# Невозможное наследство

Мари Мирро

Молодой талантливый архитектор Варвара получает в наследство от незнакомой бабушки половину старинной усадьбы под Петербургом. Вторая половина по завещанию достается ее заклятому врагу — высокомерному и циничному олигарху Арсению Лазареву, который намерен снести усадьбу и построить элитный комплекс. Чтобы получить полное право на владение, им придется год жить вместе в этом доме, который хранит секреты, способные изменить их прошлое и будущее.

## ЧЕРНОЕ НАСЛЕДСТВО

Варвара Морозова ненавидела черный цвет.


Он ассоциировался с пустотой. С той зияющей дырой, что осталась внутри три года назад, когда перестала биться мамино сердце. С молчанием в опустевшей квартире. С тишиной, которую не мог заполнить даже бешеный ритм работы.


А сегодня черный цвет был повсюду: мокрый асфальт кладбища, зонты, скорбные лица дальних родственников, которых она видела впервые в жизни, и, конечно, этот гроб, утопающий в чужеродной роскоши белых лилий и алых роз. Цвета, выбранные не ею.


Варя машинально поправила прядь каштановых волос, выбившуюся из тугого, неумолимо гладкого пучка. Она стояла, замершая, словно статуя, в своем простом темном платье, чувствуя себя самозванкой на этих помпезных похоронах.


Ариадна Владимировна Заозерская. Бабушка.


Для Вари это имя всегда было мифом, призраком из маминых редких, отрывистых рассказов, в которых сквозила непроходящая боль. «Мы не общаемся», — вот и все объяснение, которое она получала. А потом уже спрашивать было некого. И вот теперь Варя была здесь, из смутного чувства долга перед кровью, которую они почти не разделяли, и острой, грызущей любопытства к тайне, разделившей их семью.


Холодный октябрьский ветер рвал слова священника, унося их к низкому свинцовому небу. Варя не слушала. Она смотрела на глянцевую древесину гроба и думала о маме. Как она умерла бы в такой же тишине, если бы не дочь, выбивавшая для нее лучших врачей, бегавшая по аптекам, читавшая вслух до хрипоты. Никто из этих чинных, богато одетых людей тогда не появился.

«...приносим земные поклоны...»

Рядом кто-то тихо всхлипнул. Варя стиснула зубы. Ее горе было сухим и колючим, как пепел. Она растратила все слезы на маму.

Когда церемония подошла к концу, и толпа начала медленно расходиться, к ней подошел сухонький, подтянутый мужчина в очках с тонкой золотой оправой.

«Варвара Дмитриевна? Позвольте представиться, нотариус Сергей Альбертович Громов. Мне поручено огласить завещание Ариадны Владимировны. Если у вас найдется час времени...»

В его голосе была профессиональная сочувственная мягкость, но глаза за стеклами очков оценивали ее быстро и безэмоционально.

«Сейчас?» — удивилась Варя.

«Дама была очень конкретна в деталях, включая сроки. Прошу вас, все заинтересованные стороны уже собраны в особняке».

Заинтересованные стороны?Что, кроме нее, у одинокой старухи могло быть заинтересованных сторон?

Через сорок минут такси высадило ее у внушительных чугунных ворот старинной дачи в одном из престижных пригородов Петербурга. Не дворец, но мощное, основательное здание в стиле модерн с башенками, витражами и запущенным, но угадывающимся в очертаниях былой роскоши садом. «Лукоморье», — мелькнула на мгновение мысль. Словно из детской сказки.

В просторной, темной гостиной с высокими потолками и запахом нафталина и старых книг уже находилось несколько человек. Пожилая пара в дорогой, но немодной одежде — вероятно, управляющие или старые слуги. Молодой человек с портфелем — помощник нотариуса. И... он.


Варя замерла на пороге.


В дальнем углу комнаты, у камина, в котором, однако, не горел огонь, стоял Арсений Лазарев.


Он был одет в идеально сидящий темно-серый костюм, без галстука. Его поза была расслабленной, почти небрежной, но все в нем — от жесткой линии скул до ледяного, безразличного взгляда — кричало о власти и деньгах. Он смотрел в окно на облетающий сад, не удостаивая вниманием собравшихся. Лазарева знал весь город. Молодой волк девелоперского бизнеса, скупавший исторические здания в центре, чтобы превратить их в безликие элитные клубные дома. Его цитаты в Forbes были притчами во языцех: «История не кормит, она только мешает развитию», «Сентиментальность — роскошь, которую не могут себе позволить настоящие дельцы».


Они столкнулись раз, на архитектурном форуме, где Варя с пылом новообращенной защищала проект адаптивного использования старой фабрики. Лазарев, приглашенный как инвестор, выслушал ее и сказал с убийственной, вежливой усмешкой: «Очаровательный проект, мисс Морозова. Для музея наивного искусства. Бизнес-плана, как я понимаю, к нему не прилагается?»


Варя сжала кулаки тогда. Сжала и сейчас, чувствуя, как по спине пробегают мурашки неприязни. Что он забыл в доме ее умершей бабушки?


