В. Хартман
Понюхай и скажи

Глава 1. Запах мокрого кота и вонючего сыра.

Если вы думаете, что ложь это потные ладони, дрожащий голос и бегающий взгляд, вы просто никогда её не нюхали. Я да. Теперь всегда. С тех пор, как мой кот Кузя сбросил подключенный фен в ванну, пока я наслаждался тёплой солёной пеной, я стал человеком, который чует ложь. В прямом смысле.

Нет, я не умер. Кот тоже. Хотя, если бы у меня была вилка и бутылка пива в тот момент, я бы, может, и сам его того. Он сидел на краю ванны и смотрел, как я извиваюсь от удара током, с тем выражением морды, которое у кошек означает только одно: «А я предупреждал».

Вот с тех пор всё и покатилось.

Сначала я думал, что у меня просто галлюцинации от стресса. Ну подумаешь, соседка говорит:

– Я не трогала ваш зонт.

А я чую… тухлую свёклу. Причём не свежую, не салатную, а ту, что в пакете из «Пятёрочки» пролежала под батареей три недели. Такая, которую даже плесень обходит стороной. И это было не похоже на обычное обоняние. Запах словно прилипал ко мне. Оставался где-то за глазами. Царапал внутри. Я чувствовал его, даже если затыкал нос.

Сначала это было даже весело. Я подлавливал продавцов на рынке, когда они уверяли, что «вчера только привезли», а на самом деле всё отдавало усталым враньём недельной давности. Потом стал угадывать, кто из знакомых врёт про «не ел сладкое» или «просто задержался на работе».

Ложь пахла. Не всегда плохо, иногда чуть сладко, иногда кисло, иногда как пересушенные травы или как детский шампунь. Но пахла обязательно. У каждого свой аромат на враньё, как подпись.

Я даже вёл блокнот. Тип вранья, запах, оттенки, интенсивность. Через неделю плюнул. Не из-за скуки, блокнот начал вонять. Вернее, я начал ощущать от него целую библиотеку старого и нового вранья и мозг начал уставать. Да и зачем записывать то, что теперь чувствуется моментально? Ты чувствуешь: здесь нестыковка, здесь фальшь, здесь кто-то притворяется.

Потом пришли другие запахи. Страх, радость, уверенность, стыд. Иногда человек ещё молчит, а запах уже подсказывает, что будет дальше. Как будто не уши, а нос начинает слушать за тебя.

Со временем я стал различать такие нюансы, что сам себе стал завидовать. Запах ревности, немного с кислинкой. Запах недосказанности – тёплый, пыльный, как антресоль. Запах влюблённости каждый раз разный, но всегда отчётливо знакомый.

Мир стал похож на натюрморт из запахов, где за каждым движением человека тянется невидимый шлейф смысла.

Каждое слово как отпечаток. Каждая эмоция как духи, только не всегда приятные. Или не всегда честные.

Была женщина, которая сказала мне:

– Я счастлива в браке.

И пахло это не горечью, не плесенью и не чем-то отвратительным. Наоборот, тонко, пряно, почти уютно, как чай с жасмином. Но я сразу понял: враньё. Тёплое, привычное, натренированное, но всё равно враньё. Где-то в глубине, за жасмином, сидела маринованная тоска и капли от давления. Даже кот, почувствовав, шмыгнул под кровать.

Иногда ложь была еле уловимой, как воспоминание о забытом бутерброде в рюкзаке: не воняет, но зудит.

Иногда как удар по носу: будто кто-то открыл банку с грибами, закрытую в 1998-м и хранившую обиду.

А вот правда… Правда тоже пахла по-разному. И не всегда приятно. Один старик признался, что давно не любит свою дочь и от него тянуло пеплом, железом и мокрой корой.

Но всё равно это была правда. Настоящая. Чистая. Без прикрас. И я это знал.

Иногда честность пахла светло – травой после дождя, апельсином, детским кремом.

Один парень сознался в краже телефона, и от него потянуло корицей, свежим хлебом и чем-то таким домашним, что я чуть сам не разрыдался.

Правда не обязана быть красивой. Но она всегда настоящая.

И когда человек говорит честно, даже если больно, в воздухе что-то смещается.

Как будто кот проснулся, потянулся и со всей силы шмякнулся тебе на грудь, тяжёлый, тёплый, живой.

В то утро я только собирался позавтракать. Завтрак был типично холостяцкий, хотя готовила мама, с выражением мученицы, кормящей безработного сына. Два варёных яйца (одно с трещиной), кусок хлеба и чай с запахом безнадёги.

– Когда уже работу найдешь? – вздохнула мама, ставя передо мной тарелку. – Яйца тебе не надоели, надеюсь? А то к чаю ничего сладкого нет. Деньги ж не пахнут, но и не появляются.

Когда-то я был учителем. Учителем русского языка и литературы. Да, той самой литературы, где герой, оказавшись в нищете, либо спивается, либо идёт спасать человечество. Я выбрал третий путь: тихо ненавидеть всё человечество из кухни.

– Тётка Нина ищет репетитора, – не унималась мама. – Мог бы хотя бы девятикласснику «Грозу» разжевать.

Я кивнул. Я вообще часто киваю. Это удобно, когда не хочется говорить вслух: «Мне всё равно».

Так вот, пока я пытался заставить себя откусить вареное яйцо, с запахом обыденной безысходности, позвонила Римма Сергеевна, моя соседка снизу. Полненькая такая, шустрая, шевелится как заливное на корпоративе, быстро, тревожно, и со следами морковки.

– Игорь Юрьевич, – завыла она в трубку, – Маруська пропала!

Я зажмурился.

– Кто?

– Кошка моя! Маруська! Вы же умный человек. Пойдёмте, вы же с носом…

Откуда она узнала про «нос» было загадкой. Возможно, мама проболталась. А может, я слишком громко комментировал телевизор, когда ведущий врал про пенсии. Так или иначе, слухи, как и тараканы, живучи, особенно в многоэтажках с плохой звукоизоляцией.

Мне делать было всё равно нечего, мать ушла смотреть сериал про следователей, и мой голос в её комнате был бы проигнорирован. А сериал был громкий. С криками. Там только что нашли голову в шкафу, а я, между прочим, ещё завтракал.

Я оделся и спустился на этаж.

На месте перед моим взором предстала стандартная квартирная трагедия. Маленькая кухня, на столе миска с печенью, под столом пустота.

– Видите? – сказала Римма, указывая под стол. – Исчезла.

– Может, ушла гулять?

– Да никогда! Она у меня как дочь. Она у меня даже… извините, в лоток ходит по расписанию!

Я оглядел кухню. Кружевные занавески, пыльная скатерть с калинкой-малинкой, на стене вышивка с надписью «Дом это там, где мурчит». Всё кричало: Маруська не просто кошка. Она центр Вселенной.

Я попытался сосредоточиться, но в соседней комнате забубнил включенный телевизор:

– …депутат городской думы Артём Сальников не выходит на связь уже третьи сутки. По неподтверждённым данным, с ним пропал и избирательный фонд Партии Честного Развития…

– Честного! – фыркнула Римма. – Вот честно и свинтил, чтоб никто не обиделся.

Я вздохнул, опустился на колени и втянул воздух.

Сначала уловил запах дома: стиральный порошок, резиновые тапки, перекись водорода. Но потом резкий удар в нос. Не тухлятина. Даже не плесень. Нет. Это было… что-то хуже. Сладко-горький, липкий запах, как от забытого грязного белья. Что-то, что пытались спрятать, но не смогли.

Тогда я не придал значения. А зря.

Я повернулся к Римме. Смотрю, а от неё ничего такого нет. Сырники и валерьянка. То есть, чисто. Значит, кто-то ещё был.

– Кто ещё заходил в квартиру?

– Никто. Ну, только Женя заскакивал, мой зять. Но он быстро, куртку взял и ушёл.

Ага. А вот Женя пахнет, как мокрый кот после прогулки под дождем. Ложь. Чёткая. Хотя… У него вообще всегда был этот налёт – как будто он врёт по инерции, даже если просто здоровается.

– А он у вас кошек любит? – спросил я, изображая невинное любопытство.

– Женя? Ну… у него аллергия. Он старается Маруську не трогать.

Я кивнул. А сам подумал: ага, значит, «не трогает» это у нас теперь эвфемизм для «запихал в сумку и уехал».

Я решил проведать Женю лично. Он жил в соседнем доме, на пятом этаже, с дочкой Риммы Люсей, школьной бухгалтершей и человеком, который однажды поздоровался со мной по имени и потом три года делал вид, что не помнит, кто я. Люся была женщиной загадочной: внешне мила, но внутри у неё, кажется, шёл бухгалтерский Excel, где каждый человек был занесён в ячейку с формулой.

Дверь открыл сам Женя, худощавый, нервный, в домашних штанах с картинками белок и лицом человека, которому только что намекнули, что у него на плече сидит панда.

– А, Игорь… Юрьевич? – пробормотал он. – Чего-то случилось?

– Да так. Маруська пропала. Вы же были у Риммы сегодня?

Он замер.

– Э… да. Куртку взять. Осенью холодно, как говорится…

Пахнуло. Не то чтобы ветром с помойки, но ближе к нему. Мокрые ботинки с сюрпризом. Плотный, острый запах, похожий на пролитый растворимый кофе, который прокис.

– Куртка, значит, – сказал я, проходя в коридор без приглашения. – А сумку с собой брали?

– Сумку?.. Да вроде… нет. Хотя… спортивную, может. Там ключи были…

Ложь. Чистой воды. Даже кошка бы почуяла.

– Женя, где кошка?

– Какая кошка?

Я молча уставился на него. Он сглотнул, сел на пуфик и выдохнул:

– Слушайте. Только вы не подумайте ничего. Я просто хотел, ну… усложнить жизнь одной женщине. Не Люсеньке. И не Маруське. Другой. Кристине.

– Кто такая Кристина?

– Ну… это моя… ну, как бы… массажистка. По объявлению. С которой мы, э-э, сблизились. Ненадолго. В багажнике у неё бардак, и я решил… подбросить туда кота. Ну, чтоб она… сама в себе усомнилась. Типа: «А что это за кошка у меня в машине?!», ну и всё такое.

