волосы были убраны назад, открывая лицо, на котором сейчас лежала печать безмолвного горя. На челе её сияла диадема, в центре которой горел камень, похожий на слезу — бледно-голубой аквамарин. Справа от неё — Король Торондуил из Гонд-Кхарн. Его медные волосы были стянуты в строгий узел, а смуглое, суровое лицо с жёсткой линией рта обрамляла диадема из красного золота, инкрустированная тёмным гранатом. Он казался изваянием из той же породы, что и его пустынные скалы. Слева — Король Орофер из Эред-Нимрайс. Он был неподвижнее всех, и его иссиня-чёрные волосы и бледное лицо казались частью теней зала. Его диадема из чёрного серебра была лишена камней, лишь тонкий узор напоминал очертания горных пиков.

Перед каждым на столе стоял кубок из цельного, идеально прозрачного горного хрусталя, наполненный лишь водой, чистой, как утренняя роса. Никто к ним не прикасался.

Слово, как хозяйке и той, чья земля и чья кровь пролились, взяла Келебриан. Голос её был мелодичен, но в нём не было теперь привычной певучести. Он звучал ровно, чётко, отчеканивая каждое слово, как резец по камню.

— Они высадили три сотни человек. Триста солдат, наёмников и охотников. Всё было предусмотрено заранее. Они подошли к поселению Хирилондэ ночью, с двух сторон. Бесшумно убили дозорных. Основной удар пришёлся на спящих. Все тела наших павших забрали. Отступали по плану, с заранее подготовленной засадой в каменном ущелье, где использовали зажигательные смеси и взрывные устройства, чтобы отсечь и уничтожить авангард нашей погони. Потери с нашей стороны — около двух сотен убитых и пленённых. Они знали, куда идут и что будут делать. Это была не стычка. Это была тщательно подготовленная военная операция. И с ними были проводники — папуасы с северных островов. Именно они провели этот отряд через наши леса по тропам, которые, как мы думали, являются тайной.

Она сделала едва заметную паузу, её пальцы слегка сжали край стола.

— Тревогу подали лишь когда увидели пламя, освещающее небо. Силы для возмездия собрались быстро, их было достаточно, чтобы уничтожить захватчиков. Возглавил погоню… — голос Королевы дрогнул лишь на миг, — мой сын Элронд. На момент, когда каннибалы отплывали к своим кораблям, он был жив, — продолжила королева, снова обретая ледяное самообладание, — это видели. Враги потеряли чуть более двух дюжин своих. И двое… этих людоедов… попали живыми к нам в руки. Их удалось спасти от действия яда наших стрел и допросить.

Орофер из Эред-Нимрайс впервые пошевелился. Его тёмно-синие глаза, казалось, видели то, о чём рассказывала Келебриан.

— И что извлекли из их мозгов, Королева Песни?

— Название. «Ост-Индская компания». Знамя, под которым собрался этот сброд. Голландцы. Другие европейцы — англичане, возможно, иберийцы. Наёмники из земель Азии. И проводники с южных островов. Секрет их успеха — большое число воинов и скрытность, а также грамотно организованная засада. Они использовали огонь, ружья, что пробивают наши доспехи, и пушки, что разносят в щепки деревья.

— Думаю, это не просто набег, — заключил Торондуил. — Это пробный камень. Успех породит новые экспедиции. Эти твари, вкусив нашей плоти, сойдут с ума от жадности и не остановятся. Они будут приходить снова и снова, каждый раз в большем числе и с большим количеством кораблей, пока не сожрут нас всех.

— Ответ должен быть таким, чтобы отбить охоту навсегда, — сказал Орофер.

— Начать следует с корня, который дал саму возможность напасть скрытно, — жёстко отчеканил Король Камня. — Папуасы. Те кланы, что участвовали или могли участвовать, должны быть выкорчеваны. Чтобы даже тени мысли стать проводниками для этих людоедов не осталось в их головах. Пусть страх перед нами станет глубже, чем жажда их жалкого золота или что там они им дали.

Келебриан кивнула, но в её глазах была горечь.

— Воины для такого удара у нас есть. Воля — тоже. Но этого мало. Болезнь приходит с моря. Значит, нам нужен собственный меч, способный достать их там, где они чувствуют себя в безопасности.

В зале повисло молчание. Его нарушил Торондуил, и в его голосе впервые прозвучала старая, давняя тоска.

— Я помню, — произнёс он, глядя в зелёную глубину малахитового стола, как будто видел в ней иное отражение, — как прекрасен был на рассвете «Алтаэриль», наш последний деревянный лебедь. Его корпус из белой древесины, паруса, сотканные из света и тумана… Он покоился на песке в бухте Кирдлон, словно уснувшая птица. Это было давно.

— Очень давно, — тихо подтвердил Орофер. — Истлел его остов. Рассыпался в прах. Ушли те, кто знал, как сладить с ветром и волной. У нас есть знания и чертежи в архивах Башни Звёзд. Мы можем сделать корабли. Но древесине нужно время, чтобы высохнуть и обрести прочность. Плотникам и морякам — чтобы обрести умение. Но у нас нет времени ждать. С каждым восходом солнца шансы вернуть пленных, и среди них наследника Эрин Линд, тают.

В этот миг одна из высоких дверей из резного дерева и перламутра беззвучно приоткрылась. В проёме показался эльф из королевской дружины королевы в парадных доспехах. Он склонил голову в почтительном молчании, ожидая разрешения.

Келебриан подняла голову, увидела помощника в дверях и кивнула, давая ему понять, что можно говорить.

— Докладывай, Галад.

— Ваше Величество, прибыл тот, кого вы ждали.

Торондуил и Орофер недоумённо переглянулись. Всех, кого могла ждать королева уже здесь. В Австралии, было только три королевства, а это был совет королей.

Келебриан кивнула.

— Сама судьба привела его в этот миг. Веди.

Дружинник склонился и исчез. Потом дверь отворилась вновь.

В зал вошла фигура. На ней была эльфийская одежда. Плащ из тончайшей серой ткани, сотканной в лесах Эрин Линд, свободно ниспадал с плеч. Покрой рубахи и штанов, хотя и простой, тоже были обычными эльфийскими. Шаг был бесшумным, осанка — прямой. Но что-то было не так. Слишком тяжела поступь для эльфийской грации. И когда фигура вышла из тени колонны в луч света, падающий из просвета в своде, обман рассыпался.

Это был не эльф.

Черты под капюшоном плаща были иными — грубее, угловатее. Сам плащ висел на нём неестественно, словно вещь с чужого плеча. А под ним угадывался не эльф — жёсткие скулы, седая бородка и усталый, но неотрывный взгляд, привыкший вглядываться то в строки древних манускриптов, то сквозь окуляр астролябии, выверяя широту незнакомой земли. Он не был похож и на охотника за эльфами — ни грязи, ни крови, ни дикой злобы. Он выглядел как учёный, забредший не в ту дверь.

Человек остановился на почтительном расстоянии от малахитового стола, откинул капюшон и совершил поклон согласно эльфийскому, когда приветствуют могущественных властителей. Его поклон был глубже, медленнее, с оттенком чужого церемониала.

— Ваши Величества, — голос его был тих. — Я отправился в путь, как только получил ваше послание и новости о трагедии, — его эльфийский был безупречен по грамматике, слова правильные, но звучали выучёно, без лёгкости говорящего на нём с детства.

— Легат. Вы быстры, — сказала она. Затем повернула голову к двум королям. — Торондуил из Гонд-Кхарн. Орофер из Эред-Нимрайс. Представляю вам Маттео Риччи, преподобного отца из Общества Иисуса, легата Папы Римского и учёного. Он живёт среди нас уже почти год.

— Человек? — с ноткой удивления констатировал Торондуил. — Сестра, я думал, я уже не познаю свежесть удивления, но тебе это удалось.

— А кого ты ожидал? Орка или гоблина? Но ты сам многое сделал, чтобы это стало невозможным. Моих подданных едят, и мне нужны союзники, чтобы их защитить, — ответила королева.

— Да, признаю, мы тогда погорячились, но наша раса была молода и искала себе дом. Но человек, это сейчас неосмотрительно, — оправдался Торондуил.

— Господин Легат, — сказала Келебриан. — Благодарю вас, что откликнулись на мой зов и прибыли, несмотря на нелёгкий путь.

Человек — Маттео Риччи — выпрямился.

— Когда до меня дошли вести об ужасном происшествии и о пленении принца, я счёл долгом не медлить, — сказал он. Его взгляд скользнул по лицам трёх монархов, пытаясь понять их эмоции, скрытые за масками достоинства. — Глубоко соболезную вашей утрате и разделяю ваше горе.

— Надеюсь, путь не был слишком утомителен для вас, — продолжила Келебриан, и в её тоне появились формальные, почти механические ноты светской беседы, столь чужеродные в этой ситуации. — Ваше самочувствие?

Риччи позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку.

— Благодарю за заботу, Ваше Величество. Снадобья ваших лекарей — поистине чудо. После них я чувствую себя так, будто два десятка лет просто испарились с моих плеч. Ваше искусство превосходит всё, с чем я сталкивался, от искусства врачей Рима и до лучших лекарей Пекина.

Он сделал паузу, давая понять, что светские любезности окончены.

— Чудовищность этого набега не имеет оправдания. Я, как друг вашего народа и как представитель Святого Престола, заявляю об этом со всей определённостью. Его Святейшество Папа Павел Пятый готовит энциклику, в которой признает народы Австралии разумными существами, созданными по образу и подобию Божьему. А тех, кто поедает вашу плоть и пьёт вашу кровь, будут клеймить не только как людоедов, но и как еретиков, отрёкшихся от самой сути человечности.

Его слова повисли в воздухе. Обещание было громким, но эльфы молчали, ожидая «но». Оно не заставило себя ждать.