Сергей Альбертович приступил к делу без лишних предисловий. Завещание было составлено юридически безупречным, сложным языком, но суть вырисовывалась постепенно, как страшная картина.


«...все мое движимое и недвижимое имущество, а именно: усадьбу «Лукоморье» с прилегающими земельными участками общей площадью 4,7 гектара, коллекцию икон XVIII-XIX веков, предметы мебели и интерьера эпохи модерн... завещаю в равных долях, по одной второй каждый, моей внучке, Варваре Дмитриевне Морозовой, и Арсению Викторовичу Лазареву».


Воздух в комнате застыл. Даже помощник нотариуса поднял глаза от планшета. Управляющая ахнула. Арсений медленно, очень медленно повернул голову. Его ледяной взгляд впервые встретился с Вариным. В нем не было удивления. Была холодная, хищная оценка. Он знал.


А Варя чувствовала, как мир наклоняется. Половина... Лазареву? Это была какая-то чудовищная ошибка.


«Однако, — нотариус повысил голос, предвосхищая хаос, — завещание содержит особое, отлагательное условие».


Он сделал паузу для драматического эффекта.


«Право полной и единоличной собственности на все вышеперечисленное активы перейдет к одному из наследников ровно через один календарный год со дня моей смерти, то есть с сегодняшнего дня. При условии, что оба назначенных наследника будут постоянно проживать на территории усадьбы «Лукоморье» в течение всего этого срока. Минимальный непрерывный срок проживания — тридцать дней для первоначального «вступления во владение». Далее допускаются отлучки не более семи календарных дней подряд, и не более тридцати дней в общей сложности за год, при условии уведомления второго наследника. В случае, если один из наследников откажется от выполнения условия, покинет усадьбу на срок, превышающий разрешенный, или будет уличен в умышленном создании невыносимых условий для совместного проживания (что будет подтверждаться решением специально назначенного независимого арбитра), его доля немедленно и безвозвратно переходит к другому наследнику».


Варя слушала, не веря своим ушам. Жить? Здесь? Целый год? С ним?


«Если по истечении года условие не будет выполнено обоими наследниками, — заключил Сергей Альбертович, — усадьба со всем содержимым будет выставлена на открытые торги, а вырученные средства в полном объеме перечислены в фонд поддержки молодых архитекторов-реставраторов».


Последняя фраза ударила Варию с особой силой. Бабушка знала о ней? Знала о ее профессии?


Тишина в гостиной взорвалась. Управляющий что-то возмущенно забормотал. Но Варя ничего не слышала. Ее взгляд был прикован к Лазареву. Он отошел от камина, его лицо теперь было освещено тусклым светом из окна. На его губах играла та самая, знакомая по форуму, усмешка — торжествующая и безжалостная.


Он все просчитал. Он знал, что для нее, идеалистки-реставратора, живущей на зарплату в бюро и снимающей однушку на окраине, этот дом — не просто имущество. Это шанс. И кошмар.


«У вас есть семь календарных дней, чтобы обдумать свое решение и перевезти сюда необходимые личные вещи, — сказал нотариус. — По истечении этого срока, если один из наследников не примет условия, он считается отказавшимся».


Арсений медленно, не спеша, направился к ней. Он остановился в двух шагах, нарушая личное пространство. От него пахло морозом, дорогой шерстью и угрозой.


«Ну что, мисс Морозова, — произнес он тихо, так, чтобы слышала только она. — Готовы к соседству? Я, признаться, с нетерпением жду наших... дискуссий об архитектуре. Под одной крышей. Целый год».


Его слова висели в воздухе между ними, как объявление войны.


Варя почувствовала, как каменеет ее собственная маска. Страх, растерянность, шок — все это было сметено внезапным, яростным приливом гнева. На эту усадьбу, на эту абсурдную ситуацию, на этого наглого, циничного человека, который уже потирал руки, предвкушая, как вышвырнет ее отсюда.


Она подняла подбородок и встретила его насмешливый взгляд своим — чистым, твердым, полным непоколебимой решимости.


«Не беспокойтесь, господин Лазарев, — ее голос прозвучал удивительно ровно и холодно. — Я уже начинаю собирать вещи. Увидимся через неделю».


И, не оглядываясь, она повернулась и вышла из гостиной, оставив за собой гробовую тишину.


Битва за «Лукоморье» началась.

## ЧУЖАЯ ТЕРРИТОРИЯ

Ровно семь дней спустя такси снова высадило Варю у чугунных ворот «Лукоморья». На этот раз она везла не просто сумочку, а два увесистых чемодана и коробку с самым необходимым из ее профессиональной жизни: ноутбук, планшет, папки с текущими проектами, толстый альбом для эскизов и набор дорогих карандашей.

Семь дней она потратила не только на сборы. Она провела бессонные ночи в интернете, пытаясь найти хоть какую-то зацепку о связи бабушки с Лазаревым. Ноль. Она перерыла мамины старые фотоальбомы — там были снимки Ариадны Владимировны молодой, красивой, строгой, но ни одного намека на семью Лазаревых. Она даже ходила в архив, но уперлась в стену формальностей и сроков. Тайна оставалась герметичной, и от этого было еще страшнее.