Я сел рядом. Медленно. Чтобы не дать ему уйти в сторону.

– Женя, ты… идиот?

– Да. Наверное. Но я думал никто не заметит. А она, представляете, вместо того чтоб испугаться прикормила! Теперь с Маруськой фоткается, в сторис выкладывает. А у меня паника. Я ведь… не говорил, что это Риммы, а не её.

Я встал. Пахло псиной, свёклой и отчаянием.

– Адрес этой массажистки знаешь?

– Знаю. На Орджоникидзе. Дом с двумя башнями. Второй подъезд. Серый «Киа Рио» с вмятиной.

Через час мы с Риммой уже держали в руках Маруську. Она, судя по всему, поправилась, освоилась и пахла парфюмом «Новая заря» и крекерами «К чаю».

А Женю Римма потом отлупила домашним тапком. По рассказам с чувством, с толком, с расстановкой. Говорят, тапок не выдержал. Пришлось зашивать.

Вот так я впервые официально понюхал ложь и помог делу.

А Римма, как я и подозревал, не утерпела. Уже через час история о том, как её Маруську «похитили из семьи и заставили жить с массажисткой», была рассказана:

– соседке с восьмого,

– её сестре в Бобруйске,

– участковому,

– и почему-то почтальону, который первый раз в жизни позвонил мне и спросил: «К вам квитанции занести?»

Так что к вечеру знал весь подъезд. К утру весь район. А к обеду мне начали звонить люди. Не с кошками. С проблемами.

Видимо, если Римма что-то узнала, то об этом узнают все. И сразу.

И понеслось.

Первым пришёл дядя Миша с четвёртого этажа. С пельменями. В прямом смысле. Он держал в руках миску, накрытую крышкой, и выглядел так, будто готов занести мне и ужин, и душу.

– Игорёк, ты ж теперь вроде как нюхаешь… ну, сам понимаешь. Ты мог бы глянуть, мои пельмени нормальные?

– А что с ними?

– Тёща сказала, что мясо подозрительное. Но оно же из магазина! Там на пачке написано: «говядина с индейкой», а она утверждает, что это кот.

Я посмотрел на пельмени. Потом на дядю Мишу. Потом снова на пельмени. Вдохнул.

Пахло… предательством. И пересолом. Но не котом. Я уже знал, как пахнет кот. У кота запах гордости и мокрой шерсти, впитавшей батарею.

– Дядя Миша, спокойно. Там мясо. Только вот… не говядина. Скорее всего, соя с куриной кожей.

– Так это же почти вегетарианское?

– Это маркетинг. Ешь спокойно. Убьёт не запахом, а количеством соли.

Он ушёл, довольный, как будто я ему гадание на пельменях провёл.

Через полчаса позвонила тётя Галя, бывшая библиотекарша. Её муж, Валерий Петрович, три года назад вышел на улицу и не вернулся. Она хотела узнать, не врал ли он, когда говорил, что «просто подышать».

Я вздохнул и пообещал зайти позже.

Потом был сантехник, потом школьник с дрожащими руками, потом какая-то странная женщина с глазами, как у совы, которая принесла коробку писем и попросила «понюхать правду».

Мир начал пахнуть гнилью, страхами и тоской. Каждый обман имел свой оттенок. Кто-то врал из трусости и тогда воняло холодным потом. Кто-то из привычки, и тогда было, как в пыльном архиве: кислый картон и старая бумага.

А вечером я лёг на диван, уставился в потолок и долго лежал, слушая, как на кухне гудит холодильник.

Когда ты начинаешь чувствовать чужую ложь это как слышать шёпот сквозь стены. Ты не можешь выключить. Не можешь забыть. Люди лгут даже в мелочах. «Я в порядке». «Я тебя люблю». «Я просто задержался». И каждое из этих слов удар по носу.

Кот запрыгнул ко мне на грудь, улёгся, как царевич, и начал урчать. Я посмотрел на него.

– Это ты виноват, – сказал я. – Ты, шерстяной вредитель. Я раньше был просто одиноким неудачником. А теперь нюхач. С проклятием.

Кот потянулся, зевнул и улёгся поудобнее. Запах от него был теплым и спокойным. Настоящим.

Только от животных не пахло ложью. Ни разу. Даже когда они царапали мебель, убегали с колбасой и шли по ковру после лотка. Они делали это честно. Без задней мысли. Просто жили. И, может, в этом был их секрет.

В ту ночь мне снилось, что я на рынке. Огромный павильон, километры прилавков, а продавцы кричат:

– Честное слово, без химии!

– Настоящий мёд, проверенный пчелой!

– Натуральный кальмар, прямо с завода!

Я иду, вдыхаю, и отовсюду тянет: плесенью, горелым сахаром, кислым потом, марганцовкой. На одном прилавке стоял Сальников, депутат. Он предлагал мне банку с надписью: «Правда». Я открыл и упал. Потому что пахло… сыростью, страхом и… вонючим сыром.

Я проснулся в холодном поту. Кот сидел на подоконнике и смотрел на меня.

Видимо, всё только начиналось.

Глава 2. Зарплата воняет.

В жизни каждого мужчины наступает момент, когда его просят понюхать бухгалтерию. У кого-то в переносном смысле. У меня буквально.

На следующий день после спасения Маруськи я проснулся с ощущением, что мир решил втянуть меня обратно в свою липкую кашу проблем. Кот мирно спал на подушке, от него пахло сухим кормом и гордостью. В окно светило солнце, мама уже пылесосила коридор и бубнила себе под нос:

– Воняет тут враньём. Весь дом теперь воняет. Сосед вон стал экстрасенсом, а теперь и сын нюхает людей, вместо того чтобы работу найти…

Сосед, к слову, и правда переквалифицировался. Раньше он был сантехником, потом менеджером по продажам, потом работал на Озоне, а пару недель назад повесил на двери табличку:

«Приём ведёт ясновидящий Павел. Консультации по вторникам, пятницам и когда прижмёт по двойному тарифу.».

Он стал ходить в подвал за картошкой в чёрной мантии и уверять, что слышит энергию батареи.

Мама теперь считала, что если в доме два человека с «особенными способностями», то счётчик адекватности скоро взорвётся. А я просто хотел чаю.

Я встал, заварил себе чай и сел за ноутбук. Там меня ждали два письма: одно от сайта с вакансиями («Подходящих вакансий по запросу «способный к запахоанализу» не найдено»), второе от женщины по имени Инга, которая предлагала «очистить ауру вибрациями мяты». Я уже почти согласился (у Инги была улыбка, как у моей учительницы по литературе в седьмом классе), но тут раздался телефонный звонок.

– Шевцов? Это Василий Петрович. Я из нашего ТСЖ «Луч-5». У нас тут… ситуация. Вы не могли бы подойти?

– У вас кошка?

– Деньги, – отрезал он. – Пропала зарплата дворника.

Я вздохнул. Деньги пахнут плохо. Особенно чужие. Они пахнут потом, страхом, чужими руками и иногда коньяком. Я бы предпочёл, чтобы снова пропал кот.

Но холодильник дома смотрел на меня с такой обидой, как будто я его обокрал, и мать уже второй день повторяла, что «в сорок лет пора уже стать хоть кем-то, даже если и нюхачом».

ТСЖ находилось в подвале. Типичный подвал советской постройки: стены, которые помнят Брежнева, лампы дневного света, которых не хватило бы на один фотосинтез, и запах. Тот самый. Смесь мокрой бумаги, дешёвого кофе, сломанных труб и надежды, что никто не спустится сюда с вопросом про отопление.

Василий Петрович был мужиком крупным, с лицом, словно его вырубили топором и потом слегка отшлифовали наждачкой. Он держал в руке газету, на которой красной ручкой кто-то написал «НА ПЕНСИЮ БЫ ЕЩЁ!»

На развороте статья. Крупный заголовок сразу бросался в глаза:

«Депутат Артём Сальников всё ещё не найден. Представители Партии Честного Развития от комментариев воздерживаются».

Резкий, сдавленный, запах ударил мне в нос. Тот же запах, что у Риммы дома. Опять. Снова он. Запах гнилой искренности, завёрнутой в галстук и политическую декларацию. Пахнуло грязными носками, мылом, тухлым лукавством и крошкой вранья. Я узнал этот аромат. Крикливый аромат вонючего сыра. Запах лимбургера.

Лимбургер это не просто сыр. Это угроза санитарному режиму. Пахнет так, будто его варили в старом кроссовке. Но если уловить его в неподходящий момент он срывает маски.

– А чего его искать, – буркнул Василий Петрович, заметив мой взгляд, направленный на заголовок о сбежавшем депутате. – Деньги спёр, и на Канары. А у нас тут реальные бабки пропали. Зарплата дворника! У нас, между прочим, Коля Гребенюк человек с метлой и принципами! Он эти деньги в банк ложит. Сберегает. Понимаешь?

Я кивнул. Ложит, так ложит. Я вообще киваю, когда люди злятся. Это безопаснее.

– Вчера Надежда из бухгалтерии сняла деньги и всё. Утром пришёл Коля за зарплатой, а в сейфе пусто.

– Камеры у вас есть?

– Камера у нас Ольга Николаевна. Она, можно сказать, видеонаблюдение с функцией «прислушивание». Сказала, что заходили я, она и Надежда. Всё. Никто чужой не приходил. Мы Надежде верим, но… сам понимаешь. Можешь понюхать?

– За кофе понюхаю. За бутерброд напишу отчёт.

Василий Петрович хлопнул дверью бухгалтерии, и я оказался в мире канцелярии и выцветших бумажек. В углу стоял кулер, вокруг кипа папок, а за столом сидела Надежда.

Женщина с лицом чайника, слегка подкопчённая, с глазами «я вообще-то не при чём». Она встала и улыбнулась.

– Здравствуйте. Вы откуда будете?

– Это по нашему делу, – не дав мне открыть рот, сказал Василий Петрович.

– Расскажите, как было дело, – добавил я.