— Однако, — продолжил Риччи, чуть склонив голову, — ситуация в Европе… сложна. Там подняли голову силы раскола, мятежа против единой Церкви. Те, кого мы называем протестантами, или, как их часто величали мои братья, «еретиками-северянами» или «лжеучителями», обрели силу и дерзость. Восставшие провинции Нидерландов, эти… голландцы, — он произнёс слово с лёгким оттенком презрения, — ведомые жаждой наживы, не признают ни духовного авторитета Папы, ни светской власти законного короля Филиппа. Они — орудие дьявола и алчности.

Он обвёл взглядом стол.

— Мы хотели бы возобновить контакты, прерванные тысячу лет назад. Объединить усилия перед лицом общего врага. И такое единство стало бы несравненно прочнее, если бы благородные правители Австралии заявили о признании духовного первенства Святой Римской Церкви и её главы. Это открыло бы двери для самой широкой помощи.

Король Камня, Торондуил, ответил первым. Его голос был вежлив, но холоден.

— Господин легат, мы уже беседовали на подобные темы… в иные эпохи. С посланцами кесаря Юстиниана, если память мне не изменяет. Наши интересы совпадали мало, а пути расходились слишком быстро. Разность… тканей наших цивилизаций и рас создаёт больше вопросов, чем точек соприкосновения.

— Времена изменились, — мягко, но настойчиво парировал Риччи. — Теперь точек соприкосновения, увы, становится всё больше. И прежде всего — это общий враг. Мы можем помочь друг другу. Обмениваться не только словами, но и знаниями и даже оружием. Эти корабли, что приходят за вашей кровью, — они приходят из нашего мира. Их команды плюют на авторитет Папы и короля Филиппа. Их капитаны служат не вере, а лишь кошельку. Это враг и ваш, и наш.

Он сложил руки перед собой на столе, и его взгляд обвёл всех троих.

— Мы можем помочь вам не только словами. Общество Иисуса — это не просто монахи. Это лучшие умы Европы: математики, астрономы, инженеры, картографы.

Легат сделал паузу, давая словам осесть.

— Я говорю о практическом союзе. Вы даёте нам возможность жить среди вас, учить, учиться, возводить школы и обсерватории. А мы становимся вашим окном в тот мир, который породил этих варваров. Мы станем вашими переводчиками не только языка, но и технологий, политики, намерений. Мы станем мостом. Потому что пока вы видите в людях лишь чудовищ с мушкетами, вы обречены на оборону. А чтобы нанести удар, который они запомнят, нужно смотреть их же глазами и думать их же категориями. Мы можем научить вас этому.

Дипломатический танец продолжался. Эльфы вежливо уклонялись от прямого признания чуждой духовной власти, считая, что уже дали очень много, позволяя иезуитам жить в Австралии, общаться с подданными, учить и учиться. Это была тонкая игра, которую они могли вести столетиями.

— Я имел честь много и плодотворно беседовать с принцем Элрондом, — сменил тактику Риччи, и в его голосе прозвучала искренняя теплота. — Ум его светел и пытлив. Я многое у него узнал о нашем общем мире. И, смею надеяться, кое-что дал полезное ему — наши знания математики, астрономии, искусств, язык человеческой науки латынь — уверен, оказалось ему небезынтересным.

Он снова сделал паузу, переводя взгляд на Келебриан.

— В связи с великим горем, обрушившимся на ваш дом… возможно, я мог бы быть полезен иным образом, не только словами соболезнования?

Келебриан встретила его взгляд. В её глазах что-то дрогнуло.

— Принца грузили на их корабль живым, — сказала она прямо, отбросив намёки. — Ещё есть шанс его отбить. Но для этого нужен корабль. Корабль, который сможет догнать этих людоедов в их стихии. А у нас его… пока нет.

Маттео Риччи медленно кивнул, как будто ожидал именно этого.

— Это… сложная задача. Но не невозможная. Орден обладает связями. Святой Престол обладает авторитетом. А король Филипп Третий Испанский, — он произнёс титул с подчёркнутой чёткостью, — обладает большим флотом. И у него есть все причины желать поражения этим голландским мятежникам и пиратам, оскверняющим имя христианина. Я не могу обещать чуда. Но я могу обещать, что употреблю всё своё влияние, все доступные средства, чтобы помочь вызволить принца из лап этих… врагов не только ваших, но и наших.

Он сделал небольшую паузу, словно взвешивая, что можно сказать дальше.

— К слову о средствах. Чтобы связаться с испанскими властями, нужен посланец. У меня здесь, на северном побережье, есть небольшое судно, на котором я и прибыл. Оно не потянет против голландских кораблей, но для быстрого перехода на Филиппины, в Манилу, где есть испанские и португальские военные корабли, оно вполне пригодно. Там я смогу изложить ситуацию лично и попросить о помощи. Это самый быстрый путь.

— Объединение усилий в этом деле, — заключил он, — могло бы стать тем самым прочным фундаментом для будущего диалога, о котором я говорю.

В зале снова воцарилась тишина. Теперь в ней витало не только горе и ярость, но и трезвый, холодный расчёт, и хрупкая, опасная надежда. Надежда, купленная ценой возможного союза с другими людьми, чьи мотивы и цели были столь же непостижимы для эльфов, как и мотивы тех, кто пришёл за мясом и кровью их близких. Игра только начиналась. А в трюме корабля, уходящего на север, наследник Эрин Линд, принц Элрондом, слушал скрип дерева и думал о звёздах, которых не видел.

## Глава 3: Мясо, за которое платят золотом

Погода нам благоприятствовала: ветер держался попутный, ровный и терпеливый, словно сам океан решил вывести нас из этих вод без лишних испытаний, море было спокойно, без резких волн и подводных капризов. Корабль шёл послушно, не зарываясь носом в волну, не скрипя мачтами, будто и ему самому было отрадно покинуть проклятые берега. Это спокойствие казалось почти неправдоподобным после всего пережитого на суше — после лесов, где каждый куст представлялся засадой, где тень между стволами могла скрывать стрелка-эльфа. После того безумного бегства к шлюпкам под свист их стрел, когда человек перестаёт быть солдатом и становится лишь существом, спасающим собственную жизнь, не думая ни о славе, ни о деньгах, ни о завтрашнем дне.

Когда берег Австралии остался за кормой и тёмная полоса суши начала таять в утреннем мареве, растворяясь в бледном свете рассвета, я впервые за многие дни позволил себе выдохнуть по-настоящему, глубоко, так, будто вместе с воздухом из груди выходит напряжение, копившееся неделями. Там, на берегу, всё казалось враждебным и чужим; здесь же, на воде, каждая верёвка, каждый скрип дерева, каждый порыв ветра подчинялись знакомым законам.

Мы легли на северо-запад, к тем водам, где уже уверенно хозяйничала Компания. Я стоял у борта и смотрел, как океан вновь становится привычным, почти мирным, словно нарочно стирая за нашими спинами память о той земле, где нас ещё вчера хотели перебить до последнего. Даже крики чаек, кружащих над кормой, казались обыденными, не таящими угрозы.

Паруса надувались равномерно, без рывков, снасти не скрипели надсадно, корпус шёл мягко, послушно отзываясь на руль. В такие минуты корабль перестаёт быть просто досками, железом и канатами: он становится убежищем, последним надёжным островком порядка среди хаоса мира, в котором я — и судья, и военачальник в одном лице, где моя воля, подкреплённая дисциплиной и страхом Божьим, подменяет собой законы земли, оставшейся далеко за кормой.

Команда быстро вернулась к обычному распорядку. Одни латали паруса, другие драили палубу, третьи перебирали снасти и бочки, приводя всё в порядок после спешной погрузки. В трюмах, рядом с обычными товарами и припасами, лежала наша добыча — то, ради чего затевался весь этот рискованный рейд. Как только мы выгрузились на корабли, я приказал немедленно заняться обработкой трофеев: море не прощает промедления, а товар, если его не привести в надлежащий вид, теряет цену быстрее, чем вы думаете.

Всё добытое мясо эльфов мы засолили и уложили в бочки, как солят свинину или говядину перед дальним переходом. Работали быстро, без лишних разговоров, по-матросски грубо, но аккуратно: каждый кусок имел свою, очень большую цену. Кроме того, я распорядился провести небольшой опыт — любопытство врача и моя собственная расчётливость совпали в этом вопросе. Несколько кусков мяса мы законсервировали иными способами: часть залили жиром, часть — уксусом. По прибытии врачи проверят на пациентах, какой из методов лучше сохраняет целебные свойства.

Предварительно с тел содрали кожу и сбрили волосы. В моду входили перчатки из эльфийской кожи — считалось, что они благотворно влияют на руки, укрепляют суставы, снимают ломоту и возвращают подвижность пальцам, истёртым пером и шпагой. Волосы же шли на парики: ходили слухи, что сам французский король щеголяет в таком, стоившем целое состояние, и если хотя бы половина этих слухов была правдой, то мы везли на борту богатство, способное обеспечить каждому из нас спокойную старость.

Все три судна держались уверенно. Капитаны других кораблей докладывали мне о состоянии команды и груза. Потери были — без них не обходится ни один рейд подобного рода, — но они не шли ни в какое сравнение с тем, что могло бы случиться, если бы эльфы настигли нас в узких проходах к берегу. Мы смогли уйти, и это было главное.

Не сказать, чтобы я был в восторге от этой своей службы, однако с точки зрения веры не делал ничего предосудительного. Когда мне предложили возглавить охотничью экспедицию на эльфов и передали под моё командование три корабля, я понимал: это шанс стать обеспеченным человеком. Ключевым было то, что меня заверили — эльфы не люди и бессмертной души не имеют. Их приравнивали к редкому зверю, к опасной, но полезной твари, и на этой основе строилось всё наше предприятие.

Хотя, признаюсь, когда мне показали первого длинноухого, я крепко задумался, не отказаться ли. Меня отвели к одному доктору, торговавшему эльфийским мясом; когда я увидел того несчастного, у него уже вместо ног и левой руки были культяпки — всё остальное отрезали. Сами понимаете: мясо живого эльфа стоит бешеных денег, сразу его не распродашь, потому и реализуют частями, поддерживая товар в «свежем» виде. Он лежал в ящике и смотрел в потолок равнодушным, выжженным взглядом, словно уже давно покинул этот мир, хотя тело его ещё дышало. Сходство с человеком сильно смущало, но отличий всё же хватало: форма ушей, странная пропорция черепа, необычные глаза. Я убедил себя, что не совершаю ничего предосудительного: зато множество добрых христиан будут избавлены от недугов, а я выполню дело, за которое щедро заплатят.