И вот она здесь. Ворота, к ее удивлению, были распахнуты. На гравийной подъездной аллее, заросшей по краям бурьяном, но все еще угадываемой, уже стоял автомобиль. Не «Гелендваген», как она почему-то ожидала, а низкий, агрессивного вида серебристый «Порше Кайен» в пыли дорог. Он был припаркован небрежно, одним колесом на старинной клумбе, где угадывались очертания розовых кустов.

«Уже начал», — мрачно подумала Варя, расплачиваясь с таксистом. Он с нескрываемым любопытством оглядел особняк, бросил на нее оценивающий взгляд и укатил, оставив ее наедине с ее новым домом. И новым врагом.

Дверь в дом была приоткрыта. Варя перевела дух, взяла чемоданы и решительно вошла внутрь.

Теплый, густой запах старого дома — древесины, воска, пыли и чего-то еще, пряного, неуловимого — ударил ей в нос. В прихожей с паркетом «елочкой» царил творческий хаос. На дорогом, но потертом персидском ковре стояли два дорожных чемодана из черной кожи, явно не первой свежести. На резной дубовой вешалке висел мужской кожаный пиджак. И прямо посередине, на полу, лежала развернутая папка с чертежами и планами территории, на которых жирным красным маркером было обведено здание усадьбы и написано: «СНЕС. ПЛОЩ. ПОД КОМПЛЕКС».

Кровь ударила в виски. Варя бросила чемоданы с глухим стуком.

«Эй, осторожно! Здесь антиквариат, а не вокзал!» — раздался голос сверху.

Она подняла голову. Арсений Лазарев стоял на широкой дубовой лестнице, ведущей на второй этаж. Он был без пиджака, в черной футболке, обтягивающей мощные плечи, и простых тренировочных штанах. В руках он держал старинный бинокль в латунной оправе. Выглядел он так, будто уже неделю живет здесь.

«Вы что, собираетесь сносить дом прямо сейчас? Или просто оставляете мне недвусмысленные послания?» — Варя пнула ногом папку с чертежами.

Он неспешно спустился, не отрывая от нее холодного взгляда. Он казался еще больше и опаснее в этой неформальной обстановке.

«Это бизнес-план, Морозова. На случай, если вы сбежите через месяц. Или я вас выведу из себя настолько, что вы нарушите условия нашего милого контракта, — он подошел ближе. Теперь она снова чувствовала его запах — не парфюм, а просто чистая мужская кожа, мыло и едва уловимый металлический оттенок агрессии. — Кстати, о контракте. Я подготовил проект правил совместного проживания».

Он протянул ей несколько листов, напечатанных на плотной бумаге. Варя взяла их, даже не глядя.

«Мы ничего не подпишем, пока не осмотрим весь дом вместе и не составим опись общего имущества, — сказала она ледяным тоном, который давался ей с огромным трудом. Ее сердце колотилось где-то в горле. — И первое правило: это наша общая территория. Никаких меток собственника. Уберите свою папку. И машину с клумбы».

Уголок его рта дрогнул. Ему нравилось, что она не отступает.

«Второе, — продолжала Варя, делая шаг вперед, чтобы не чувствовать себя загнанной в угол. — Северное крыло — мое. Южное — ваше. Общие зоны — прихожая, кухня, гостиная, столовая, библиотека, терраса и, очевидно, санузлы на первом этаже. Никаких вторжений без предупреждения и согласия».

«Санузлы общие? Как в общежитии? Очаровательно, — проворчал он, но в его глашах мелькнула искорка азарта. — Ладно. Третье?»

«Третье. Я не буду вам готовить, стирать и гладить ваши майки. Мы ведем раздельное хозяйство. Холодильник, если он один, делим пополам. Грязную посуду моем за собой сразу».

«Четвертое?»

«Четвертое, — Варя глубоко вдохнула. — Мы не враги. Мы... временные соседи. Я предлагаю режим нейтралитета. Мы игнорируем друг друга насколько это возможно. У вас есть ваши дела, у меня — мои. Встречаемся только по необходимости».

Арсений рассмеялся. Звук был низким, неприятным и лишенным веселья.

«Наивно. И неправда. Мы не просто враги, Морозова. Мы — противоположности. И этот дом — поле битвы. Но что ж, ваши правила имеют смысл для старта. Я принимаю. За исключением одного».

«Какого?» — насторожилась Варя.

Он наклонился к ней, и его голос стал тихим, почти интимным, но от этого еще более угрожающим.

«Вы упустили самое главное правило, архитектор. Правило игры на выживание. У каждого есть слабость. Ключ. Я уже нашел своего частного детектива, лучшего в городе. Он роется в архивах, опрашивает старых друзей вашей эксцентричной бабушки. И он выяснит, какая грязная, скелетная семейная тайна заставила ее связать свою незнакомую внучку со мной. И когда я это узнаю, у вас не останется выбора. Вы либо сбежите отсюда сами, либо я использую эту информацию, чтобы вынудить вас уступить свою долю. Честно. Или не очень».

Он говорил так спокойно, так уверенно, что у Вари похолодели пальцы. Он ударил в самое больное место — в ту самую неизвестность, которая не давала ей спать ночами. Мамино молчание, бабушкина странная воля... Что, если там действительно было что-то ужасное? Что-то, чего она не хотела бы знать?