– Я просто взяла деньги в банке, пришла, положила в сейф в конверте и ушла! Всё! Потом вернулась, а их нет! Я сама в шоке!

Вот тут пахнуло. Сначала еле уловимо, как если бы старый носок за батареей кто-то неудачно отодвинул. Потом крепче. Мокрая тряпка, примятая совесть и немного корицы. Видимо, пекла что-то, наверное совесть на десерт.

Я кивнул.

– А вы не против, если я понюхаю сумку?

– А зачем?

– Люблю запах кожи. И правды.

– У меня кожзам, – медленно проговорила она, но сумку протянула. Протянула, как гранату.

Я даже не стал открывать. Запах ударил сразу, сладкий, липкий, с нотками старого лака для ногтей, пересохшей губной помады и разлитой водки, которую потом долго вытирали бумажными салфетками.

Деньги. Чужие. На них следы запоя и раздражения. И кое-что ещё. Сухая злоба. Словно к ним прилипла мысль:

«Он и так алкаш. Я ему ещё на пиво давать должна?»

Я вздохнул и протянул сумку обратно.

– Надежда, вам же потом с этим спать. Лучше верните.

Она посмотрела на меня с таким выражением, будто я предложил ей не чай, а кипятильник в ухо. Потом молча открыла сумку, достала мятый конверт и помедлила.

– Коля Гребенюк… – прочитал я вслух.

Надежда побледнела. Я передал конверт Василию Петровичу.

Он вздохнул, посмотрел в потолок.

– Ладно, Надежда. Не пойдёшь ты на премию. Пойдёшь за веником. Будешь Коле помогать. Месяц. Без разговоров.

Я ушёл с ощущением лёгкой гордости. Это была моя первая официальная «нюховая» работа за которую я получил официальную «нюховую» тысячу. По пути домой я зашёл в «Пятёрочку» и впервые за долгое время купил не просто макароны и соус, а ещё и сыр. Настоящий.

Мама удивилась и сказала:

– Кто-то умер?

– Нет. Просто я наконец понял, что нюхать людей выгоднее, чем писать резюме.

А вечером позвонил участковый, майор Сысоев. Голос у него был как будто он проглотил барабан и теперь пытается от него избавиться.

– Шевцов, дело есть. Женщина вышла замуж. Сегодня свадьба. А невеста исчезла. Жених на месте, свидетели, гости, тамада, а её нет. Мать её плачет. Можешь понюхать свадьбу?

– Это вы сейчас образно?

– Нет. Надо проверить. Приедешь?

Я посмотрел на кота. Он зевнул и шмыгнул под плед. Мама резала морковь для борща.

– Приеду, – сказал я. – Только, может, я вначале поужинаю? Не могу же я нюхать ложь на голодный желудок.

– Приезжай, здесь на свадьбе и поужинаешь. У них ещё котлеты остались. Домашние.

Так началась моя карьера. С котлет, бухгалтерии и лимбургера.

Глава 3. Свадебный аромат.

Я всегда знал, что свадьбы опасны. Там все врут. Кто-то, что «всегда мечтал об этом дне», кто-то, что «она та самая», кто-то, что «я больше не буду пить». И все врут красиво, с конфетти, под «Мясоедов-бенд» и поздравления из Самары. Но чтобы невеста исчезла сразу после торта – это, простите, даже для наших краёв перебор.

Вечером позвонил участковый:

– Шевцов? Сможешь понюхать свадьбу? Невеста вышла замуж и вышла. Прямо из жизни.

Меня, как обычно, всё смущало: и свадьба, и полиция, и вечер. Но слово «понюхать» дёрнуло внутри как пельмень со сметаной. Я просто обязан был. Тем более участковый обещал котлеты.

– Ладно, – сказал я. – Где в последний раз чувствовали невесту?

– Во дворе ресторана «Шафран и уха» на Советской. Был салют, тост, потом торт. Потом всё. Жених клянётся, что она «просто отошла», но от него пахнет как от кальяна с чесноком.

Кстати, «Шафран и уха» то ещё место. Раньше тут был спортзал, потом автосервис, потом секта дыхательных практик, и вот ресторан. Легенда гласила, что пол там до сих пор хранил запах мужских носков и дизеля. Атмосферно, одним словом.

Свадьба шла своим чередом. Похоже исчезновение невесты почти никто не заметил.

Меня встретил участковый и жених в мятом пиджаке, с глазами, как два подзатыльника.

– Я ни в чём не виноват, – сказал он первым делом.

– Это вы все так говорите.

Мы зашли в зал. Жених показал мне место, где они стояли, где целовались, где разбили бокал, где дядя Валера танцевал с табуретом.

Дядя Валера, к слову, был отдельным произведением искусства. Его тост начинался словами: «В жизни всякое бывало, даже я» и дальше был рассказ про катастрофу на элеваторе, первую любовь и налоговую амнистию. Я хоть и слушал краем уха, но когда он дошел до налоговой амнистии от него запахло не очень хорошо.

– А вы слышали про этого депутата, Сальникова? – сказал кто-то за соседним столом. – Свалил, говорят, с деньгами. А у жены его было платье прям как у нашей!

– Да ну, откуда?

– Ну не один в один, но от того же дизайнера. Я серьёзно!

В этот момент меня резко повело назад. Сквозь запах свадебной духоты и табака ударила мощная, зрелая волна, как если бы в венчальном букете забыли кусок лимбургера.

Сначала я думал показалось. Но нет. Вонь была та самая: зрелая, самодовольная, с легкой горчинкой злоупотребления властью.

Я быстро пробежался взглядом по столам. Кроме плавленных сырков «Дружба» другого сыра не наблюдалось, ни рокфора, ни лимбургера, ни дор блю.

Получается Сальников. Опять он. Уже третий раз. Совпадение?

И вот тут до меня дошло. Где-то в глубине носа мелькнул короткий токовый разряд: это личный запах его лжи.

Я тряхнул головой и попытался вернуться к пропавшей невесте.

– А невесту по старой традиции воровать не пытались? – спросил я.

– Да вроде нет… Только Ваня, друг мой, что-то шептал про «сюрприз». – Жених кивнул на невысокого парня, пытающегося поднять дядю Валеру с пола. – Но он всегда шепчет, у него гайморит.

Я втянул носом воздух.

Запах был странный. Поначалу духи. Потом нотка тревоги. А потом резко: йод, резина и тройной одеколон.

Ваня пах враньём. Причём тяжёлым, как заливная рыба на солнцепёке.

Через полчаса допроса и одной шаурмы Ваня раскололся:

– Да я не хотел! Я просто… показал невесте ту самую фотку.

– Какую фотку?

– Ну… где жених с другой. Очень другой. И… в очень другом.

Я выдохнул. Всё стало ясно. Невеста не сбежала. Она испарилась, в смысле, ушла с достоинством, прихватив два бокала, мобильный и все подарочные деньги. Уехала на такси, которое Ваня сам же и вызвал «по дружбе».

Запах её лжи отсутствовал. А вот у жениха…

Я подошёл и понюхал.

– Пахнет. Как прокисший сидр и самодовольство.

– Это не я!

– Именно это и пахнет.

На этом дело закрылось. Невесту нашли в Твери, с подружкой и двумя новыми чемоданами. Жених написал заявление «об утере чести», но участковый его потерял.

А мне выдали грамоту: «За чуткий нос и здравый смысл». Рамку я сам купил. По скидке.

Свадьбы? Больше не понюхаю. Разве что за двойной тариф.

Глава 4. Запах из смартфона.

Обычно врут рты. Иногда глаза. Но в тот день ко мне принесли то, что врало… само по себе.

В дверь позвонили. Причём так, будто я задолжал кому-то деньги.

На пороге стоял мужчина в дорогом пальто и с лицом, которое не имело права шутить.

– Шевцов? – уточнил он, словно ждал, что я скажу «нет» и он с облегчением уйдёт. – Мне вас порекомендовал один… знакомый. Сказал, вы не просто нюхаете, вы… разбираетесь.

– В чём?

– Во всём, – сказал он. И сунул мне в руки смартфон.

– Он же пахнет? – не то утвердительно, не то вопросительно сказал мужчина.– Пахнет ложью. Телефон жены. Я забрал его, пока она сушила волосы в ванной. Вы же это… чувствуете, да?

Я взял аппарат. На вид обычный. Чёрный, тяжёленький. Запачкан экран, лёгкий отпечаток пудры на задней крышке.

– Телефон пахнет, говорите? – уточнил я.

– Я не хочу верить просто скринам, понимаете? Сейчас всё можно подделать. А вы не подделка. У вас нос.

Он говорил, а экран загорелся. Всплыло уведомление новостей: «Депутат Артём Сальников мог использовать поддельные документы для выезда за границу – источник».

И в этот момент я чётко уловил знакомый букет: сырный, влажный, слегка подгнивший.

Запах, который с самого начала маячил где-то на фоне, теперь ударил точно. Уже начинало надоедать.

Мужчина зыркнул на экран и буркнул:

– Вот кто настоящий актёр. А у меня любительское шоу с бельём и зайками.

– Жена отрицает? – спросил я.

– Конечно. Говорит, что «переписывается с подругой». А подруга, между прочим, зовёт её «зайкой» и просит фотки в белье.

Я открыл галерею. Понюхал. Фотки пахли парфюмами, но не с тех полок. С других. Мужчина, сидящий напротив, пах совсем иначе. Вывод был прост: они не совпадают. Ни в запахах, ни в белье.

– У вас дома кошка есть?

– Есть. А при чём тут это?

– Она спит на телефоне?

– Иногда…

– Ну вот. Даже кошка чувствует, что в этом телефоне что-то не то.

В это время аппарат завибрировал. На экране высветилось новое сообщение: «Зай, муж твой не дома? У меня новые плавки». Я аж потянулся за антисептиком и протянул телефон обратно.

– Пахнет плохо. Но не так, как от предательства. А как от очень затянувшейся комедии. Выводите её в финал. Или выключайте сериал.