У меня есть простое правило, как поступать: я представляю, одобрила бы моё решение матушка. Она была человеком по-своему примечательным — немногословная, спокойная, строгая. Мы боялись её больше, чем отца, от которого не раз получали по шее. Но когда с нами случались наши детские несчастья, шли мы именно к ней, и для каждого она находила слова утешения. Она ни разу не подняла руку ни на кого из детей, но если что-то сказала — лучше было исполнить немедленно: воля у неё была железная.

Не знаю, любил ли её отец, но уважал безмерно. Смотрелись они забавно: она — небольшого роста и стройная, он — могучий, широкоплечий, с зычным голосом. Все важные вопросы папа непременно обсуждал с ней. Он был у нас рубака и опытный воин: когда к нашему городу подошли испанцы, то собственноручно отправил нескольких из них на тот свет. Жили мы небогато, хоть и были знатного рода. Наше имение конфисковали как еретиков и противников испанского короля. Приходилось крутиться. Матушка считала каждый гульден — именно благодаря ей мы всегда были сыты и ходили пусть не в богатой, но опрятной одежде. Я часто думал: если бы она стояла сейчас рядом со мной, глядя на бескрайний океан и бочки в трюме, что бы сказала? Осудила бы? Или лишь кивнула и велела не забывать, ради чего всё это делается?

На палубе несколько моряков отдыхали после работы с парусами. Устроившись на бухтах канатов, они предавались мечтам о том, что сделают с той прорвой денег, которую Компания отвалит после столь удачного рейса. Кто-то хотел стать фермером, купив участок земли; кто-то — открыть кабак, жениться и завести детишек. Разговор, как водится, перешёл на женщин. Один начал в красках расписывать, как пройдётся по всем публичным домам ближайшего порта. Теперь-то всякой заразы опасаться не нужно: можно оттянуться на славу, без риска потом пичкать себя ртутью и прочей гадостью, которая запросто прикончит тебя раньше, чем сифилис.

— Эх, бабу охота. Герр капитан, может, развлечёмся с эльфийками? Пусть порадуются мужскому херу, прежде чем их на снадобья изведут? — окликнул меня весёлым голосом один из матросов.

— Ганс, ты вроде хороший и набожный христианин, храбрый воин, а тут при всех собрался скотоложством заняться? — ответил я с улыбкой. — Боюсь, за такое парой молитв не отделаешься. Может, ещё и овцу предложишь трахнуть?

Все кругом повалились со смеху. Ганс замотал головой и принялся уверять, что это шутка, что всерьёз он ничего такого не думал. Теперь ему повезёт, если за ним не закрепится прозвище «овце…б».

Ладно. В отличие от остальной команды у меня забот меньше не стало. Захватить эльфов и заготовить их мясо — полдела; теперь всё это нужно довезти до представительства Компании и отчитаться о хорошо проделанной работе. Если она и впрямь будет хорошо проделана. Мы шли к портам, где правили не короли, а счетоводы, и каждый фунт груза, каждая бочка, каждый живой пленник имел своё место в бухгалтерских книгах.

Рабская доля тяжела, но на корабле всё меняется с ног на голову. Матрос постоянно занят: то драит палубу, то управляется с парусами. А раб — это имущество, а в случае с эльфами — имущество чрезвычайно дорогое, за которым нужен хозяйский присмотр. Если в пути перемрёт половина команды — на то воля Божья, а вот каждый умерший эльф — прямой убыток Компании, да и мой тоже. Поэтому содержание и питание я организовал по высшему разряду.

Когда мы уходили от погони, в наших мешках и коробах была не только эльфийское мясо, но и их еда. Я уже говорил: на авось не надеюсь и всё продумываю заранее. Вместо всякого барахла, среди которого, между прочим, попадались вещи редкой красоты и немалой цены, я приказал собирать всю пищу, что найдут, включая ту, что готовилась на костре. Мы обнаружили большой запас каких-то орехов, плодов и сушёного мяса. На корабле для начала испытали всё на попугае — мало ли что: вдруг это заготовки для яда или крашения тканей. Он слопал всё с охотой и потребовал ещё. Через сутки с ним было всё в порядке, и мы начали давать эту еду эльфам.

К их содержанию я подошёл со всей тщательностью. Каждый сидел в отдельной полностью металлической клетке с двумя замками; ключи были только у меня и у моего помощника. Они были просторные и позволяли вставать в полный рост. Ежедневно эльфов выводили прогуляться на палубу, разумеется, предварительно надев кандалы: мало ли, вдруг кто-нибудь решит закончить свой путь в пучине или попытается улететь. Мало ли на что эти нелюди способны.

За самочувствием каждого длинноухого наблюдал врач. На моём корабле это был мой университетский знакомый, который, в отличие от меня, обучение окончил. Пришлось предложить ему солидную оплату — дела у него и без того шли прекрасно. Впрочем, не последнюю роль сыграло и научное любопытство: теперь он писал труд о физиологии эльфов. К своей работе доктор подходил тщательно. Каждое утро спускался к пленникам и осматривал их. Не знаю, правда, что он мог бы сделать, если бы они заболели, но мы надеялись, что лекарства для человека подействуют и на эльфа. Раненым он помогал, меняя повязки; надо отметить, заживали у них раны удивительно быстро — как на собаке. Вот уж точно нелюди. Он также ставил опыты, давая эльфам человеческую пищу. Солёное и копчёное мясо вызывало у них отвращение: они отказывались его есть, их буквально выворачивало. Потому мы кормили их свежей бараниной и свининой. Животных мы взяли в путь, чтобы разнообразить стол команды, но в первую очередь — для эльфов.

Что до целебных свойств эльфийской крови — всё подтвердилось. Как уверил меня доктор, после набега здоровье команды заметно улучшилось. Даже у меня дурная болезнь, подхваченная по глупости в одном из портов, уже сошла на нет.

Я решил, что хватит пялиться на море, и спустился в трюм проведать, как чувствует себя наша добыча. Мы старались держать их поодиночке, чтобы сломить волю. Прежде всего заглянул к эльфийке, которой взбрело в голову разбить себе лоб о железные прутья. Пришлось вбить ей в голову, что вести себя следует прилично и дать хорошим людям заработать. Передадут тебя покупателям — тогда хоть весь череп разнеси в крошку; а сейчас имей уважение к тем, кто о тебе заботится. Ей хорошенько всыпали — ничего такого, кожа не пострадала — и надели кандалы, чтобы впредь не занималась членовредительством.

Первый сюрприз ждал меня, когда после яркого солнца палубы я разглядел, чем она занята. Эльфийка кормила крысу. Обычно женщины недолюбливают этих грызунов, да и я не жалую, но картина была неожиданно умильной: её худенькая рука с массивным металлическим браслетом и цепью поглаживала серую шерсть зверька; на губах играла печальная улыбка. Это было не только трогательно, но и полезно: надеюсь, этой язычнице — или как их там правильно называть — это поможет оставить мысли о самоубийстве. В любом случае нужно сообщить доктору: пусть занесёт в свой трактат.

Далее я пошёл к тому самому эльфу, что неотрывно на меня глядел, когда мы отплыли от берега. В нём чувствовалось нечто особенное. Аристократ аристократа всегда узнает. Маменька много сил потратила, чтобы из меня, лентяя и шалопая, вышло нечто приличное, достойное звания дворянина: она строго следила за моими манерами, отец не скупился на учителей. Я поступил в университет, но вместо карьеры юриста пришлось уносить ноги из-за дурацкого поединка, когда насадил на шпагу одного наглого борова. Учёба мне нравилась — особенно латынь, да и юридическая крючкотворство давалось легко. Судебное разбирательство напоминало мне шахматную партию: нужно просчитывать свои ходы и ходы противника на несколько шагов вперёд. Это пригодилось и на военной стезе. Я не полагался на авось, всё рассчитывал заранее, старался предусмотреть каждую мелочь. Да, я был дотошен, и служба под моим началом была нелёгкой для лентяев, зато приносила плоды. Там, где другие гибли и терпели крах, я выходил из самых отчаянных положений. Моя репутация росла; серьёзные люди обратили на меня внимание. Потому-то мне, по существу ещё молокососу, Компания и доверила три корабля, одобрив все мои предложения.

Я собрал всю возможную информацию о прежних экспедициях за эльфами — анализировал и удачные, и провальные. Времена, когда можно было просто подъехать и схватить пару этих демонов, давно прошли. Они перенесли свои поселения вглубь суши на десять–двадцать миль, и после этого каждый поход стоил большой крови. В лесах эльфы были у себя дома: их способность затаиваться и скрытно передвигаться делала из них скорее злых духов, чем существ из плоти и крови, какие были нам нужны.

Большой удачей стало знакомство с человеком, который некоторое время провёл у папуасов и сумел с ними подружиться. Благодаря ему мы нашли среди них тех, кто участвовал в вылазках в Австралию и был готов показать дорогу к поселению эльфов в местности, куда прежде охотники не добирались. Это и стало секретом нашего успеха. Подойдя к побережью, мы не стремились сразу высаживаться и держались за линией горизонта. Дождавшись безлунной ночи, первыми высадили папуаса и двух японцев — мастеров шпионажа и диверсий. Они всё разведали, что позволило разработать план, сработавший как часы… почти как часы. Такой прыти от эльфов мы, конечно, не ожидали: они мгновенно собрали отряд, многократно превосходивший наш, и бросились в погоню. Если бы не моя ловушка, мы приняли бы мученическую смерть, а ваш покорный слуга, недоучившийся юрист, закончил бы дни в виде черепа на эльфийском частоколе — или что там они делают с телами врагов, предварительно подвергнув их адским мукам.