Страх сменился яростью. Белой, чистотой яростью.

«Вот ваше первое нарушение, Лазарев, — прошипела она. — Создание невыносимых условий. Угрозы. Пока не подписан акт приема-передачи от нотариуса, вы здесь просто гость. А гостя, который хамит, выставляют за дверь».

Она развернулась, схватила его кожаную папку с чертежами и швырнула ее ему в руки. А затем взяла свои чемоданы и потащила их в сторону широкой арки, ведущей, как она надеялась, в северную часть дома.

«Куда вы?» — его голос догнал ее, уже без насмешки, с ноткой раздражения.

«Осваивать свою территорию! И советую вам сделать то же самое!»

Она не оглядывалась, чувствуя его взгляд, впивающийся ей в спину. Первый раунд остался за ней. Но война, он был прав, только начиналась.

Северное крыло оказалось лабиринтом из пяти комнат: две огромные, пустые и заставленные покрытой чехлами мебелью, одна поменьше с раскладывающимся диваном, которая могла стать ее кабинетом, ванная с ретро-сантехникой, вызывающей сомнения в своей работоспособности, и, наконец, спальня.

Спальня была как из другого времени. Большая кровать с высоким деревянным изголовьем, резной туалетный столик с трюмо, в котором отражалось пыльное окно, выходящее в глухую часть сада. И книги. Полки, встроенные в стену, ломились от старых книг в потрепанных переплетах. Варя провела пальцем по корешкам. Классика, книги по искусству, путеводители начала века. Ничего личного.

Она открыла чемодан и первым делом достала портрет мамы в простой рамке, поставила его на тумбочку у кровати. «Вот и приехали, мам», — прошептала она. Комната казалась чуждой, холодной. Но она должна была стать ее крепостью.

После того как она более-менее разложила вещи, жажда исследовать дом перевесила усталость и тревогу. Она вышла в коридор. Из южного крыла доносились приглушенные звуки — он говорил по телефону, его голос был жестким, деловым. «...да, участок идеален. Нужно только расчистить... Нет, пока рано, ждем год...»

Варя стиснула зубы и пошла в противоположную сторону, в сердце дома.

Гостиная была величественной и печальной. Высокие потолки с лепниной, огромный камин, в котором лежали холодные головешки, тяжелые бархатные портьеры, пропускавшие скудный свет. Но ее взгляд привлекла дверь в дальнем углу, обитая потрескавшейся кожей с латунными гвоздиками. Библиотека.

Она толкнула дверь. Воздух здесь был другим — сухим, пахнущим бумагой, клеем и временем. Стены от пола до потолка были заставлены книгами. В центре стоял массивный дубовый стол, заваленный стопками журналов и газет. И здесь, наконец, были следы жизни. На столе лежала забытая вышивка, рядом — очки в золотой оправе. На полке у окна стояли фотографии в рамках. Варя подошла ближе.

Молодая, поразительно красивая Ариадна Владимировна с гордой осанкой. Мужчина в военной форме с добрыми глазами — дед, погибший до рождения мамы? И... ее мама. Юная, лет шестнадцати, с беззаботной, светлой улыбкой, которой Варя никогда не видела. Она стояла в этом самом саду. Рядом с ней был молодой человек. Высокий, темноволосый, с яркими, смеющимися глазами и знакомым, до боли знакомым строением скул и подбородка.

Сердце Вари упало, а потом забилось с бешеной силой. Она схватила рамку. Молодой человек обнимал ее маму за плечи, они оба смеялись. Он был похож. Ужасно, неоспоримо похож на Арсения. Только моложе, без ледяной брони, с открытым, живым лицом.

«Прости меня, Ариадна. Мы не могли иначе».На обратной стороне фотографии, выцветшими чернилами, был написан год — почти сорок лет назад — и две строки: «Аленка и Кирилл. Лукоморье. Наше лето». А ниже, другим, более неровным, более поздним почерком, будто добавлено много лет спустя:

Варя стояла, застыв, с леденящим холодком внутри. Кирилл. Отец Арсения? Дядя? Кто он? И что значит «не могли иначе»? Что они сделали?

В дверях библиотеки стоял Арсений. Он уже переоделся в темные джинсы и свежую рубашку, но взгляд его был тем же — пронзительным, изучающим.Внезапно скрипнула половица за ее спиной. Она резко обернулась, прижимая фотографию к груди.

«Нашли что-то интересное?» — спросил он. Его глаза скользнули по рамке в ее руках.

«Нет, — слишком быстро ответила Варя, отворачиваясь, чтобы поставить фотографию на место. Ее пальцы дрожали. — Просто старые фото».

Он вошел в комнату, и пространство сразу стало тесным. Он шел к ней, и отступать было некуда — позади был только стол.«Показывайте».

«Это не ваше дело, — сказала она, но голос ее подвел, дрогнул. — Это семейные снимки».

«Если на них есть Лазаревы, то это и мое дело, — он был уже рядом. Его рука протянулась к фотографии. — Давайте».