Мужчина грустно кивнул и ушёл, зажав смартфон как улику. Я слышал, как он спускался по лестнице, тяжело, будто каждую ступень приходилось проглатывать вместе с горечью. Он не обернулся, не сказал «спасибо». И правильно. В этой истории спасибо сказать было некому.

Я вымыл руки, потом понюхал подушку – всё ещё безопасна. Потом смартфон свой – чист, как совесть у кота, стащившего сосиску. И только тогда позволил себе лечь и, наконец, ничего не нюхать.

С тех пор я с опаской смотрю на чужие телефоны. Особенно, если они вибрируют дольше пяти секунд подряд.

Глава 5. Библиотека с запахом пыли и обмана.

В понедельник мне позвонила женщина с голосом, будто она одновременно была библиотекой и курила с 1978 года.

– Это центральная. Библиотека. На площади Победы. У нас… инцидент. Пропала редкая книга. Римма дала ваш номер. Сказала, вы специалист по запаху.

У меня внутри всё оборвалось. Если меня уже зовут к пропавшим книгам, значит, либо мои способности вошли в народную молву, либо я дошёл до дна социального запроса.

– А кошки у вас нет? – спросил я на всякий случай.

– У нас есть «Дон Кихот», прижизненное издание. Или был.

Вот теперь стало чуть интереснее.

Библиотека была старая. На входе меня обдало запахом мокрых пальто, перекисшего клея и человеческого смирения.

– Проходите, – сказала мне женщина в очках с линзами, которые могли поджарить муху на солнце. Её свитер был цвета «отказ от личной жизни», а походка как у человека, который однажды поверил в любовь, но поразмыслив выбрал архивные каталоги.

– Книга хранилась в спецфонде, – сообщила она так, будто выдавала рецепт от хронического разочарования. – Доступ только у сотрудников. Но теперь там пусто.

Меня провели в спецфонд. Несмотря на грозное название, спецфонд оказался узкой комнатой со стеллажами, где книги стояли, как солдаты на пенсии: аккуратные, но уставшие.

Я втянул носом атмосферу: пыль, клей, старое дерево… и что-то ещё. Тонкая примесь, не библиотечная. Лёгкая сырость, медицинский холодок и вот оно. Знакомое. Сырный, влажный, социально неприемлемый след. Лимбургер.

– Неужели опять ты, Сальников? – пробормотал я. Похоже, он оставлял за собой шлейф, как неудачный одеколон.

И тут же мой взгляд зацепился за мусорную корзину. Из неё торчала газета. Заголовок сочно врезался в обоняние:

«Сальников вывез деньги Партии Честного Развития в Палангу? Родственники отрицают».

К сырному запаху добавился запах провинциальной сенсации.

Я сделал круг по комнате. Пыль. Клей. Старое дерево. И… кофе с карамелью. Свежее. Слишком свежее. В библиотеке такое не держат.

– Кто последний был в комнате? – спросил я.

– Заведующая. Потом техник. Потом Лариса.

Я попросил показать, кто где сидел. У заведующей пахло властью, отчётом и полным равнодушием. У техника как в подвале с грибком. А вот на столе, где сидела Лариса, лежал платок.

Я поднёс его к носу. Пахло карамелью. Причём дорогой, с ванилью и флером из кондитерской лавки, где каждый торт стоит как воспоминание о первой любви.

– Она что, работает у вас и в булочной?

– Нет… но подрабатывает в букинистике. Частной. На Вокзальной.

Ага. Пазл сложился.

Букинстическая лавка на Вокзальной была местом, где переплетались судьбы, страницы и слухи. Там томик Пастернака соседствовал с журналами «Крестьянка» за 1983-й и с кассетами группы «Комбинация».

Я нашёл Ларису за прилавком. Она мыла витрину с таким рвением, будто пыталась стереть из памяти вину.

– Это было временное помешательство, – сказала она первой. – Он был такой… старый. И грустный. Я хотела, чтобы ему стало лучше.

– Кому?

– Дон Кихоту. Он страдал в архиве. В темноте.

– Вы унесли его ради… счастья?

– Я думала, что сделаю витрину, лампу, подложку из бархата…

Я вздохнул.

Запах от неё шёл искренний. Чуть подгоревший, как у зефира на костре, но без лжи. Просто фанатка, которая увлеклась. Не преступление. Скорее романтический порыв в эпоху сканеров и QR-кодов.

Я вернул книгу библиотекарям. А Ларисе посоветовал заняться переплётами. Когда руки заняты, дурные мысли не пролезают в голову. Да и книжкам полезно.

На обратном пути я зашёл в киоск за орешками и поймал себя на мысли, что день пах старой бумагой, пыльной теплотой и чуть-чуть человеческой глупостью. Но не ложью.

Иногда это победа.

Глава 6. Опасный бот.

Утро началось с шороха. Шорох был настойчивый, как будто кто-то целенаправленно копался в пакете с едой и знал, что делает. Через секунду раздался глухой «бух!» и победное «мрр!». Кузя добыл из мусорного ведра остатки вчерашней сосиски и тащил их к своему логову под батарею. Я вздохнул. Кажется, в этом доме только один из нас питался регулярно.

– Мам, – крикнул я, – Кузя опять роется в помойке. Если он заболеет, ты пойдёшь с ним к ветеринару.

– Он просто сам себе добытчик, – отозвалась мама. – Может, тебя научит.

Это было подло, но справедливо. Последние дни я работал не особо активно. Дела, в которых требовался мой нюх, либо не поступали, либо были слишком мелкие, чтобы за них платить.

Я уселся за стол, потянулся к чашке с остывшим кофе и посмотрел в окно. Кузя, закончив трапезу, теперь с видом профессора сидел на подоконнике и, кажется, размышлял о судьбе мира. Или о том, как снова открыть мусорку.

В этот момент раздался звонок. Голос был строгий, знакомый.

– Шевцов, привет. Это ваш участковый, Павел Андреевич. Случай у нас странный. Обратилась одна бабушка, Екатерина Семёновна. Думает, что её внучка общается с мошенниками в интернете. Девочка вроде умная, но подозрительно тихая стала. Я б сам съездил, но тут отчёт жмёт. Ты же всё равно без дела? Проверь, а?

– Это вы так тонко намекаете, что у меня опять нет личной жизни?

– Не намекаю. Просто знаю.

Я вздохнул и записал адрес.

Екатерина Семёновна жила в типовой пятиэтажке с облупленным подъездом, где кнопки домофона были подписаны шариковой ручкой прямо по пластмассе.

Бабушка открыла дверь сразу, как будто караулила. Невысокая, с живыми глазами и запахом мяты и сдобных сухариков.

Я поднялся на второй этаж и зашёл в квартиру. В комнате на диване сидела девочка лет двенадцати, уткнувшись в планшет.

– Вот, смотрите! – сразу заговорила Екатерина Семёновна. – Уже третий день какая-то отстраненная. Все что-то пишет, пишет, хихикает, а мне ничего не говорит. Я её спрашиваю: «С кем ты общаешься?» А она: «С ИИ». Это кто такой? Это что, новый мальчик из школы?

– ИИ это искусственный интеллект, – начал я осторожно. – Компьютер, который разговаривает, как человек.

– Боже ты мой! То есть, она теперь влюблена в… в трансформатор?

Девочка фыркнула.

– Баб, ну какой трансформатор… Это нейросеть.

– Ещё хуже звучит! Это болезнь? – Бабушка метнулась к шкафу, будто искала йод.

Я сел рядом.

– Екатерина Семёновна, не волнуйтесь. Давайте спокойно разберёмся.

– Вот и разберитесь. Я уже думала, может, это всё… секта? Или пирамида? А может мошенники?

Я склонился к девочке:

– Как тебя зовут?

– Лиза, – буркнула она, не отрываясь от экрана.

– Лиза, можно я задам тебе пару вопросов? Просто поговорим. Ты же ничего плохого не делаешь?

– Неа. Я с ботом болтаю. Он меня понимает.

– А что за бот?

– Ну, просто в чате. Он отвечает, шутит, даже уроки помогает делать.

Я присел ближе. Запахи не подвели. Ложь в воздухе отсутствовала. Ни нотки лжи. Девочка говорила правду, никакие мошенники рядом не стояли. Только лёгкий запах подростковой скуки и пельменей с утра.

– Вы знаете, Екатерина Семёновна, у вас, похоже, очень умная внучка. Она не попала в секту. Она просто нашла, с кем поговорить. Хоть и не с человеком.

– Так это безопасно?

– Ну, смотря с каким ботом. Но если она пишет, думает, не просит у вас денег на странные переводы, то да, безопасно.

Бабушка вздохнула и опустилась на диван.

– А я боялась, что это как в новостях: заманят, обманут, потом квартиру отберут. Я ведь с техникой… как с ананасами. Вроде вкусно, а чистить не умею.

Когда я вернулся домой, Кузя уже развалился на моей подушке, как будто был главным в этом доме. Мама жарила сырники. В доме пахло уютом и сковородкой.

– Ну что, где был? – спросила она, переворачивая сырник с деловитостью хирурга.

– Проверял внучку одной бабушки. Подозревали искусственный интеллект в попытке завладеть душой ребёнка. А оказалось, что это обычный бот.

– Видишь, а ты говорил люди всё тупеют. Вот тебе и нейросеть, и школьница. А мы здесь все по старинке, с котом разговариваем

Я усмехнулся.

– С котом сложно. Он молчит, но при этом всегда прав.

В этот момент Кузя поднял голову, зевнул и снова уснул. Он явно не собирался оправдывать мой кредит доверия.

Я взял сырник, сел у окна и написал участковому:

«Дело закрыто. Обычная девочка, обычный чат-бот. Никаких преступлений, всё спокойно. Волновалась бабушка, ну, с кем не бывает».

Глава 7. Кот, который понял всё.

Бывало, в моей жизни наступали минуты, когда звонок от ТСЖ казался не худшим вариантом. Эта была одной из них. Потому, что мне позвонила Ольга Константиновна, активная пенсионерка из третьего подъезда и, по совместительству, главная бабушка нашего двора, а я почему-то взял трубку.