Когда я вошёл, эльф в своей клетке сидел с царственной осанкой и не спеша перебирал длинные волосы, приводя их в порядок. В нём чувствовалась порода: не просто несгибаемая воля храброго воина, а утончённость того, кто привык повелевать. Да, остальные эльфы — и самцы, и самки — тоже держались безупречно, с холодной отстранённостью, но разница с этим была разительной. Издали его можно было принять за человека; лишь вблизи бросались в глаза уши и не совсем обычная форма черепа. Он заметил мой приход, но не подал виду, продолжая приводить себя в порядок. Признаюсь, я даже залюбовался: по-своему этот демон был прекрасен, его движения — плавны и точны, без единого лишнего жеста. Он напоминал моего учителя фехтования.

Потом он медленно повернул голову, посмотрел мне в глаза и произнёс:

— Ты меня съешь?

Эти слова, сказанные этим получеловеком, полудемоном — а может, и животным, — застали меня врасплох, тем более что были произнесены на чистейшей, правильной латыни, а уж поверьте, в латыни я знаю толк. От неожиданности я сделал шаг назад, споткнулся о ящик и едва не упал, нелепо размахивая руками.

## Глава 4: Цена победы

Я — Аэрандир.

Эльф, воин, военачальник королевы Келебриан и один из тех, кто ещё помнит изначальный мир, мир без человека.

Когда первые люди пришли на эту землю, они думали, что попали в рай. Тогда ещё существовал сухопутный перешеек между тем, что ныне зовётся Новой Гвинеей и Австралией, — континент Сахул. Однажды по этому перешейку пришли люди — небольшими группами, усталые, худые, но жадные до жизни.

Они возблагодарили духов предков, как умели, и решили, что получили землю, где можно брать всё и сразу. И впрямь, зверя здесь было столько, сколько им и не снилось. Огромные стада дипротодонов — медлительных, похожих на исполинских вомбатов, лениво бродили по равнинам. В чаще тяжело ступали зигоматуры, в реках плескались гигантские черепахи размером с лодку, а над равнинами, как живые башни, поднимались гениорнисы — нелетающие птицы выше двух человеческих ростов, с мощными ногами и клювами, способными ломать кости.

Люди быстро поняли простую вещь: здесь можно не охотиться, а просто убивать. Поджёг степь — и иди собирай поджаренные туши. Для них это было чудом: пища, не требующая труда. Они ещё не знали, что любое чудо имеет цену.

Но праздник закончился, толком не начавшись. Их ждал неприятный сюрприз.

Мы — эльфы.

Несколько счастливчиков, которым мы позволили уйти, потом до конца своей короткой и никчёмной жизни рассказывали, дрожа у костров, о демонах, полуптицах-полулюдях, что появлялись из дыма и били стрелами, не знающими промахов. Они не умели подобрать слов, потому что не понимали нас. Да и как понять тех, кто не пришёл брать, а пришёл хранить?

Тогда люди ещё были тупы. Простите за прямоту — это не оскорбление, а факт. Они не знали, что животное может быть не только мясом, но и союзником. Не понимали, что страус, гениорнис или даже приручённый сумчатый хищник могут быть транспортом и даже оружием. Они видели только добычу.

Потом океан поднялся, и нас разделило море. Человеческие стоянки по эту сторону исчезли — кто погиб, кто ушёл обратно на северные острова. Австралия осталась нашим домом, закрытым от остального мира водой.

Шли тысячелетия. Пока биосферу других континентов корёжило от нового суперхищника — человека, здесь всё оставалось почти прежним. Мы были настоящими царями природы, не теми, что дерут последнее с подданных вместе со шкурой, а теми, что знают меру. Мы встроились в её сложный механизм и лишь слегка направляли его, не ломая.

Это нелегко, даже с нашими магическими технологиями. Многие думают, что главный секрет эльфов — в чарах. Нет. Магия — всего лишь инструмент. Настоящий секрет — в контроле желаний и в планировании. Мы мыслим тысячелетиями. Будь сдержан. Не бери больше необходимого. Помоги природе — и она ответит тебе сторицей.

Наше число оставалось почти неизменным десятки тысяч лет. Оно колебалось лишь вместе с климатом: когда приходили засухи, мы уходили в тень лесов и берегов; когда приходили влажные эпохи, позволяли себе немного большего. Мы не выжигали равнины, а создавали мозаики: небольшие, контролируемые палы, чтобы трава обновлялась и стада не вымирали от старости и болезней. Мы знали, где можно брать яйца гениорниса, а где нельзя, потому что это приведёт к обрушению всей популяции. Мы охотились не на самых сильных и не на самых слабых, а на тех, кто нарушал баланс: больных, агрессивных самцов, избыток в стаде.

Иногда, забыв о преподанном кровавом уроке, с северных островов приплывали новые дикари. Пытались на нас охотиться, нападая исподтишка. Именно они первыми узнали о целебных свойствах нашей плоти для людей. Не буду лгать: это было больно, они, но они не стали проблемой. Мало кто из них возвращался домой, и вред был минимальным.

Это было золотое время. Тихое. Чистое. Даже хищники уважали нас. Тилаколевы — сумчатые львы, самые опасные сухопутные охотники этого континента, но рядом с нашими поселениями держались иначе. Мы выращивали их как боевых зверей, но никогда не лишали их свободы. Хищник должен оставаться хищником.

Теперь всё изменилось.

К нашим берегам потянулись корабли со всего света: европейцы с их пушками и железом, арабы, китайцы, малайцы, индусы, японцы. Все пробовали счастье. Одних море забирало, других — мы, но это лишь подогревало их охоту. Чем выше становилась цена нашей плоти, тем смелее они рисковали.

Растёт и их военное искусство. Наши луки, не знающие промаха, больше не могут на равных тягаться с пушками и ружьями. Пришло время перемен. Чтобы выжить, нам нужно измениться самим и изменить нашу землю, чтобы она дала нам силы и ресурсы уничтожить врага.

Жаль, что меня или моей сестры не было в ту ночь рядом с принцем Элрондом. Мы не позволили бы ему попасть в западню. Он хорош — храбрый, умный, но горячий. Слишком горячий. Хотя после того, что сделали эти каннибалы, у любого пропадёт осторожность. Кроме, конечно, меня, Аэрандира, и моей сестры Линдис. Мы по праву лучшие воины этой земли. Не потому, что сильнее всех, а потому, что умеем думать и не спешить.

Я как раз вспоминал всё это, когда услышал в степи знакомый ритм. Удары. Глухие, тяжёлые, но удивительно быстрые для такой массы.

— Дипротодон, — сказал я себе и усмехнулся. — Большой и глупый.

И точно: впереди, ломая кустарник, нёсся этот живой холм из шерсти и плоти. За ним, будто тень ветра, мчалась Линдис на своём гениорнисе. Огромная птица двигалась почти бесшумно для своего размера, её ноги работали как поршни, а перья прижимались к телу.

— Так, а вот и она, — пробормотал я. — Легка на помине.

Линдис ценила загонную охоту не за кровь, а за красоту исполнения. Загнать зверя так, чтобы он сам привёл себя в ловушку, — это высшее искусство. Я выжидал, пока они приблизятся.

— Ближе, ближе, сестрёнка… — шептал я, чувствуя, как напрягается мой страус. Мой не был гениорнисом — обычный боевой эму, меньше, но куда манёвреннее.

Я выскочил из кустов наперерез. Дипротодон увидел меня и инстинктивно свернул влево, к большому дереву. Именно туда, куда мы и хотели.

— Есть, — сказал я. — Ловушка захлопнулась.

Сверху сорвалась тень. Тилаколев. Мощное тело, хвост как канат, когти — крючья, созданные для убийства. Он рухнул на спину гиганта, вцепился в шею. Воздух взорвался рёвом и хрустом. Во все стороны полетели брызги крови.

Я тоже внёс свой вклад: вонзил копьё под лопатку дипротодона, туда, где сердце. Удар был чистым. Дело сделано.

Линдис подъехала, легко спрыгнула с птицы и посмотрела на ещё бьющегося в конвульсиях зверя. Тилаколев отпустил жертву и подошёл к ней, трепля окровавленную голову, словно кот, требующий ласки.

— Молодец, — сказала она ему. — Чисто сработал.

Я усмехнулся:

— Сегодня ему полагается столько мяса, сколько сможет съесть. Только не объешься, герой.

Мы стояли над поверженным гигантом. Пар поднимался от его тела в прохладном воздухе. Запах крови смешивался с запахом травы.

— Вьючных гениорнисов хватит? — спросила Линдис.

— Хватит. Два возьмут основную тушу, третий — шкуры и кости.

Мы уже собирались за дело, когда я почувствовал это — зов. Глубинный, знакомый до боли. Зов королевы.

Я посмотрел на Линдис. По её глазам понял: её призывали тоже.

— Ну что же, — сказал я спокойно. — Значит, время пришло.

Я знал, что грядут перемены, и был готов. Наши воинские умения нужны для защиты родины, и без работы мы не останемся. Всё необходимое давно собрано для дальнего пути: походная одежда, оружие и доспехи приведены в порядок. Заветная шкатулка с магическими эликсирами от самых могучих наших магов уже лежит в сумке. Линдис тоже была готова.

Мы ещё немного постояли у туши.

— Доведёшь дело до конца? — спросила она.

— Конечно. Мясо не должно пропасть.

— Тогда я приведу птиц.

— Иди.

Она ушла, а я остался с тилаколевом. Он смотрел на меня жёлтыми глазами — не как на хозяина, а как на партнёра. Я похлопал его по холке.

— Времена меняются, старый друг, — сказал я. — Скоро нам всем придётся много охотиться и не на зверей.

Я не знаю, чем закончится эта война. Но знаю одно: мы не отдадим эту землю без боя. Если люди снова попытаются превратить её в костёр и бойню, они вновь услышат у своих ночных огней рассказы о демонах, полуптицах-полулюдях.