Инстинктивно Варя отшатнулась, спина ее уперлась в край стола. «Отстаньте!»

В этот момент где-то наверху, прямо над библиотекой, раздался громкий, недвусмысленный скрип. Как будто кто-то тяжело шагнул по половицам. Затем еще один. И еще.

Они обмерли, забыв на мгновение о борьбе за фотографию. Звуки были слишком отчетливыми, слишком... живыми. Никакой ветер, никакое старое дерево не могли издать такой ритмичный, шагающий скрип.

«Что это?» — прошептала Варя.

«Чердак, — так же тихо ответил он. — Или второй этаж. Вы точно одни в доме?»Арсений прислушался, его лицо стало серьезным, настороженным. Звуки затихли.

«Вы же видите!»

Он резко двинулся к двери. «Оставайтесь здесь».

«Как бы не так!» — Варя бросилась за ним. Страх перед призраком был в данный момент менее страшен, чем остаться одной в этой комнате с ее открывшейся тайной.

Они выскочили в коридор. Лестница на второй этаж была пуста и безмолвна. Арсений взял с вешалки в прихожей тяжелую дубовую трость с серебряным набалдашником и, не говоря ни слова, начал подниматься. Варя следовала за ним, сердце колотилось так, что казалось, его слышно.

Верхний этаж был погружен в полумрак. Длинный коридор с несколькими дверьми. Все двери были открыты, комнаты пусты и покрыты пылью. Никаких следов присутствия. Арсений подошел к узкой, почти незаметной двери в конце коридора, ведущей, судя по всему, на чердак. Она была заперта на большой, ржавый висячий замок. И замок, и дверь были покрыты толстым, нетронутым слоем пыли и паутины. Никто не открывал ее годами.

Они переглянулись. В глазах Арсения промелькнуло то же недоумение, что было и у нее.

«Игра воображения, — сказал он наконец, но в его голосе не было уверенности. Он опустил трость. — Старый дом. Скрипит».

Но звуки были слишком реальными. Варя взглянула на его руку, все еще сжимающую рукоять трости. Костяшки побелели.

Внизу, в прихожей, внезапно зазвонил старомодный колокольчик у входной двери. Они снова вздрогнули — оба, одновременно.

«Кто это?» — выдохнула Варя.

Арсений пожал плечами, уже спускаясь вниз. «Узнаем».

Он открыл дверь. На пороге стоял пожилой мужчина в простецкой телогрейке и шапке-ушанке, с красным, обветренным лицом.

«Здравствуйте, — прошамкал он, снимая шапку. — Я Федор, сторож дачный, за садом смотрю... Слышал, новые хозяева объявились. Принес вам... от соседей. Яблок своих. И предупредить...»

Он замялся, увидев за Арсением Варю. Его маленькие, умные глаза внимательно их оглядели.

«Предупредить? О чем?» — спросил Арсений, принимая сетку с румяными яблоками.

«Дом-то ваш... Он непростой. Ариадна Владимировна, царство ей небесное, сама была женщиной строгой, замкнутой. И дом после нее... не любит шума. И ссор. Особенно по ночам. Будьте аккуратнее. А то он... напоминает о себе».Старик переступил с ноги на ногу, понизив голос.

«Напоминает? Как?» — не удержалась Варя.

Он кивнул, надел шапку и, не прощаясь, засеменил прочь, растворившись в сумеречном саду.Федор посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то похожее на жалость. «По-разному. Стуком. Скрипом. А то и... образами покажет. Он память хранит. Всю. Лучшую и худшую».

«Суеверная чепуха. Старики все такие».Дверь закрылась. В прихожей снова воцарилась тишина, теперь густая, многозначительная. Арсений поставил яблоки на пол и повернулся к Варе.

Но Варя видела — тень от услышанного легла и на его лицо. Он не верил, но... допускал.

«Фотография, — вдруг сказал он, возвращаясь к прерванному разговору, но уже без прежней агрессии. Голос был ровным, деловым. — Я хочу ее видеть. Это не просьба».

Варя посмотрела на него, на этот дом, полный скрипов и теней, на сетку яблок от строптивого сторожа. Победа в битве за фотографию сейчас могла обернуться проигрышем в чем-то большем. Она нуждалась в информации не меньше, чем он. Но делиться ею... значило потерять преимущество.

«Хорошо, — неожиданно для себя сказала она. — Но не сейчас. Завтра. После завтрака. И мы смотрим ее вместе. И ищем ответы — вместе. Временное перемирие в обмен на доступ к архиву».

«Перемирие. До завтра. Но правила, Морозова, я все равно установлю свои».Он оценивающе смотрел на нее несколько долгих секунд. Потом кивнул. Одним резким движением.

Он развернулся и пошел в свое южное крыло, оставив ее одну в холодной, темнеющей прихожей с яблоками и гулким эхом только что произнесенного слова «вместе».

Варя подняла глаза по скрипучей лестнице, в темноту второго этажа, туда, где скрипели необъяснимые шаги. Дом молчал. Но она чувствовала — он наблюдает. И ждет. Первая ночь в «Лукоморье» обещала быть долгой.