– Игорь Юрьевич, у нас кот. Сидит на подоконнике первого этажа и смотрит на всех, как будто знает, кто где гадит. Мы боимся.

– А чего я-то?

– Он на всех мяукает. Кроме одного. А на него шипит. И мы подумали: может, вы… понюхаете?

Я мысленно пересмотрел список дел на сегодня: починить кран, разморозить холодильник. В общем, день и так был потерян. Тем более я вспомнил, что вчера забыл купить картошку, и из дома все равно выходить придется. Почему бы и не понюхать кота?

Во двор я вышел с опаской. Там уже собралась делегация из шести бабушек, одного деда с газетой и Вальки с седьмого этажа, которая утверждала, что «просто шла мимо».

Кот сидел на окне, рыжий, как окурок на восходе, с мордой Будды, который узнал о ЖКХ. Он действительно смотрел, не просто так, а с намёком. С тем самым, который используют налоговые инспекторы, когда говорят: «Ну, рассказывайте, что за поступления на карту были 14-го…»

– Это Вася, – пояснила Ольга Константиновна. – Наш, дворовый. Но после того как у нас украли лопату и ведро с песком из подвала, он стал… другим.

– Может, его подменили?

– Мы сначала так и думали. Но у него родинка на пузе. Та же. Только взгляд стал как у проверяющего из прокуратуры. Ходит по двору, принюхивается, потом садится и смотрит в душу.

Я подошёл ближе. Кот глянул. Мяукнул. И, клянусь, фыркнул, как будто понял, что я тоже кое-что чувствую. Мы с ним переглянулись. Молчание было напряжённое, но уважительное.

– Он шипит только на Серёжу, – шепнула одна из женщин. – Из третьего подъезда. Тот, который из «Пельмешек».

– Кафе?

– Ага. Он там работает. Мы ему позвонили, сейчас выйдет.

Минут через пять появился Серёжа, в фартуке, с телефоном в руке и лицом «я просто готовлю, не судите строго». Он попытался было погладить Васю, но тот зашипел, как чайник.

– Вот ведь нюх у кота, – прошамкала бабушка с седьмого. – Помню, когда депутат Сальников здесь гречку раздавал, так кот тоже на него так шипел. А теперь, вон, ищут.

– И деньги ищут, – добавила Ольга Константиновна. – Из фонда какого-то. Честного… как он там?

– Партии Честного Развития, – на автомате подсказал я.

И тут меня снова ударило. В воздухе та же самая вонь. Даже кот напрягся. Это был тот же самый зловонный сырный букет. Густой, как партийное обещание, и липкий, как их бюджет.

Я обернулся и уставился на Серёжу. Он стоял с невинным видом и вертел на пальце ключи.

– Простите, Серёжа… а у вас в кафе есть сыр?

– Не, мы по пельменям. Настоящие пельмени только с мясом.

– Понятно, а вы были в подвале? – в лоб спросил я.

– А что? Ну, может, заносил продукты. Мы для кафе закупаемся. Мы там арендуем кладовку.

Кот снова зашипел.

– Можно взглянуть?

– Да пожалуйста, – пожал плечами Серёжа. – У нас всё честно. Только продукты.

Мы спустились. Кот за нами. Кладовка оказалась неожиданно просторной, пахло мукой, чесноком и чем-то пряным. Продукты были. Сыра не было. А ещё была лопата. Та самая, с автографом председателя ТСЖ. Ведра с песком тоже не было. Возможно Сережа уже успел его обменять на мешок муки для их фирменных пельменей с мясом бобра «Бобрый молодец».

Я вышел, а кот остался сидеть в дверях. Он посмотрел на меня с лёгкой усталостью. Как будто хотел сказать: «Ну ты понял».

Вернувшись наверх, я доложил сухо:

– Серёжа временно отстранён от доверия. Кот повышен до наблюдателя.

С тех пор Вася стал сидеть на общем собрании жильцов. Иногда поднимал лапу. И, говорят, его мнение совпадало с решением большинства. Или наоборот, большинство боялось, что он не согласен.

А однажды я проходил мимо и кот взглянул на меня с подоконника. И даже не мяукнул.

Это был респект.

Глава 8. Аромат успеха и следователь без носа.

Если бы я получал по сто рублей каждый раз, когда мне приносили вонючую куртку и спрашивали: «Ну, понюхайте, она же пахнет изменой?», – я бы, возможно, и сам стал депутатом. Или хотя бы открыл барбершоп для разведённых.

В тот день куртку никто не приносил. Зато позвонил следователь.

– Шевцов? Это Тарасов.

– Какой Тарасов?

– Следственный. Вы можете ко мне зайти в отдел? Без бумаги, по-человечески.

– А… ну, если следственный, то другое дело.

«Без бумаги, по-человечески». Обычно, когда следователь тебя зовёт «по-человечески», это заканчивается протоколом, испорченным днём и лёгкой тревогой за будущее.

В отделении пахло потом, линолеумом и кофе из автомата, который бодро называл себя «латте», но на вкус был как тёплая овсянка.

Тарасов ждал у окна. Молодой, вежливый и ел вафлю.

– Спасибо, что пришли, – сказал он. – Мне вас рекомендовали. Сказали: нюх у вас, как у собаки, только с дипломом.

– У собаки, у разведённого и у сомелье. Выбирайте, что удобнее.

Он усмехнулся, кивнул и вдруг, без всякого перехода сказал:

– Хотите, я вас оформлю советником? Без бумаги, но с корочкой. Просто чтобы не таскаться каждый раз с объяснениями, кто вы такой.

– Советником?

– Неофициально. По нюху. Так сказать обонятельным экспертом. Всё равно вы мне уже помогаете.

Я пожал плечами, хоть я ещё ничем ему не помог и даже не представлял себе, чем я смогу ему помочь в будущем.

– Ладно. Главное не заставляйте носить китель. А то у меня аллергия на погоны.

Он кивнул и достал из папки несколько распечаток.

– Вот, вам, наверное, попадалась эта история. Исчез депутат Сальников. Неделю без связи, телефоны молчат, охрана говорит, что он их сам отпустил. Партия публично обеспокоена.

– Партия Честного Развития, если не ошибаюсь?

– Вот-вот. И с ним пропал избирательный фонд. Несколько миллионов, официально на агитацию. Неофициально… Ну вы сами понимаете.

Я опять пожал плечами.

– И что от меня нужно?

– Мы не знаем, похитили ли его, или он сам ушёл. Есть одна запись с камер, на входе в предвыборный штаб партии. Вот он уходит с чемоданом. И больше не возвращается. Исчезает.

Он протянул несколько снимков Сальникова с чемоданом. Я понюхал.

Типографская краска. Табак. Дешёвый лак для волос. И ещё кое-что. Почти стёртое, но всё равно цепляющее.

Он. Опять он. Этот запах.

Лимбургер. Такой, что священник бы отказался освятить. Густой, кисловатый, липкий. Словно кто-то пытался зашпаклевать сыром улики.

– Что-то не так? – спросил Тарасов.

– Запах. Один и тот же. Он уже не в первый раз.

– И?

– Он всегда рядом с ним, его личный запах лжи, – я указал на снимки. – Этот человек что-то скрывал.

– Ну, что он скрывал, мы уже знаем… – хмыкнул Тарасов. – Деньги партии испарились вместе с чемоданом.

На выходе из отдела я столкнулся с бабкой. Типаж известный: сумка на колёсах, платок в цветочек, глаза как у человека, который переписывает названия сериалов в тетрадь.

Она тарахтела дежурному про соседа:

– Он зыркнул! Он как зыркнул! Там явно диверсия! У него глаза как у жулика.

Тут сумка её опрокинулась.

Я присел и помог бабке поднять сумку и из неё вывалились две одинаковые пачки сосисок. Заводская упаковка, плёнка блестит, ценники не содраны.

Я поднял одну, понюхал. На первый вдох копчение, чеснок… а потом что-то знакомое. Пластик. Паника. Тихий, липкий стыд. Запах вранья, завёрнутый в пищевую безопасность.

– А вы их где брали? – спросил я.

– В «Сосисках и точка», – непонимающе ответила бабка. – По акции. А что такого?

– Ага. А сосиски говорят совсем другое.

– Что?! – вскинулась бабка. – Это вы мне что такое втираете? Сосиски не говорят! Они варятся!

– Не все. Эти шепчут. Причём хором.

– Бред какой-то… – Она замялась, отвела взгляд. – Нормальные сосиски. Свежие. С дымком.

Я снова поднёс одну пачку к носу и покачал головой.

– Дымок тут только от совести. Причём обугленной, – и я многозначительно переместил пачку под нос бабке.

Бабка замялась.

– Ну… взяла. Одну в рукав, вторую в авоську. А этот гад с 23-й всё увидел. Сначала молчал, а потом догнал меня на улице и давай делить. Половину требует.

Я покачал головой.

– И пришли жаловаться.

– А что, он хуже меня! Я хоть честно украла! А он шантажирует!

– Вот это поворот…

Я вернул пачки в сумку, встал.

– Ладно. Сегодня обойдётесь предупреждением. И вы, и ваш партнер по колбасному делу. Но в следующий раз, если сосиски снова заговорят, я составлю протокол. За мелкое воровство с элементами драматургии.

Вот же сила какая в бумажке. Первый день корочка в кармане, а уже ловлю себя на том, что раздаю прощения и караю словом, будто мне выдали мантию и весы в нагрузку.

Глава 9. Картошка не виновата.

С утра меня разбудил Кузя. Причём не как нормальный кот, по лицу лапой или, скажем, прыжком на грудь. Нет, Кузя встал в раковину на кухне и начал туда мяукать. Эффект, надо сказать, был мощный. Эхо, драматургия, акустика, как будто на кухне поселился Призрак Мяукающего Театра.

Я пошёл выключать кота, заодно и кофе поставил. Мама уже варила овсянку. Похоже кот, мяукающий в пустую раковину её умилял. Овсянка, кстати была на воде. Слова «на молоке» дома у нас запрещены с 2014 года, тогда мама посмотрела передачу, где рассказывали, что у взрослых людей «желудок не вечно резиновый, а молоко это вообще яд после двухлетнего возраста», и с тех пор овсянка у нас напоминает строительный клей. Только клей вкуснее.