Мы вывели птиц на тропу, когда солнце уже клонилось к западу и длинные тени от эвкалиптов ложились на траву, будто тёмные копья, брошенные самой землёй. Воздух после охоты был тяжёлым от горячей пыли, но вечер уже нёс прохладу. Мой страус мягко переступал, его длинные ноги скользили по земле почти бесшумно, словно он боялся потревожить древний покой этой равнины. Вьючные гениорнисы, нагруженные мясом дипротодона, двигались за нами медленно и чинно.

Линдис ехала рядом, чуть впереди. Её гениорнис время от времени издавал низкое ворчание, словно старый воин, которому не терпится домой.

— Думаешь, это из-за принца? — спросила она, не глядя на меня.

Я пожал плечами, знал, что она чувствует это движение спиной.

— Возможно. Нас с тобой зовут, когда нужен не только ум, но и холодная сталь. Хотя как мы можем ему помочь, он уже в сотнях миль от берега, если жив. Скорее для чего-то другого.

Мы ехали через саванну. Трава колыхалась ровными волнами, как зелёное море, а между редкими деревьями лежали тени, густые и прохладные. Вдалеке, на границе света и воздуха, двигалось стадо зигоматорусов — коренастых травоядных, похожих на живые валуны. Они поднимали головы, когда мы проезжали, и снова возвращались к своей вечной работе — есть и жить.

— Может, королева задумала укрепить побережье, — продолжила Линдис. — Эти корабли… их становится всё больше. Это уже не утлые лодки северных дикарей.

— Да, оборона континента — первая мысль, — ответил я. Закрыть удобные бухты, расставить сторожевые посты.

Мы проезжали мимо низкого водоёма, где в тёплой грязи лениво лежали два гигантских ящера. Мегалании. Их чешуйчатые тела блестели, как тёмная броня, а глаза следили за нами с древней, холодной внимательностью. Казалось, эти твари помнили времена, когда мы ещё не пришли сюда и миром правили только клыки и когти. Я кивнул им в знак уважения — глупо, конечно, но я всегда так делал.

— Ты опять разговариваешь с ящерицами, — хмыкнула сестра.

— Они старше наших легенд. Проявляю уважение к старшим.

Мы выехали на открытое плато. Перед нами раскинулась равнина, уходящая к горизонту, где свет солнца плавился в золотистой дымке. По ней медленно двигались массивные силуэты: стадо дипротодонов, подобных тому, что мы только что убили, и рядом с ними — длинноногие прокоптодоны, гигантские кенгуру, которые перескакивали через кусты с такой лёгкостью, будто гравитация для них была всего лишь иллюзия.

— Если королева думает лишь об укреплении обороны, — сказала Линдис, — этого будет мало. Одними бойцами войну не выиграть. Нужны звери, обученные для боя, запасы, оружие…

Она на миг замолчала, глядя на горизонт, и добавила уже тише:

— Но главное — только обороняясь мы обречены на поражение. Против всей планеты не выстоять. Людей в десятки, а то и в сотни раз больше, чем нас. Континент огромен, а мы слишком малочисленны, чтобы закрыть каждую бухту, каждый пляж, каждый залив. Мы не сможем быть везде и сразу.

Я кивнул: мысль была тяжёлой, но верной.

— Значит, нам нужен флот который не пустит врага к континенту, — продолжила она. — Большой флот, способный драться с их кораблями на равных. А флот — это не только паруса и доски. Это пушки, это крепости на берегу для его защиты и верфи, где корабли будут рождаться и чиниться.

Она повернулась ко мне, и в её глазах не было и капли воодушевления, а только понимание цены, которую придётся заплатить.

— Для этого нам понадобится всё: древесина, ткань, канаты, металл, порох и ещё много чего. Столько ресурсов, сколько мы никогда прежде не брали у этой земли. Вся наша жизнь изменится. Земля эльфов должна будет стать военным лагерем и огромной мастерской. Мы возьмём у природы больше, чем она сможет без ущерба. А если война затянется, а она наверняка затянется… равновесие рухнет окончательно. Мы больше не сможем быть теми, кто лишь направляет. Мы станем теми, кто ломает.

Мы замолчали на время. Ветер нёс запах цветущих кустарников и сухой травы. В небе, на фоне медленно темнеющего золота, парили гигантские хищные птицы — аргентэвисы южных ветров, их тени скользили по земле, как тени богов. Иногда из кустов выскакивали мелкие сумчатые, похожие на живые комочки меха, и тут же исчезали.

— Ладно, есть и другой вариант, зачем мы нужны, — наконец сказала Линдис. — Принц.

Я вздохнул.

— Да, если его ещё можно спасти, королева может послать нас на выручку.

— Каким образом, насколько я знаю, кораблей у нас уже давно нет, — спросила она.

— Они есть у людей, можно попытаться отнять. Мы тоже умеет делать западни.

Мы въехали в рощу древних деревьев, чьи стволы были толсты, как башни, а корни выступали из земли, словно кости исполинов. Здесь было прохладно и темно, и только редкие лучи света пробивались сквозь листву, рисуя на земле пятна, похожие на старые карты.

— Если королева хочет, чтобы мы попытались спасти его, — сказала Линдис, — это будет не просто рейд. Это будет вторжение на чужую и совершенно незнакомую нам территорию. И там будут целые армии врагов.

— Значит мы будем действовать как диверсионный отряд, — ответил я.

Она посмотрела на меня искоса.

— И всё же… ты видел их оружие. Пушки. Ружья.

— Видел. Но у всех есть слабости, не сомневайся, мы найдём их. Главное — терпение и расчёт. Не забывай, больше нас люди ненавидят друг друга, до нас им нет дела, мы для них только очень дорогое лекарство.

Мы выехали из рощи к широкой долине, где среди высокой травы блестела река. По её берегам паслись стада палорчестов — странных, почти медвежьих сумчатых с длинными мордами. Они вырывали из земли корни и жевали их медленно, будто наслаждаясь каждым мгновением жизни. В воде лениво плескались гигантские черепахи, чьи панцири были похожи на острова.

— Знаешь, что меня пугает больше всего? — вдруг сказала Линдис.

Я посмотрел на неё.

— Ты о чём?

— Мы всегда гордились тем, что не нарушаем равновесие. Мы мягко направляем, но не ломаем. А теперь… чтобы выжить, возможно, придётся стать такими же хищниками, как люди. Строить стены, уничтожать животных, сносить холмы и горы и возводить новые.

Я долго молчал, глядя на медленно текущую реку.

— Если мы станем такими, как они, — наконец сказал я, — боюсь, мы проиграем, даже если победим.

Солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая небо в тёмно-алые и фиолетовые тона. Тени стали длиннее, мир будто затаил дыхание перед ночью. Вдалеке послышался рёв — глухой, мощный. Где-то там бродил дроморнис, гигантская птица, способная убить одним ударом клюва. Его силуэт на мгновение вырисовался на фоне неба, как чёрный идол.

Мы снова замолчали. Птицы шагали ровно, их дыхание было глубоким и спокойным. Где-то в траве шуршали мелкие существа, ночная жизнь уже начинала своё движение. Я чувствовал, как зов королевы тянет нас вперёд.

— Как бы там ни было, если королева прикажет укреплять континент, — сказал я, — мы сделаем его крепостью из плоти и камня. Если прикажет спасать принца — мы войдём в логово людей и вытащим его, даже если придётся весь мир залить кровью.

Линдис усмехнулась:

— Как всегда, без полутонов, брат.

— В такие времена полутона — роскошь.

Мы пересекли реку по мелководью. Вода была холодной и прозрачной, вокруг ног птиц поднимались серебристые всплески. На другом берегу нас встретил запах влажной земли и ночных цветов. Я знал: впереди нас ждут решения, которые изменят не только нашу судьбу, но и судьбу всей этой древней земли.

## Глава 5: Есть или не есть, вот в чём вопрос

— Ты меня съешь? — спросил он.

От неожиданности я сделал шаг назад, споткнулся о ящик и едва не рухнул на скользкие доски, судорожно выставив руку.

— Твою мать… — вырвалось у меня на родном, низким, хриплым шёпотом, которым ругаются, когда больно и страшно.

Латынь. Из этой клетки. Чистая, как у доктора богословия. В ушах зазвенело, будто после близкого разрыва ядра.

Эльф, не меняя царственной позы, слегка склонил голову. Его пальцы продолжали неторопливо распутывать серебряную прядь волос. Взгляд — теперь ясный, без намёка на дурман — скользнул по моему лицу, по растерянно сжатой в кулак руке, застыл на моих глазах.

Я не сразу нашёл, что ответить. Слова, сказанные на безупречной латыни, всё ещё звенели в ушах, будто выстрел в трюме.

— Ты говоришь на человеческом? — выдохнул я, автоматически перейдя на латынь, мозг отказывался совмещать образ говорящего животного и учёного богослова. — Где ты научился нашему языку?

— У человека, который приплыл к нам на корабле, чтобы говорить, а не убивать, — ответил он. — Он священник и учёный. Он учил меня словам и смыслам.

— Как его звали?

— Маттео Риччи.

Имя мне ничего не сказало. Судя по всему какой-то итальянец и папист.

— Не знаю такого.

— Это не важно, — спокойно сказал эльф. — Так ты съешь меня?

Вопрос прозвучал спокойно и ровно. Не как мольба и не как вызов. Скорее как уточнение условия, которое требуется зафиксировать перед дальнейшим разговором.

Я не сразу ответил.

— Если ты имеешь в виду буквально… — сказал я наконец. — Нет. Не сейчас.

Он слегка кивнул, будто поставил отметку в уме.

— Значит, я пока не пища.

— Пока — нет.

— Этого достаточно, — сказал он.

Я нахмурился.

— Для чего?

— Чтобы понимать, в какой роли ты со мной разговариваешь. Если как с едой, кого собираются уже сейчас есть, — слова не имеют смысла. Если как с пленником, с добычей… тогда у нас есть время.

Я коротко усмехнулся.

— Ты говоришь так, будто сам выбираешь условия.