## ЗАВТРАК ПОД ЗНАКОМ ПЕРЕМИРИЯ

Утро в «Лукоморье» началось с воя ветра в печных трубах и настойчивого луча света, пробившегося сквозь щель в тяжелых портьерах. Варя открыла глаза, мгновение не понимая, где она. Потом сознание вернулось, принеся с собой тяжесть реальности: скрипучий пол, чужая комната, враждебный сосед и фотография, прижигавшая память.

Она провела рукой по лицу. Ночь прошла беспокойно. Каждый шорох старого дома заставлял ее вздрагивать и вглядываться в темноту, ожидая увидеть силуэт на пороге или услышать те самые шаги над головой. Но кроме естественных для такого возраста скрипов ничего не происходило. Или она просто не слышала.

Варя встала, накинула халат и подошла к окну. Сад в утреннем свете выглядел менее зловещим и более печальным. Золото осенней листвы, запущенные, но еще живые кусты сирени, дальний контур беседки-ротонды, почти скрытой плющом. И где-то там, за забором, должны были быть соседи, от которых пришли яблоки. Мир за пределами этого дома существовал, и это немного успокаивало.

Первым делом она проверила дверь в коридор. Заперта изнутри. Это было хорошо. Затем собралась с духом и отправилась на кухню — общую территорию, которую ей предстояло делить.

Кухня оказалась огромной, с русской печью в углу и более современной, но все равно древней, плитой. Дубовый стол, раковина с рукомойником. И запах. Крепкого, свежесваренного кофе.

Арсений уже был там. Он стоял у плиты спиной к ней, в простой белой футболке и темных тренировочных штанах, босиком. Его широкие плечи были напряжены, он что-то помешивал в сковороде. Рядом дымилась кружка. На столе лежала развернутая финансовая газета.

«Доброе утро», — сказала Варя, чтобы обозначить свое присутствие.

Он обернулся. На его лице не было ни вчерашней насмешки, ни открытой агрессии. Была нейтральная, почти отстраненная вежливость. Как будто они были коллегами в общем офисе, случайно встретившимися у кофейного аппарата.

«Утро. Кофе в чайнике, сахар где-то там, — он кивнул на буфет. — Если найдете. Я не пью с сахаром».

«Спасибо», — Варя, слегка ошарашенная этой нормальностью, подошла к буфету. Она нашла пачку сахара, датированную, как ей показалось, прошлым десятилетием, и пару относительно чистых кружек. Налила себе кофе. Он был отменным, с густой, плотной горчинкой.

«Вы варите хорошо», — не удержалась она.

«Жизненная необходимость. Когда работаешь по двадцать часов в сутки, плохой кофе — преступление», — он выложил на тарелку омлет. Искусно сделанный, с зеленью и помидорами. Пахло вкусно. Он поставил тарелку на стол, взял свою кружку и газету и сел. Не предложив ей ничего.

Правила нейтралитета, которые она сама установила, работали. Они игнорировали друг друга. Варя села напротив, на почтительном расстоянии, и сидела, просто согревая руки о кружку. Чувство голода начало давать о себе знать.

«Есть еще яйца, — не глядя на нее, сказал Арсений, перелистывая газету. — И хлеб в хлебнице. Вчерашний, но съедобный. Масло в погребе, на леднике. Если решитесь туда спуститься».

Последняя фраза прозвучала как легкий вызов. Погреб. Темное, сырое место в незнакомом доме. Варя встала.

«Справлюсь».

Она нашла дверь в подсобное помещение и узкую, крутую каменную лестницу, ведущую вниз. Фонарика у нее не было. Пришлось щупать стену и спускаться почти на ощупь. Воздух стал холодным, влажным, пахнущим землей, соленьями и… вином.

В слабом свете из приоткрытой двери сверху она разглядела помещение с земляным полом, заставленное полками. На них стояли банки с консервами, пыльные бутылки, какие-то корнеплоды в песке. И в самом углу — настоящий ледник, большая деревянная кадка, почти доверху наполненная льдом и опилками. Варя, преодолевая брезгливость, запустила туда руку и нащупала завернутый в пергамент брусок масла. И еще что-то… металлическое, маленькое. Она вытащила и масло, и предмет.

Это был маленький, изящный ключик. Старинный, бронзовый, с витым узором. Не от двери. От шкатулки? От дневника?

Сердце забилось чаще. Она сунула ключик в карман халата, взяла масло и поднялась наверх.

Арсений доедал омлет. Он бросил взгляд на масло в ее руке.

«Не заблудились?»

«Нет», — коротко ответила она, отрезая ломоть хлеба. Молча, стоя у стола, она сделала себе бутерброд. Есть при нем ей не хотелось. Кофе и кусок хлеба — этого хватит.

«Итак, перемирие, — сказал он, отодвинув тарелку и сложив газету. Его взгляд стал цепким, деловым. — Фотография».

«Библиотека. Сейчас».Варя кивнула, проглотила последний глоток кофе.

Они шли по коридору молча. Утренний свет, льющийся из окон, делал дом менее таинственным, но не менее чужим. В библиотеке пахло так же, как вчера. Варя подошла к полке и взяла рамку. Она почувствовала, как Арсений замер у нее за спиной, его дыхание почти касалось ее волос.