– Ты варенье зачем в кашу кладёшь? – строго спросила мама, даже не поворачиваясь.

– Я? Это Кузя. Он тут ложкой шуршал.

– Варенье не лекарство. От сладкого люди добрее не становятся. Только толще.

Она хотела ещё, что-то добавить, скорее всего, что-то о том, что когда люди толстые и ленивые, то они безработные, но тут зазвонил телефон. Это была Тамара, мамина подруга с пятого этажа. Та самая, что варит борщ без капусты, потому что «вся суть в бульоне». Говорила быстро, громко и с фоном всхлипов, мама сразу включила динамик, чтобы мне тоже досталось.

– Понимаешь, Ирина, всё выкопали! Всё! До клубня! Ночью! – голос звучал так, как если бы речь шла о пропаже ребенка, а не о картошке.

– Кто выкопал? – уточнила мама, с холодной чёткостью человека, который пережил 90-е.

– Да чёрт их знает! Прихожу утром, а грядка лысая! Ни одного кустика, только ямки ровные. И ни следа! Это Сычёв, сто процентов. Он вечно завидует, что у меня урожай лучше.

– Ну, Сычёв-то… – начала мама, но тут взглядом нашла меня. – Подожди, Тамара. Игорь у меня как раз свободный. Правда, Игорь?

Я ещё не успел закончить глоток кофе, как оказался назначен оперативной группой по делам клубнепохищения.

– Ага… конечно, свободный, – сказал я, думая, как бы отмазаться.

Но мама уже кивала в трубку:

– Щас поедет, щас посмотрит. У него, между прочим, нюх. Он у меня всё чует. Вон, даже когда я суп пересолила позавчера, то сразу понял.

Я вздохнул. Кузя посмотрел на меня с укором, знал, паршивец, что я собирался провести день в горизонтальном положении.

Ну вот, теперь моя суббота пахла не кофе, а выкопанной картошкой и дачными разборками.

– Чего ты хочешь, – вздохнула мама, наливая себе вторую чашку чая. – Если у нас депутаты миллионы чемоданами воруют, то неудивительно, что кто-то на даче у Тамары в огород залез. Народ с кого пример берёт?

Так я и оказался в электричке до станции «Дачная-3».

В вагоне было душно. Кондиционер работал только в легендах и рекламе РЖД. Женщина напротив держала лопату так, словно ехала кого-то ею убить. Мужик рядом аккуратно поправлял крышку на ящике, из которого время от времени вылезал хвост (или голова) дождевого червя. Подросток с кроликом в рюкзаке сидел и делал вид, что это нормально ездить с кроликом. Я сделал вид, что мне всё равно.

Запах в вагоне колебался между маринадом, терпкой обидой и терпением на дачный сезон. Ещё немного, и можно было бы открыть свою ароматерапию «Дачник».

Через сорок минут я уже шел по дачному кооперативу с пугающим названием «МосСад-67».

Тамара Ивановна, встретила меня у калитки в слезах. Она в резиновых сапогах стояла над пустой грядкой и смотрела на неё как на предательство любимого третьего мужа.

– Игорь, видишь? Всё. Ни одного клубня. Только ямки… ровные, не иначе кто-то линейкой отмерял.

Грядка действительно выглядела подозрительно аккуратно. Никаких следов, только ровные ряды ямок.

– Это Сычёв, – уверенно сказала она, утирая нос рукавом. – У него всегда неурожай, а рожа довольная. Это же почему? Потому что вор.

Я вдохнул. Лжи от неё не чувствовал. Но заметил: край грядки был свежевскопанный, земля рыхлая, тёмная, ещё влажная. А если копали ночью, то всё сходится.

– Вы когда в последний раз картошку видели?

– Вчера утром. Она ещё была. Сама гладила листики.

Вот так вот, гладила. Картошка, видимо, для неё уже почти как внуки.

Сосед Сычёв оказался старым, с хитрыми глазами и, как выяснилось, с богатой фантазией. Встретил он меня у калитки в кепке и с ведром, из которого торчала грязная тяпка и что-то ещё, вроде кусочка садового шланга, но подозрительно закопчённого.

– Да вы что, ночью я так храплю, что картошка бы сама выкопалась и сбежала, – сказал он и хмыкнул. – Тут соседи жалуются, что через три участка слышно, как у меня двигатель работает, а это, оказывается, я дышу.

– Таки вы ночью выходили из дома? Может, что-то видели?

– Ну… по нужде. К сараю. Я с фонариком. Картошка меня не интересует. У меня свёкла, сахарная, – подчеркнул он с таким выражением, будто я должен был сразу понять всё остальное сам.

Запах уклончивый, но не врущий. Что-то он недоговаривает. Не про картошку, а вообще.

Я сделал шаг к его сараю, аккуратно, без обвинений. Просто посмотрел в сторону, где, судя по следам, он «по нужде» бывал чаще, чем говорил.

Сычёв сжал ведро крепче и вдруг заговорил быстро, сбивчиво:

– Это я… ну… я не вор, если что. Это ж не уголовщина. Я так, для себя. И для Сани, через два дома который, он диабетик, ему только моё и помогает. Да и сахар нынче, сами знаете, где он и сколько стоит.

– Что именно «ваше»?

Он посмотрел по сторонам, понизил голос:

– Самогон. Из свёклы. Чистейший. Я не барыга, если что. Но иногда люди просят… ну, чисто по праздникам. Я ж не могу отказать, тем более если за бутылку привозят корм коту. А кот у меня старый, у него свои болячки.

Он засопел, снял кепку и почесал лысину.

– А вы кто, если не секрет? Участковый? Эколог? Или из налоговой?

– Частное расследование. Картофельное дело, – ответил я и улыбнулся.

Он рассмеялся и расслабился.

– А, ну, тогда ладно. А то я уж думал, вы по моему шмурдяку. Но я всё чисто гоню, из натуральных экологически чистых продуктов и с любовью к традициям. Картошкой не интересуюсь вообще. Слишком много хлопот, закопай, выкопай, перебери, еще и жуки эти… А свёкла сама лезет, как сорняк. К ней душа лежит.

Запах и вправду подтверждал: врал он немного, скорее из страха, чем по делу. С картошкой он точно не связан, но вот самогонка у него знатная, судя по стойкому аромату первака и лёгкого привкуса малинового варенья, которое, как позже выяснилось, он добавлял «для дам».

Сычёв вдруг оживился, расправил плечи, будто на нём появился пиджак с застёжкой в тон гусарским усам, которых у него, правда, никогда не было.

– Ну раз вы не из органов, может, заглянете на минутку? Я вам… эээ… покажу объект следствия. Так сказать, доказательства прозрачности и моей картофельной невиновности.

Я было хотел отказаться, но слово «прозрачности» в его исполнении прозвучало слишком соблазнительно. Да и нос подсказывал, что в сарае не было трупов, оружия и картошки. Только лёгкий сладковатый шлейф фруктов, браги и чего-то подозрительно малинового.

Сараем это назвать было трудно. Снаружи как сарай. Внутри почти лаборатория. На стене аккуратно висел паяльник, колбы, баночки с надписями вроде «Х-МЯТА» и «Смородинка-21», а в углу пыхтел, покачиваясь, самогонный аппарат. На нём был нарисован зайчик. Видимо, бренд.

– Вот! – гордо сказал Сычёв. – Это «Кабан с приветом», моя лучшая партия. Хотите стопочку?

Он плеснул из стеклянной бутылки в рюмку и протянул мне.

Я вдохнул. Запах был… уверенный. Не наглый, как у самогонщиков-любителей, что бодяжат всё подряд, а собранный, как портфель первоклассника в сентябре: всё на месте, ничего лишнего. Лёгкий аромат яблок, явно сушёных, немного мёда, чуть-чуть корки лимона и еле заметный уклон в сторону карамели. Ни сивухи, ни ацетона. Алкоголь чувствовался крепкий, но мягкий, как старый кожаный диван: пригрел и не отпустил. А венчал весь этот букет запах любви к искусству, крепкий, честный, без лишней лирики, как подпись старого мастера.

Сычёв оказался профессионалом. Это сразу стало понятно, здесь был не просто самогон, а результат многих лет работы, проб, ошибок и, возможно, даже любви. Такой вкус не рождается с первого раза. Тут был опыт, терпение и, кажется, даже рецептура, записанная от руки на выцветшем клочке бумаги, который хранится в конверте между страничками «Здоровья и жизни».

Я отпил глоток. Мягко, ровно, без ударов в затылок. Тепло пошло по горлу, разлилось в груди, и даже ноги как будто сказали спасибо.

– Хм, – сказал я, ставя рюмку на верстак. – Не кабан, конечно. Но с приветом.

Сычёв расплылся в улыбке, явно довольный.

– И как вам? – спросил Сычёв, с гордостью наблюдая за моими зрачками.

– Это не самогон, а дипломная работа. Я бы на такой и нюх защитил.

Он заулыбался, как если бы я только что предложил ему гастролировать по всем дачным кооперативам с дегустацией его напитка.

– Ещё?

– Спасибо, мне ещё расследовать. А то, боюсь, после второго я начну признаваться в чужих преступлениях.

Сычёв засмеялся, откупорил ещё одну бутылку, уже для себя, и поставил кружку в тень под аппарат.

– А зря. У меня есть «Слеза куста», на смородине. Пьют и плачут. Но исключительно от радости.

Мы распрощались мирно. Он ещё долго махал мне вслед, пока я не скрылся за калиткой, чувствуя за спиной тёплый взгляд, лёгкий угар и уверенность, что теперь в этом деле я точно знаю, кто виноват не был.

Картошка тут ни при чём. А вот свёкла под подозрением.

Соседка Валентина Павловна была из другой истории, в халате с ромашками и с полной готовностью всё рассказать, лишь бы выслушали.

– Я силуэт видела! Мужик с лопатой. Или с вилами. Или, может, с палкой…

– А вы точно уверены? – уточнил я.