— Нет, — ответил он. — Их выбираешь ты. Я полностью в твоей власти и лишь уточняю, какие именно.

Он говорил тихо, без нажима. Не спорил и не оправдывался. И в этом было что-то непривычное: пленники обычно либо молчат, либо цепляются за каждую возможность выпросить милость.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Элронд.

— Просто имя?

— В моём мире имени достаточно, чтобы знать, кто ты. Но если тебе нужно больше: я сын королевы Келебриан. Наследник Эрин Линд.

Я усмехнулся.

— Значит, я держу в клетке принца.

— Да, — спокойно сказал он. — Но это не меняет того, что сейчас я пленник и полностью в твоей власти.

Он сказал это без горечи. Просто как факт.

Я невольно задержал на нём взгляд. Элронд сидел прямо, словно сидел не в клетке, а на троне. Не сутулился, не прятал глаза. Не пытался выглядеть гордым — просто был таким, каким он был. Он выглядел как самый настоящий принц и притом получше многих, которых я видел, хотя они были, в отличие от него, в бархате, парче и усыпаны золотом и драгоценными камнями.

— Ты странно держишься для пленника, — сказал я.

— Потому что ты смотришь на меня как на пленника, — ответил он. — А я смотрю на тебя как на охотника.

— На охотника?

— Да. Не как на палача. И не как на пожирателя. Охотник — это тот, кто выбирает цель и решает, что с ней делать. Ты уже сделал первое. Второе ещё впереди.

Я усмехнулся.

— Ты много понимаешь в охоте?

— Мы тоже охотимся, — сказал он. — Не ради забавы и не ради жестокости. Ради порядка. Ради того, чтобы взять ровно столько, сколько нужно. Чтобы не разрушить мир, в котором живём.

Он на мгновение замолчал, словно подбирая слова, непривычные его миру.

— Ты ведь тоже охотишься. И на животных, и на нас.

— Я воюю, — сказал я. — Это не одно и то же.

— Для того, кто связан и лишён выбора, разницы немного, — ответил он. — Но я не осуждаю. Я лишь пытаюсь понять твою логику.

Это было сказано без упрёка. Я поймал себя на том, что не хочу обрывать разговор.

— И что ты в ней видишь? — спросил я.

Он помолчал, глядя на мои руки — на ссадины на костяшках, на засохшую под ногтями грязь. Потом взгляд поднялся к моему лицу.

— У вас, у людей вашего рода… есть законы, правильно? — спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное любопытство, будто он спрашивал о диковинных обычаях дальних стран. — Что можно. Что нельзя.

Я кивнул, не понимая, к чему он клонит. Закон был основой всего. Контракта, службы, власти.

— И есть те, на кого закон не распространяется. Дикие звери. — Он сделал крошечную паузу, давая мне мысленно заполнить её образами — волком у овец, крысой в трюме. — Их можно убивать. Это не преступление.

Он сформулировал это так ясно, так понятно, что у меня внутри что-то щёлкнуло. Да. Именно так. Не преступление.

— Ты не злой человек, — тихо сказал Элронд, и это прозвучало не как оправдание, а как печальный диагноз. — Ты просто очень хороший слуга своих законов. Просто в твоей книге правил… мы стоим на той же странице, что и животные. Разве не так?

Вопрос повис в воздухе. Простой, чёткий, неопровержимый. Он не спрашивал, жестоко ли это. Он спрашивал, правильно ли он понял систему. И заставляя меня подтвердить эту систему («Да, именно так»), он заставлял меня увидеть её со стороны. Увидеть себя в ней. Слугу. Исполнителя. Человека, который не решает, а лишь следует указанной странице.

Я ничего не ответил. Он продолжал всё тем же спокойным, ровным голосом:

— Мне важно понять, по какому признаку ты проводишь эту границу.

— По происхождению, — сказал я. — По природе.

— Это слово многое скрывает, — заметил он. — Есть существа, которые сильнее нас, быстрее, опаснее. Есть и те, что слабее. Но мы не делим их просто на «можно» и «нельзя». Мы делим по способности понимать.

— Понимать что?

— Последствия. Связи. Выбор.

Он посмотрел прямо на меня.

— Ты говоришь со мной. Я понимаю тебя. Я могу отвечать. Я могу рассуждать. Это делает меня для тебя просто более редкой добычей… или чем-то иным?

Я хотел сказать резко: «Это ничего не меняет». Но поймал себя на том, что сам не знаю ответа.

Эльф, видя моё затруднение, продолжил.

— Риччи объяснил мне, что для вас значит душа. Что вы называете спасением. И почему вы считаете, что не всякое существо способно предстать перед вашим Богом как ответственный за свои поступки.

Я насторожился.

— К чему ты ведёшь?

— К очень простой вещи, — ответил он. — Я принял крещение.

Я почувствовал, как внутри что-то сдвинулось.

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил я.— Да. Он объяснил мне, что крещение — это не просто знак. Что вы не совершаете таинств над теми, кто не может быть спасён. Иначе это было бы оскорблением вашей веры.

Он не смотрел на меня вызывающе. Он словно предлагал мне самому проверить собственную систему на логическую непротиворечивость.

— Если я не способен к спасению, — продолжил он, — значит, меня обманули. Или вы сами допускаете, что я не просто тело, которое можно преследовать как зверя.

Он чуть наклонил голову.

— Я не прошу тебя изменить мир, — сказал эльф. — Я даже не прошу свободы. Я лишь пытаюсь понять, кем ты меня считаешь, когда смотришь на меня.

Он пристально посмотрел, изучая меня как философ старинный манускрипт с секретами мироздания.

— Мой первый вопрос был не страхом, — добавил он. — Ты собираешься меня съесть? Или рассматриваешь как существо, которое в твоей вере нельзя уничтожить просто так?

Я ощутил странное напряжение: ответственность за свои слова и не только перед эльфом, но и перед собой.

Я сделал паузу, взвешивая каждое слово.

— Если ты способен к спасению, — сказал я наконец, — значит, я не могу видеть в тебе пищу. И мне придётся признать: ты — человек, а не животное.

Эльф слегка кивнул, почти удовлетворённо:

— Редко мир меняется мгновенно, — сказал он тихо. — Но иногда достаточно того, что человек начинает действовать в нём иначе. И это уже первый шаг к переменам.

Он не улыбался. В его голосе не было торжества от победы в интеллектуальном поединке. Лишь спокойная уверенность того, кто поставил вопрос и знает, что он будет жить в голове собеседника дольше, чем сама беседа. Решив, что на сегодня с меня достаточно, я спросил.

— Тебе что-то нужно?

— Если возможно, то гребень. Привести волосы в порядок.

— Хорошо, тебе принесут, — я постоял ещё мгновение у клетки, затем развернулся и вышел.

Поднялся по лестнице на палубу и глубоко вдохнул солёный воздух. Всё вокруг было привычным: скрип снастей, шаги матросов, запах дерева и соли. Но что-то всё же изменилось. Возможно, я сам.

В голове всё ещё звучали слова Элронда: «Ты собираешься меня съесть?». Почему-то вспомнился Лондон: как-то пьянствовали в одном кабаке со знакомыми английскими актёрами, один, кажется, Шекспир, читал что-то вслух про жизнь и смерть. Тогда это казалось красивой игрой слов. Сейчас — прямое руководство к размышлению.

Я усмехнулся себе под нос:

— Есть или не есть… — пробормотал я низким, хриплым шёпотом, пародируя его. — Вот, мать его, вопрос.

И думал, что будет правильней. В душе-то я уже понимал, что съесть его и пить кровь не смогу, он точно не зверь, я ещё не спятил, чтобы на латыни с ними философские диспуты вести. Это первый факт. А дальше начинаются странные вещи: раз я не могу его съесть, значит, я признал в нём разумное существо, человека. И это уже не жалость, не слабость — это всего лишь логика моей собственной системы. А по этой системе людей не едят. Их убивают, продают в рабство, берут в плен, сажают в клетки и на цепь в конце концов, но не едят.

Смотрю на море, на качающиеся мачты, на солнце, блестящее в волнах, и думаю: всё, что я знаю о правилах, вере, законе и классификации — теперь проверяется одним вопросом: кого я на самом деле держу в клетке и является ли он едой или пусть даже лекарством?

— Есть или не есть… — повторил я ещё раз и тихо фыркнул.

Неожиданно мои умственные терзания получили наглядную, почти издевательскую демонстрацию.

С кормы послышался гвалт. Трое матросов волокли по палубе здоровенную черепаху, размером почти с бочку. Судя по лицам, они уже заранее видели в ней обед. Черепахи на корабле — дело обычное: они могут месяцами жить без еды и воды, радуя желудки матросов свежим мясом.

Только вот эта попалась не морская, из тех, что голову прятать не умеют, а сухопутная, упрямая и хитрая.

Как только один из них попытался отрубить ей голову, тварь мгновенно втянула её в панцирь. Топор чиркнул по пустому месту.

— Ты что, слепой? — рявкнул второй.

— Это ты косой, — огрызнулся первый. — Она ж была тут!

Вторая попытка — тот же результат. Третья. Четвёртая. Черепаха действовала чётко, будто по уставу: удар — голова исчезла.

Ругань переросла в представление. Вокруг начали собираться зрители. Кто-то хохотал, кто-то отпускал советы, а потом и ставки пошли:

— Десять к одному, что опять промажет!

— Да ты смотри, эта зараза быстрее нашего боцмана!

Счёт по попыткам был разгромный. По всем законам корабельной логики уже должен был варится суп из мяса. Но пока выигрывала рептилия.

Наконец, махнув на топор, они решили действовать умнее. Попробовали вскрыть панцирь ножами. Один нож сломался. Второй скользнул и тоже развалился на две половины. Кто-то отбил себе ногу, кто-то заорал, что это проклятая тварь, а не черепаха.

Черепаха же лежала невозмутимо, как будто наблюдала за происходящим с философским интересом.

— Да чтоб тебя… — прорычал один из них. — Она из камня, что ли?