Она протянула ему фотографию. Он взял ее, и его пальцы на мгновение коснулись ее пальцев. Холодные, сухие. Он отвел руку и подошел к окну, где было светлее.

Варя наблюдала за ним. Она видела, как его взгляд скользит по лицам на снимке, как брови слегка сдвигаются, как челюсть напрягается. Он изучал фотографию с такой же жадностью и недоумением, как и она вчера.

«Кирилл», — прочитал он вслух надпись на обороте. Его голос был ровным, но в нем что-то дрогнуло. «Кирилл Лазарев. Мой отец».

«Ваш отец?» — Варя сделала шаг вперед. Так и есть.

«Да. Молодой. Я почти не помню его таким. Он… изменился, позже». Арсений не отрывал взгляда от снимка. «А это ваша мать?»

«Да. Алёна. Ей здесь лет шестнадцать».

«Они были знакомы», — констатировал он, и это прозвучало как приговор.

«Больше чем знакомы, судя по надписи», — тихо сказала Варя. «И по тому, как они смотрят друг на друга».

Он перевернул фотографию, прочитал вторую надпись. «Прости меня, Ариадна. Мы не могли иначе». Его лицо стало каменным. «Что они не могли? Сбежать? Жениться? В чем провинились перед моей… перед Ариадной Владимировной?»

«Вы не знали, что они знали друг друга?»

«Нет. Мой отец никогда не говорил о Заозерских. Ни слова. Умер, когда мне было двадцать. Рак. Говорил мало, особенно о прошлом». Он положил фотографию на стол, будто она обожгла ему пальцы. «Ваша бабушка… она не общалась с вашей матерью. Почему?»Он резко поднял на нее глаза. В них вспыхнула знакомая враждебность.

«Я не знаю. Мама не говорила. Только что они поссорились, когда она была совсем молодой. И больше не виделись».

Они стояли по разные стороны стола, над фотографией, которая связала их семьи невидимой, болезненной нитью. Вражда ушла на второй план, уступив место общему недоумению.

«Значит, это она, — тихо проговорил Арсений, больше для себя. — Она свела нас здесь. Не просто так. Это… месть? Или искупление?»

«Или попытка что-то исправить, — предположила Варя. Она тоже думала об этом всю ночь. — Соединить то, что когда-то разъединила».

«Сентиментальная чушь, — отрезал он, но без прежней убежденности. — В делах таких людей, как Ариадна Владимировна, всегда есть расчет. И мы должны его найти. Быстрее, чем найдем друг друга горло».

Перемирие было хрупким, но оно работало. Общий враг в виде тайны оказался сильнее личной неприязни.

«Я думаю, ответы здесь, — сказала Варя, оглядывая библиотеку. — В ее бумагах, письмах. Мы должны искать. Вместе. Это в наших общих интересах».

«Договорились. Сегодня я еду в город, у меня встречи. Вечером вернусь. Вы можете начать с этого стола. Но, Морозова…» Он снова посмотрел на нее, и в его взгляде зажглась знакомая искра предостережения. «Все, что найдете — письма, дневники, документы — мы изучаем вместе. Никаких утаиваний. Иначе перемирие закончится».Арсений кивнул.

«Это касается и вас, — парировала Варя. — И вашего детектива. Любая информация — в общий котел».

«Какой воинственный лексикон. Ладно. Будь по-вашему. «Общий котел». Только смотрите, чтобы не вышло отравленной похлебки».Уголок его рта дрогнул — почти что улыбка.

Он развернулся и вышел, оставив ее одну с фотографией и тысячей вопросов. Но теперь у нее была цель. И союзник, пусть и крайне ненадежный.

Варя подошла к столу и принялась аккуратно разбирать стопки. Журналы по садоводству, счета, вырезки из газет… Ничего личного. Она открывала ящики стола. Канцелярия, перья, сургуч. В самом нижнем, глубоком ящике, ее пальцы нащупали не бумагу, а ткань. Шелк. Она вытащила небольшую, перевязанную лентой пачку писем.

Сердце заколотилось. Конверты были старыми, пожелтевшими, адрес написан изящным, женским почерком: «Кириллу Викторовичу Лазареву». Обратный адрес отсутствовал. Письма не были распечатаны. Их вернули отправителю. Или их так и не отправили?

Варя уже было потянулась развязать ленту, но остановилась. Его слова эхом отозвались в голове: «Все, что найдете… мы изучаем вместе». Она ненавидела эту идею. Но нарушение правила сейчас, в первый же день перемирия, было бы глупостью. Он бы точно узнал. И война вспыхнула бы с новой силой.

Она положила пачку писем обратно в ящик, но не закрыла его. Пусть он их увидит, когда вернется. А пока… она вспомнила про ключик. Вынула его из кармана. Крошечный, загадочный. Он явно от чего-то важного.

Она обошла библиотеку, проверяя все возможные замочные скважины на шкафах, бюро, ларцах. Нигде ключ не подошел. Разочарование начало подкрадываться. Может, это вообще ключ от давно сломанной шкатулки, которую выбросили?