– Ага. Хотя, может, и привиделось. Давление у меня. Таблетки пью. И собака воет у соседей, на погоду, говорят. Или на гостей…

Она понизила голос, перешла в режим заговорщицы:

– Там вообще много странного. Свет у них ночью горел и в окошке мелькало. Может, и не у них. А может, и вообще не свет…

Я вдохнул. Запах знакомый. Домыслы в оболочке тревожности. Типичный случай, когда мозг рисует кадры, а обоняние не находит следов. Лжи от неё не было, но не было и уверенности. Хотела бы, чтобы это был кто угодно: хулиганы, тимуровцы, шпион с рюкзаком, только бы на нее не подумали.

– Вы из милиции, да? – внезапно спросила она. – А у меня справка есть, что я зрение восстанавливала. Глаз капала… Всё документально.

Я кивнул. В таких случаях главное не спорить и не уточнять. Иначе можно получить рассказ о том, как в 2002-м она приняла почтальона за лешего, а в 2015-м сообщила о похищении бетонной плиты, которая потом нашлась под снегом.

– А у меня такое было уже, – сказала она, сделав важную паузу. – В девяносто восьмом. Или в девяносто девятом. Тогда тоже картошка исчезла.

– У вас?

– Нет, у сестры троюродной. В Нижнем. Или в Кстове. Неважно. Там в подъезде завелась женщина. С сумками. Никто не знал, кто она. Ходила, глядела. А потом пропали три мешка картошки с балкона. И кот. Одновременно.

– Кот?

– Ну да. Пушистый такой, Барсиком звали. Умный. Он, говорят, на картах гадал. После исчезновения сестра к бабке пошла, к гадалке. Та ей и сказала: «Ищи на базаре. Там твой кот, и картошка рядом». Ну, и в общем, кот не нашёлся, а картошку купили заново.

Она вздохнула тяжело, как будто Барсика хоронили вчера.

– Так что я всё понимаю. Жизнь теперь такая. Исчезающая.

Запах был как старый шкаф с открытками, где каждый конверт это ещё одна история, а половина историй выдумана. Немного валидола, чуть-чуть лука, но больше всего мыла с лавандой и терпкой фантазии. Такой, что хочется в неё верить, даже когда знаешь, что это сказка.

Не лгала, это было видно. Просто жила в мире, где Барсик гадал на картах, а картошка могла уйти по своей воле, если обиделась.

Я кивнул.

– Спасибо. Вы мне очень помогли.

Подросток Владик, который жил на углу, сидел под яблоней с телефоном. У него были худые ноги, торчащие из шорт, майка с надписью «Error 404. Motivation not found» и наушники, из которых доносился какой-то басовый бубнёж. Он лениво шевелил ногой, обутой в кроссовок с отвалившейся подошвой. Возле него стоял пластиковый стакан с остатками колы и дохлой осой.

– Здорова, – сказал я, подходя. – Ты у нас местный наблюдатель, так?

Он глянул на меня исподлобья, вначале с опаской, потом со скукой.

– Я вообще ничего не видел. У меня дрон сел.

– А до этого летал?

– Ну, вчера днём. А ночью не-а. Хотя, кажется, машина была. Фура, большая. Отъехала около трёх ночи. Или в два? Короче, ближе к утру.

– А сам не спал?

– Да как-то не уснул. Батя храпит, как трактор. Я на стриме сидел. Знаете, что такое стрим?

– Понимаю. А фуру ты в окно видел?

– Угу. Она вон там стояла. Где пятно на траве. Там сейчас муравьи тусуются.

Я кивнул. Пятно действительно было. Муравьи тоже.

Я вдохнул. Запах у Владика был подростковый и густо-живой. Лёгкий перегар от газировки, майонез с чипсов, гормоны, немытая подмышка и странный, но искренний оттенок ожидания. Никакой лжи. Всё, что говорил правда, насколько он вообще мог отличить три часа ночи от шести утра.

– А почему запомнил? – уточнил я.

– Ну, как… Она фарами моргала. Типа как в кино. Может, кого-то ждала. А может, сигнал давала. Я подумал может, закладка.

– Что?

– Да шучу я. Ну… или не совсем. У нас тут недавно на детской площадке закладчика ловили. В кедах и с пакетиком. Бабка с третьего дома заметила. Она вечно всех замечает, кстати, её тоже спросите, она всё видит, даже сквозь шторы.

Я хмыкнул.

– Ладно, Владик. Спасибо. Ты помог.

Он кивнул и снова уткнулся в телефон. На экране мелькало что-то с цветными мечами, монстрами и девушками в форме медсестры.

Я отметил про себя:

«Запах правдивый, с лёгкой подростковой неряшливостью. Свидетель не врёт, но путает время и детали. Надёжность средняя. Потенциально полезен для дальнейшего наблюдения. Возможно талант к слежке».

Через полчаса я собрал всех у грядки, как на сходе.

– Коллеги, – начал я, – запах улик не обманет. И правда, как картошка: её хоть под подушку спрячь, а запах останется. Вы все вне подозрений. Будем разбираться дальше.

Все смотрели на меня с разной степенью понимания. Но главное слушали.

Запах уверенности шёл… от самой Тамары Ивановны. Она уже не сомневалась преступление было. Её просто забыли предупредить, и теперь весь кооператив должен ответить.

И вот тут к дому подъехала фура. Из неё вышел мужчина лет сорока, и достал мешок. Картофельный мешок.

– Ма! Я привёз. Всё как ты просила. Только ночью получилось. С работы только в полночь вернулся.

Оказалось, это зять. Работает дальнобойщиком. Приехал ночью. Чтобы не будить тихо выкопал, аккуратно, как учили. Погрузил и отвёз домой. А теперь привез.

Тамара Ивановна молчала. Потом сказала:

– Ну вот… А я думала Сычёв.

Мы пили чай на веранде. Пирог был с капустой, а разговор с облегчением.

– Вот что значит не предупреждают, – вздыхала Тамара Ивановна. – Я ж волновалась.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть, – философски сказал Сычёв, мирно дожёвывая пирог.

На обратном пути в электричке я снова сидел напротив той женщины с лопатой. Теперь она выглядела счастливой, видимо, всё выкопала. Или кого-то закопала, и теперь спокойна.

На полу у моих ног стоял мешок. Тамара Ивановна вручила мне пару вёдер «на пробу, за беспокойство». Мешок пах землёй, картошкой и, почему-то, слегка самогоном.

Дома меня встретил Кузя. Обиделся, что пропустил два приёма пищи. Мама посмотрела на мешок у моей ноги, нахмурилась, потом расправила брови:

– Ну что, поймал воришку?

– Поймал, – сказал я. – Только он не воришка. Он зять.

Мама кивнула, взяла мешок, взвесила его в руках, и улыбнулась:

– Молодец. Хоть раз пришёл не с пустыми руками. Уже прогресс.

Кузя фыркнул, соглавшаясь. Или картошку не одобрил, кто его разберёт.

Глава 10. Пропавший маникюр и аромат шантажа.

Есть запахи, которые просто обязаны быть. Например, в салоне красоты должно пахнуть лаком, шампунем и неоправданными ожиданиями. Если же пахнет страхом, потом и «Роллтоном», значит, там не стригут, а решают чужие судьбы.

Мне позвонила Ирина.

– Шевцов? Вы, это, тот самый… с носом?

– Я и без носа неплохо соображаю, но с ним действительно я. Что случилось?

– У нас пропала клиентка. Ну как пропала, ушла. Без оплаты. И без ногтя. А потом прислала голосовуху: «Если расскажете, то опубликую видео с вашим стерилизатором».

– Это угроза?

– Это кошмар! Вы можете… ну… обнюхать?

Я не знал, кого именно мне придётся нюхать: ноготь, шантажистку или стерилизатор. Но согласился. Жизнь у меня такая: от скуки до абсурда одно «да».

Салон назывался «Оазис красоты», и был расположен между шиномонтажом и магазином «Пенсия+». Стеклянная дверь открылась, и меня ударило смесью аромата кокоса, паники и антисептика. Внутри два кресла, три Ирины и один маникюрный столик, на котором лежал… ноготь.

– Вот, – сказала главная Ирина. – Он остался. Мы его не трогали.

Я подошёл. Присмотрелся. И вдохнул.

Сначала гель-лак. Потом резина от перчаток. А под этим что-то приторное. Как в чужом лифте после громкой ссоры. Ложь. Причём свеженанесённая.

– Чей это ноготь?

– Люды. Такая… блондинка. С характером. Сказала, что “ей так не пойдёт”, хлопнула дверью, унесла лампу для сушки и маникюрный набор. И стерилизатор.

– Сушку?

– Лампу! Профессиональную! Она в розетке была! Вы понимаете, какая это наглость?

Я кивнул. Наглость это не уходить без оплаты. Наглость это унести лампу, пока тебе сушат под ней ногти.

– У вас осталась её запись, контакт?

– Конечно. У нас всё цифровое. Даже скандалы. Хотите покажу переписку?

Пока я читал, в нос бил уже весёлый букет: гель-лак, конфетная злоба и запах шантажа. Едва уловимый, но цепкий, как плохая репутация.

– Вы уверены, что Люда раньше здесь не была?

– Нет. Она вообще впервые. Сказала, что раньше обслуживалась в «Эстет-Люкс» на Ломоносова, а теперь хочет “чего-то попроще, но чтоб с вайбом”.

Я вздохнул. “Вайб” оказался смесью вранья и аферы.

По адресу в анкете Люды я нашёл обычную хрущёвку. Дверь открыла она сама, в домашнем халате, с пультом от телевизора.

– Здрасьте, – сказала Люда, будто я ей уже надоел, хотя мы только встретились.

– Я по поводу лампы.

– Какой ещё лампы?

– Которая внезапно оказалась у вас в пакете. Вместе с маникюрным набором.

Она прищурилась. В воздухе поплыл запах: уксус, обида и шантаж.

– Это была компенсация! – выпалила она. – Мне сделали угол ногтя под 58 градусов, а я просила ровно 60! Это… издевательство над геометрией! У меня фобия на неправильные треугольники!