В итоге, разозлившись и окончательно устав, они просто подняли её втроём и швырнули за борт.

— Проваливай, гадина, — буркнул кто-то. — За проезд не заплатила.

Я стоял у борта и смотрел, как панцирь исчезает в волнах. И невольно усмехнулся.

Только что трое взрослых мужиков не смогли кого-то убить себе на обед. Не потому что не хотели. А потому что не вышло. И вот тут мне вдруг стало смешно по-настоящему — тем самым чёрным, сухим смехом, который появляется, когда жизнь слишком прямо показывает тебе собственные мысли.

— Есть или не есть… — пробормотал я себе под нос, низко и хрипло. — Вот, мать его, вопрос.

Черепаху они хотели съесть потому, что она была черепахой. Животным. Не существом, которое задаёт вопросы. Просто куском мяса в твёрдом панцире.

И в этот момент я вдруг слишком ясно понял, почему разговор в трюме не выходит у меня из головы: дело было в том, кем ты считаешь того, кто перед тобой — животным, которое можешь приготовить себе на обед, или существом, с которым ты уже говорил и которое считаешь равным тебе, с такой же бессмертной душой. И когда придёт время, тебе придётся отвечать перед богом за то, как ты с ним поступил. Исполнил заповедь «не убий» или же совершил смертный грех, притом осознанно.

Черепаха оказалась не едой просто потому, что не далась, спрятала голову.

А эльф… Он тоже очень умно и тонко втянул её под защиту Святой веры и Бога.

И от этого сравнения мне почему-то стало совсем не смешно.


## Глава 6: Королевское задание

Мы с сестрой ехали молча. Птицы шли неторопливо, бережно переставляя длинные ноги между корней. Воздух под сводами тысячелетних эвкалиптов-великанов и причудливых, стремящихся ввысь травяных деревьев был прохладен, густ и звонок от птичьих трелей. Лучи света, пробиваясь сквозь многоярусный полог, падали косыми пыльными столбами, в которых кружились мириады мошек. Где-то высоко в ветвях мелькали пятнистые шкурки древесных кенгуру, а из зарослей древовидных папоротников доносилось фырканье вомбата размером с телёнка. Лес жил своей неспешной, гигантской жизнью. Я ловил себя на мысли, что даже меня, выросшего на этой земле, она каждый раз поражает своим масштабом. Здесь не чувствовалось угрозы с моря — только вечное, безмятежное дыхание земли.

Мы миновали последний участок тропы, где корни деревьев переплетались, образуя подобие мостовой, и лес начал редеть. Впереди показалась вода.

Озеро лежало среди зелёных склонов, огромное и неподвижное, как отполированное зеркало. Над его поверхностью стелился тонкий туман, и в нём отражались исполинские деревья, будто второй лес, перевёрнутый и утопленный в глубине.

На берегу, среди камней и цветущих кустарников, стояла лёгкая беседка из белого камня и живых ветвей. Её оплетали лианы с бледными, почти светящимися цветами. Здесь всё было устроено не как у людей — не ради защиты от ветра или дождя, а ради гармонии с местом.

Когда мы спешились, нас уже ждали.

Слуги королевы — бесшумные, одетые в простые, но безупречно скроенные одежды — приняли поводья птиц и жестами пригласили следовать за собой. Нам не задавали вопросов. Здесь знали, кто мы и зачем приехали.

Королева сидела в беседке лицом к воде.

Келебриан, властительница Эрин Линда — самого обширного и старого из эльфийских государств, — была одета удивительно просто. Не в парадные одеяния и не в тяжёлые мантии, какие надевала на приёмах послов и во время заседаний Совета Домов, а в лёгкое, почти домашнее платье из тонкой ткани цвета лесной тени. Ни вышивки, ни драгоценных камней, ни знаков титулов. Из украшений — только тонкая диадема, узкая как нить, символ власти, который носила лишь она одна.

В руках королева держала чашу, вырезанную из чаги — древесного гриба-паразита, растущего на старых деревьях. Матовая, тёмная, с прожилками, будто в ней навсегда застыла древесная смола. От напитка поднимался терпкий, горьковатый запах, который был мне хорошо знаком.

Это был один из сильнейших стимуляторов, какие знала фармакология эльфов. Состав из редчайших корней, древесных соков и концентратов, который обострял восприятие, ускорял мысль и заставлял тело работать на пределе. Его не пили ради удовольствия. Его не пили «между делом». Его пили только тогда, когда впереди ждал разговор и дела, от которых зависела жизнь и судьба государств.

Сам выбор напитка говорил больше любых слов: разговор будет серьёзный.

Она едва заметным движением глаз дала понять слугам, чтобы нас оставили. Те исчезли без звука — словно растворились в воздухе. Затем королева кивнула в сторону стола:

— Угощайтесь.

На столе были простые яства: жареное мясо местной дичи, корни, хлеб из древесной муки, горькие плоды. Ничего придворного. Ничего показного.

Мы с сестрой сели напротив. Даже в такой обстановке, при отсутствии свидетелей, мы оставались не просто гостями — подданными, принятыми своей королевой.

— Благодарим за милость, Ваша Светлость, — произнёс я, как было принято по этикету.

Келебриан позволила себе короткую тень улыбки.

— Сегодня без титулов, — ответила она.

По обычаю, серьёзные разговоры начинались не сразу. Это был ритуал, который позволял всем участникам привести мысли в порядок и определиться со своими намерениями.

— Как прошла охота? — спросила королева, делая глоток настоя.

— Удачно, Ваша Светлость, — ответил я. — В прибрежных зарослях стало больше зверя. Видимо, сезонные миграции сместились. Мы взяли двух старых самцов, дальше вмешиваться не стали.

Она кивнула.

— Хорошо.

Когда Келебриан сочла, что ритуал соблюдён, королева отставила чашу в сторону.

Её голос изменился. Исчезла мягкость, столь свойственная нашей культуре.

— Общую ситуацию ты себе представляешь, Аэрандир? — обратилась она ко мне как к ведущему в нашей с сестрой паре.

— Да. Количество набегов каннибалов растёт. Их оснащение становится совершеннее. Судя по динамике, последний рейд вызовет цепную реакцию новых попыток захвата пленников.

— В целом верно, — сказала она. — Но это — на твоём уровне. Военном.

Она слегка наклонилась вперёд.

— На самом деле ситуация катастрофическая.

Слово было произнесено спокойно, почти буднично. Не как угроза и не как драматический приём, а как диагноз.

— Настолько, что впору закрывать проект «Земля эльфов» и переходить на скрытое существование среди людей, как это сделали сторонники Каламона, — продолжила она. — Мы стоим перед угрозой уничтожения. Точно так же, как была уничтожена наша утонувшая Родина.

Сестра невольно сжала пальцы на краю стола, но промолчала.

— Почему так мрачно? — продолжала королева. — Потому что все расчёты и прогнозы развития человеческой популяции которые мы делали на десять тысяч лет вперёд уже оказались несостоятельны. Мы ожидали выхода на плато. Замедления. Постепенного истощения ресурсов. Экологического кризиса. Считали, что земледелие и выпас скота, вырубка лесов и уничтожение зверей неизбежно приведут их к катастрофе.

Она сделала короткую паузу.

— Не произошло ничего из этого. Несмотря на чудовищные эпидемии, на опустынивание и ухудшение климата. Несмотря на падение Римской и Ханьской империй. Вместо деградации — освоение новых территорий. Вместо истощения — улучшение агрокультур. То, что мы приняли за подтверждение прогноза, оказалось всего лишь кратковременной заминкой на два-три столетия.

Я медленно выдохнул.

— То есть… прогноз провалился полностью.

— Полностью, — подтвердила она. — А наша собственная политика только усугубила положение. Сокращение присутствия в других регионах. Ликвидация флота как «избыточного». Мы пропустили ключевую трансформацию их мира. Выход на новый виток развития.

Келебриан посмотрела прямо на меня.

— Да, мне пришлось наводить порядок в экономике королевства. Да, пришлось прижимать оппозицию. Ты знаешь это лучше других. Но цена оказалась выше, чем мы рассчитывали.

— Значит… Каламон был прав? — спросил я.

Её взгляд стал холодным.

— Нет, он тоже ошибался. Если бы этот ублюдок был хоть в чём-то прав, он сидел бы сейчас на моём месте, а не гнил на дне этого озера. Он не понял главного.

— Чего?

— Люди продолжают наращивать численность. И что особенно мерзко — эту нечесть не убивает даже жизнь в городах. Что само по себе абсурдно, учитывая их антисанитарию. Их популяция не просто растёт. В Европе она начинает демонстрировать признаки взрывного роста.

Она посмотрела на них в упор.

— Короче: нам пиз...ец. Если мы продолжим сидеть сложа лапки, как последнюю тысячу лет, и любоваться закатами, упиваясь своим слиянием с природой.

Тишина после этих слов была тяжёлой.

— Поэтому мы нанесём превентивный удар, — продолжила Келебриан уже ровнее. — Завтра я издаю указ о поднятии рождаемости вдвое. У каст воинов — в пять раз.

Слова прозвучали как удар.

— Что?! — Я не удержался. — Вдвое?! В пять?! Это убьёт Австралию. Экосистема не выдержит. Существующие биоценозы не прокормят такую численность. Для увеличения продуктивности нужны масштабные мелиорационные работы, новые участки лесов. Это невозможно.

Я посмотрел на неё пристально.

— Или… экспансия?

Королева ответила без колебаний:

— Да, Аэрандир. Экспансия. Эти новые эльфы здесь не останутся. Они пойдут осваивать другие континенты.

— Но это война с людьми.

— Да. Вот только она уже идёт.

— Пока всего лишь мелкие набеги.

— Ты не понял, — жёстко сказала Келебриан. — Они воюют с нами чревом. Плодятся, как грызуны. Оккупация Австралии — вопрос времени. Им нужно жизненное пространство. Поэтому мы и нанесём превентивный удар.

Я медленно покачал головой.

— Сейчас у нас для этого нет ни армии, ни флота.

— Поэтому пока воевать будут люди с людьми.

Она посмотрела холодно и жёстко.

— После того как ты вернёшь моего сына, этим и займёшься. Мне нужны войны. В Европе, Азии, Африке, Америке. Везде. Чем больше — тем лучше.

Я молчал.

— Ты меня понял, Аэрандир? — спросила она.

— Да. Ты хочешь выиграть время.

— Именно. Сто лет. Хотя бы сто. Чтобы молодняк вырос и влился в армию. В твоём распоряжении сокровищница и наша фармакология. Их тягу к нашей плоти мы используем в свою пользу.

Королева наклонилась вперёд.

— Теперь о том, как вы настигнете похитителей моего сына.

Она раскрыла ладонь. В ней лежал амулет — кристалл с едва различимой светящейся стрелкой внутри.

— Элронд жив, я это чувствую как мать и это говорит амулет, — сказала Келебриан. — Пока стрелка светится, значит он живой.

— Ясно.

— Амулет показывает только направление, где он находится.

Я осторожно взял амулет. Он был холоден.

— Его везут на корабле, — сказала она. — Поэтому я обратилась за помощью к тому, кого вы сейчас увидите.

Она посмотрела в сторону. Из тени беседки вышел слуга, которому она дала знак. Он кивнул и куда-то ушёл, практически сразу вернувшись с каким-то человеком. Тот был просто одет в эльфийскую одежду. Без оружия. Подойдя он посмотрел на меня внимательными, умными глазами.

Я удивлённо взглянул на королеву.

— Это Маттео Риччи. Член религиозного ордена, их называют иезуитами. Учёный и священник. Ты, конечно, хочешь спросить, какого чёрта человек делает в наших землях и почему я доверяю ему жизнь моего сына. — сказала Келебриан и посмотрела на мужчину.

Риччи слегка склонил голову.

— Я здесь уже около года, — сказал он. — Под покровительством королевы. Охотники, которые похитили вашего принца, — враги моего ордена и моего монарха. Эти люди — не просто бандиты. Это бунтовщики и еретики. У них разветвлённая сеть торговых факторий по всему миру. Я могу помочь вам перехватывать их корабли, дать информацию о маршрутах, которыми они, скорее всего, будут плыть, портах, связях.

Он посмотрел прямо на меня.

— И да, я понимаю, что вы не доверяете людям. Вы правы. Но иногда враг моего врага — полезный инструмент и даже союзник. А может и друг.

Я несколько мгновений молча смотрел на Риччи. как смотрят на вещь, которую ещё не решили, куда положить: в карман, в сундук или вообще выбросить.

— Ты говоришь разумно, — сказал я наконец. — Но доверие — не то, что возникает только из слов. Всё зависит от того, как ты поведёшь себя дальше.

Риччи не обиделся. Даже не попытался возразить. Он лишь чуть заметно кивнул, будто именно такого ответа и ожидал.

— Меня это устраивает, — спокойно сказал он. — Я не прошу большего.

Келебриан некоторое время молчала, переводя взгляд с меня на Риччи и обратно, словно взвешивая не наши слова, а их возможные последствия. Затем сказала спокойно:

— Маттео, нам с Аэрандиром нужно ещё кое-что обсудить. Вы с ним ещё сегодня встретитесь, но позже.

— Разумеется, Ваша Светлость, — ответил он и снова склонил голову.

Риччи развернулся и так же бесшумно, как появился, покинул беседку. Его шаги почти не были слышны на деревянном настиле, и вскоре я остался с королевой наедине.

Она ещё некоторое время смотрела ему вслед, затем перевела взгляд на меня.

— Ты не доверяешь ему, — сказала она без вопросительной интонации.

— Конечно, — ответил я. — И не буду. Он чужак. Он служит своему ордену и своему государю. Его интересы могут совпадать с нашими, но это не одно и то же, что верность.

Келебриан кивнула.

— Именно поэтому я и привлекла тебя, а не кого-то из Совета. Ты умеешь работать с теми, кому не доверяешь. Не подменяя расчёт самообманом.

Я молчал, позволяя её словам осесть.

— Когда ты присоединишься к Маттео, — продолжила она, — выслушай всё, что он скажет о маршрутах, портах и кораблях. О связях, покровителях, слабых местах. Но решения будешь принимать ты. Не он. Ни его орден, ни его монарх не имеют права определять наши действия.

— Я понял, — сказал я.

— И ещё одно, — добавила она. — Если ты увидишь, что он начинает работать не на наши цели… ты не будешь колебаться.

В её голосе не было угрозы. Это прозвучало как сухое уточнение условий задачи.

— Я не колеблюсь в вопросах безопасности Эрин Линда, — ответил я.

Она смотрела на меня ещё несколько мгновений, словно проверяя не слова, а интонацию, затем медленно кивнула и продолжила уже другим, более деловым тоном:

— Твоя миссия тройная. Первая и главная: освободить и вернуть моего сына. По возможности — других пленников. Это не жест милосердия, а стратегическая необходимость. Каждый спасённый — это сохранённый ресурс и живое свидетельство того, что мы не беспомощны.

Я кивнул.

— Вторая: нужно выйти на бывших сторонников Каламона. Хватит нам дуться друг на друга. Мы протягиваем руку примирения. Полная амнистия. Довольствие. Инкорпорация в структуры внешней разведки. Все восстанавливаются в тех кастах, которым принадлежали.

Она перевела взгляд на гладь озера, в которой отражались ветви прибрежных деревьев.

— Такое наше предложение. Я готова обсуждать дополнительные уступки, если это ускорит процесс. Но без фанатизма. Пусть не забывают, кто предлагает мир и на каких условиях. Каналы выхода на них тебе передадут сегодня же.

Я снова кивнул.

— Параллельно ты начинаешь формировать агентурную сеть среди людей. Не в теории — на практике. Используй тех, с кем столкнёшься: контрабандистов, купцов, врачей, алхимиков, всех, кто уже замешан в торговле нашей плотью или вращается вблизи неё. Особенно в нелегальных схемах. Эти люди прекрасно понимают цену выгодному партнёрству и ещё лучше — цену молчанию.

— Ты хочешь, чтобы мы их покупали? — уточнил я.

— Я хочу, чтобы вы их использовали, — жёстко сказала она. — Золотом, фармакологией, магией, обещаниями, страхом, угрозами — чем угодно. Они не союзники. Они инструменты. Расходный материал.

Она взглянула на мою сестру.

— И не стройте иллюзий. Большинство из них предаст вас если не при первой возможности, то при первой угрозе собственной жизни, семье или кошельку. Поэтому сеть должна быть избыточной. Потери заложены в расчёт.

Я почувствовал, как внутри всё сильнее складывается ощущение не операции, а долгой, грязной и системной войны.

— И третья часть, — продолжила Келебриан. — Технологии людей. Огнестрельное оружие. Порох. Пушки. Их корабли. Металлургия. Судостроение. Всё, что может понадобиться для создания собственного флота и армии.

Она смотрела на меня пристально.

— Мне нужны не отдельные образцы, а понимание системы. Как они воюют. Как снабжаются. Как считают потери. Какие государства сильны, какие слабы. Кто с кем в союзе, кто враждует, кто торгует, а кто грабит. Ты должен привезти не только оружие, но и знания: карты, книги, схемы, чертежи, договоры, имена. Всё, что поможет нам читать их мир как открытую книгу.

Я медленно выдохнул.

— Союзники среди людей будут временными.

— Именно, — сказала она. — В конечном итоге мы столкнёмся не с бандами, а с цивилизацией. И мы должны быть готовы не только выдержать удар, но и нанести свой — расчётливо и беспощадно.

Несколько секунд мы молчали.

— Сколько нас будет? — спросил я.

— Семь, — ответила она. — Из всех трёх королевств. Торондуил и Орофер настаивали, чтобы их люди участвовали. Я сочла это разумным: операция должна быть общей. Но главный — ты. Во время экспедиции твоё слово для них закон. Они принесут присягу тебе лично. Сегодня ты со всеми познакомишься.

Она на мгновение задумалась и продолжила:

— Учти: корабль отца Маттео очень мал, — сказала она. — Это не военный фрегат и не торговый караван, а лёгкое судно, рассчитанное на незаметность, а не на комфорт. Кроме него — лишь несколько моряков. Каждый лишний пассажир означает меньше воды, меньше провизии, меньше места под груз и меньше шансов пережить долгий переход. На каждого человека тебе придётся учитывать всё: пресную воду, пищу, лекарства, оружие, инструменты, запасные детали. Планируй так, будто каждая мера — вопрос выживания.

— Я дам тебе золото. Достаточно, чтобы покупать сведения, решать вопросы в портах и не зависеть от чужой милости. И ещё — снадобья. То, что лечит, что может сломать человека или привязать его к нам, вызвать страх, если понадобится. Они произведут нужное впечатление на людей и помогут там, где слова и золото бессильны. И запомни: море ошибок не прощает. Одно неверное решение — и вся операция может сорваться ещё в пути.

Её взгляд стал особенно острым.

— Время отправления — по готовности. Но не тяни. Каждая потерянная минута уменьшает шанс вернуть принца. И увеличивает вероятность того, что вы будете иметь дело уже не с одним кораблём, а с целой сетью.

Я опустился на одно колено.

— Я выполню приказ и привезу принца, Ваша Светлость.

Она смотрела на меня долго, словно пытаясь увидеть не сегодняшнего меня, а того, кем я стану после этой миссии. Потом кивнула.

— Тогда иди. И помни: ты не просто возвращаешь моего сына. Ты начинаешь войну за выживание нашего мира. И Элронд — не только мой наследник, но и один из ключей к этому будущему.

Я развернулся и вышел из беседки, чувствуя на спине её взгляд.

Внизу, у каменных ступеней, ведущих к воде, меня уже ждал Риччи.

## Глава 7: Золотой жир

Хорошего раба должно быть много. Особенно когда его продают не по головам, а на вес — по цене золота, а то и дороже. Мы служащие Голландской Ост-