– И стерилизатор?

– Ну, он просто… стоял. Я думала, это для ног. Я его даже не включала.

Я огляделся. Лампа на столе, стерилизатор под газетой. Всё сходится. Почти.

– Вернёте – и мы не выносим дело в чаты дома.

Люда кивнула. Смиренно. Пахла поражением, гелем и лёгким сожалением.

Вечером я вернул лампу в салон. Ирина обняла её, как любимого мастера после декрета.

– Ну и? – спросила она. – Что это было?

– Шантаж, геометрия и внутренняя свобода. Всё как всегда.

Я уже выходил из салона, когда одна из Ирин, та, что с ресницами до потолка и манерой шептать заговорщицки даже время кинула мне вслед:

– А вы слышали, что Сальников якобы делал себе чистку лица в “Эстет-Люкс”? У них теперь обыски. Говорят, нашли кучу налички в солярии.

Я остановился.

– В солярии?

– Ну да. Типа у них там “клиенты платят кэшем” и никто не чешется. А там Сальников якобы перед исчезновением лицо отбеливал. Для агитации, наверное.

Я вдохнул и в воздухе на секунду повис знакомый букет. Лимбургер. Густой, неуместный, липкий, как компромат в пластиковом пакете. Где бы ни всплывало его имя, там начинало тянуть сыром.

Я кивнул. Записал в голове: “Эстет-Люкс. Солярий. Деньги.” Добавил к остальным кусочкам мозаики.

Я ушёл под запах кокоса, сыра и слабой надежды, что мир когда-нибудь начнёт вонять чуть поменьше.

Глава 11. Эстетика ухода.

Иногда улика это не бумажка с адресом, а странная фраза, сказанная между делом. Кошки и невесты сегодня ещё не пропадали, поэтому наутро я пошел в салон «Эстет-Люкс». Пора было начинать помогать органам правопорядка найти человека. Похоже без меня они не справлялись.

Салон располагался в дорогом районе, рядом с бутиками, где вещи стоили как месяц аренды. Вывеска «Эстет-Люкс» сияла как реклама идеальной жизни. Внутри пахло каппучино, косметикой и дорогим кондиционером.

– Добрый день, – сказал я, показав удостоверение. – Шевцов. Обонятельный советник следователя Тарасова.

– Мы не вызывали, – сказала администраторша, глянув поверх экрана. – И вообще у нас всё по записи!

– Запишите меня как «Проверка». Я по одному клиенту.

Это сработало. Меня пустили внутрь.

Пока ждали старшего администратора, в зал влетела женщина с перекошенным лицом и визгом:

– Мне ресницы сожгли! Посмотрите! Я похожа на дохлого воробья! Вот не хотела же к вам идти, так подруга уговорила!

За ней мастер с трясущимися руками и запахом лимонного спирта и старшая администратор с запахом вымотанных нервов.

– Я делала по технике! – пробормотала мастер. – У неё были жирные веки…

Я втянул воздух. Женщина пахла не гневом, а обидой вперемешку с лёгкой ложью. Мастер страхом и кофе без сахара.

– Простите, – сказал я. – Позвольте?

Я подошёл, посмотрел ресницы, вдохнул. Клей, да. Ошибка мастера в технике. Никакого запаха злонамеренности. А вот клиентка… от неё тянуло запахом компенсации. Я знал его. Он появлялся, когда человек начинал видеть в конфликте выгоду.

Я подошёл ближе и вместе с компенсацией уловил другую ноту: что-то сладковатое, тягучее, чуть приторное. Запах депиляционной пасты. Шугаринг. Его ни с чем не спутать.

– Вы записаны на шугаринг сегодня? – спросил я.

Женщина замялась.

– Откуда вы… ну, да. И что?

– Просто странно идти на несколько процедур, если вы «не уверены в салоне».

Она отвернулась. Через минуту согласилась на бесплатную коррекцию. Мастер вздохнула с облегчением. Администратор одобрительно посмотрела на меня.

– Вижу, вы умеете разруливать. Чем вам помочь?

– Сальников. Был у вас клиент такой?

Она вздрогнула.

– Вы о депутате? Да… был. Недели три назад. Записался на чистку лица и уход за кожей. Ему наш салон посоветовал один йог… Мастер Валера. Из Центра Трансцендентного Валеризма. А Сальников, да, очень вежливый был. Сказал странную фразу перед уходом…

– Какую?

– «Надо напоследок привести себя в порядок. Когда ещё доведётся».

Я ничего не ответил. Только кивнул.

– Он платил наличными?

– Да. Без карты, без скидки. И… ещё взял у нас маску. Увлажняющую. Сказал: «Пусть лицо помнит о цивилизации».

Я поблагодарил и вышел на улицу. Воздух был чистым, но в голове всё ещё витал тот запах бумажный, пыльный, с ноткой ухода. И ощущение, что человек, которого ищут все, уже давно знал: скоро его не станет.

Глава 12. Запах развода и варенья.

Проснувшись утром я собирался первым делом позавтракать, а потом заняться делом Сальникова. Вчерашние заметки лежали аккуратно сложенными на столе, ручка рядом, а я даже надел чистую рубашку, чтобы почувствовать себя следователем, а не уставшим мужиком в халате. Всё шло по плану.

План, как всегда, заключался в том, чтобы хотя бы начать.

Но стоило мне поставить чайник и усесться как кто-то постучал. Не позвонил, нет. Постучал, намекая: «Забудь про всё, у тебя будет день странностей».

Я открыл дверь.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти с лицом, словно её жизнь провела последние двадцать лет в бане, а потом ещё десять в холодильнике. В руках трёхлитровая банка, перевязанная бечёвкой.

Варенье. Клубничное, если верить приклеенной бумажке с надписью шариковой ручкой «клубн» и парочке заплывших ягод, прилипших к стеклу.

– Это… от него, – сказала она. – Пахнет отравой. Я чувствую. А вы… можете проверить?

Я кивнул и сделал шаг в сторону, приглашая в квартиру. А в голове отметился пункт: «Сальникова придется отложить».

Женщину звали Валентина Григорьевна. У неё был голос, как у преподавательницы труда, и аромат духов, в которых смешались бергамот, подозрения и безнадёжность.

– Он хочет от меня избавиться, – начала она, ставя банку на кухонный стол. – Постоянно что-то подмешивает. А это варенье… я не ела, только чуть-чуть понюхала и поняла.

Я наклонился к банке. Запах… клубничный. Чуть кисловатый, но не подозрительный. Зато от неё запах явной лжи. Лжи не злой, а истерической, как у школьника, который не сделал домашку, но зато написал стих.

– У вас есть врачи? – осторожно спросил я.

– При чем здесь мои врачи? Я к ним не хожу. А он меня и туда хотел записать, «на обследование». Да я не дура!

Варенье пахло обычным сахаром и клубникой. Женщина напряжением и полным, стопроцентным вымыслом.

Пока она рассказывала, как «уже третий раз находила в супе чешуйку», по кухне с достоинством прошёл Кузя. Величественный, как налоговый инспектор на пенсии. Он запрыгнул на стол, подошёл к банке, понюхал, презрительно фыркнул и уселся на краю стола.

– У вас и кот нюхает? – испугалась Валентина.

– Нет, – сказал я. – Он просто эксперт по людям. Если фыркает, значит, не верит.

Она смутилась. Потупилась.

– Ну… может, я сама кое-что добавила.

– Куда? – уточнил я.

– Ну… ему. В еду. Немного. Чтобы спокойнее был.

Я понял, что пришло время еще раз поставить чайник.

Мы пили чай с сухими вафлями. Варенье я не рискнул открывать, оно уже стало свидетелем слишком многих откровений.

Кузя прыгнул на подоконник, демонстративно отвернулся и начал вылизывать лапу. Как бы говоря: «Это не моё дело, но вы оба странные».

Через десять минут в дверь позвонили. Настоящий звонок.

На пороге стоял мужчина, слегка за пятьдесят, с лицом «двадцать лет терплю». Он не выглядел ядовито, скорее утомлённо.

– Она тут? – спросил он.

– Тут, – сказал я, не уточняя, кто именно.

– Валя, ты чего удумала опять? – вздохнул он, входя. – Ты же сама мне таблетки в борщ подсыпала. Чтобы я «не спорил по вечерам»…

Она всхлипнула. Я хотел отодвинуть варенье подальше от края стола, но не успел – банка дрогнула, скатилась и разбилась прямо на кухонном полу. Запах сладости, яркий, густой, вырвался наружу, как истина, которую больше не спрячешь.

Кузя посмотрел на всё это с презрением. Потом медленно ушёл в другую комнату, как кот, который не будет участвовать в этом спектакле.

Через пять минут они ушли. Валентина шла впереди, обиженно вытирая глаза. Муж за ней, как охранник, но без особого энтузиазма.

А я остался с липким полом, осколками и тихо бубнящим телевизором.

«…по новым данным, депутат Сальников мог покинуть территорию страны через частный аэродром в Ленинградской области. Источник не раскрывается. Адвокат депутата пока не дал официального комментария…»

Камера выхватила мутную фотографию Сальникова. Я смотрел на неё, стоя с тряпкой в руке и каплей варенья, прилипшей к носку.

– А я ведь собирался заниматься им, – сказал я вслух.

Кузя мяукнул из комнаты. По-моему, он сказал: «Лучше займись полом».

А потом я поскользнулся.

Глава 13. Свет в фазе.

Иногда истина прячется не в уликах, а в кривых гвоздях и йоговских штанах. Я с надеждой отправился к Мастеру Валере. Кто, как не он, мог знать, куда исчез человек, которого вот уже неделю никто не может найти.

Центр Трансцендентного Валеризма находился в бывшем магазине автозапчастей. Вывеска с полустёртым логотипом «TOYOTA» до сих пор была видна под новой: «Центр ТВ. Отключи голову – подключи энергию». Внутри пахло ароматическими палочками, пыльными ковриками и философией за наличные.

У входа меня встретил мужчина с пучком волос на макушке и в трениках цвета «фенхель после дождя».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.