И тогда ее взгляд упал на камин. Не в библиотеке, а в гостиной, видимый через открытую дверь. Большой, украшенный изразцами. И на его массивной деревянной полке-каминной доске стояла не просто безделушка, а маленькая, изящная бронзовая шкатулка в форме книги. Почти незаметная среди более крупных предметов.

Варя подошла, взяла ее в руки. Шкатулка была тяжелой, на ее «корешке» была замочная скважина. Рука дрожала, когда она вставила ключик. Повернула. Тихий, но отчетливый щелчок.

Крышка отскочила.

Внутри, на бархатной подкладке, лежали не украшения. Лежали две фотографии и сложенный в несколько раз лист бумаги.

Первая фотография — та же молодая пара, Кирилл и Алёна, но снятые явно скрытой камерой. Они стояли обнявшись у какой-то реки, лица серьезные, взгляды полные решимости. На обороте дата и одно слово: «Бегство».

Вторая фотография заставила кровь застыть в жилах. Молодая Ариадна Владимировна, но не гордая и строгая, а с заплаканным, искаженным гневом лицом. Она стояла на том самом крыльце «Лукоморья» и что-то кричала в объектив, или в кого-то за кадром. Фотография была порезана ножницами, от кого-то оторвана.

И бумага. Варя развернула ее дрожащими пальцами. Это была выписка из роддома. Датированная тем же годом, что и фото у реки. Имя матери: Морозова Алёна Дмитриевна. Имя отца: Лазарев Кирилл Викторович. И имя ребенка… имя ребенка было тщательно зачеркнуто толстыми, яростными черными чернилами, так что бумага почти порвалась.

Но под чернилами, если приглядеться к свету, угадывались буквы. Варя поднесла лист к окну, к осеннему солнцу.

Сначала она не поверила. Потом прочитала еще раз. И мир вокруг нее рухнул, превратившись в оглушительный, белый шум.И прочитала.

На свету, под слой чернил, четко читались два слова: девочка, Варвара.

Она услышала грохот. Это из ее рук выпала бронзовая шкатулка, ударившись о каменный пол камина. Она сама едва удержалась, схватившись за каминную полку. Дыхание перехватило. В глазах потемнело.

Она не дочь своей матери. Она… она дочь Алёны и Кирилла. Значит, Ариадна Владимировна… не просто бабушка. Она ее бабушка по крови. А мама… та женщина, которую она три года назад хоронила, которая растила ее, любила, была ей матерью… была ей кем? Тетей? Приемной матерью?

И Арсений… если Кирилл его отец, то он… ее брат? Сводный брат? Полукровка?

Ужас, холодный и липкий, пополз по коже. Она отшатнулась от камина, как от огня. Ей было физически плохо. Она должна была сесть, выпить воды, осмыслить.

И в этот момент, как по злому наитию, где-то наверху, прямо над гостиной, снова раздался тот самый шаг. Тяжелый, неспешный. И еще один. Будто кто-то ходил по комнате прямо над ней. И этот раз он не прекращался. Скрип-скрип-скрип. Методично. Настойчиво.

Варя подняла глаза на потолок, охваченная первобытным страхом. Дом напоминал о себе. Показывал образы. Хранил память. Лучшую и худшую.

Теперь она понимала, какая память здесь похоронена. И боялась узнать, что будет дальше. Перемирие только что закончилось, даже не начавшись по-настоящему. Потому что теперь у нее была страшная тайна. И делиться ею с Арсением Лазаревым она не могла. Ни за что.

## ТИШИНА ПЕРЕД БУРЕЙ

Варвара не знала, сколько просидела на холодном каменном полу у камина, прижавшись спиной к резному дубовому креслу. Она слышала скрип шагов над головой, но теперь это казалось далеким, не имеющим значения шумом на фоне хаоса в ее собственной голове.

Девочка, Варвара.

Эти слова жгли изнутри, как раскаленная проволока. Она не дочь. Она приемыш. Или подкидыш. Или результат какого-то страшного греха, который все пытались скрыть, замазать черными чернилами.

Она подняла трясущимися руками выписку из роддома и фотографии, аккуратно сложила их обратно в шкатулку. Ключик торчал в замочной скважине. Она повернула его, заперла шкатулку и сунула ее вместе с ключом глубоко в карман халата. Этот кусок металла и бронзы теперь был самым важным, самым опасным предметом в ее жизни.

Мысли неслись обрывками. Мама… нет, Алёна. Алёна, которая растила ее как свою, но так и не сказала правды. Которая унесла эту тайну в могилу. Какая боль, какой страх должны были заставить ее молчать? Или… или это была не любовь, а обязанность? Чувство вины?

Ариадна Владимидна. Бабушка по крови. Та самая женщина, которая отрезала дочь от себя. И которая теперь, после смерти, свела под одной крышей ее внучку и… и кого? Арсения. Брата? Полукровку? Они должны были выяснить это, проследив родственные связи. Но одно было ясно: они были связаны кровью. И его отец и ее… ее биологическая мать были парой. Тупик. Проклятый, мерзкий тупик.

И Арсений. Холодный, циничный волк, который хотел снести этот дом. Который угрожал ей. Который был… ее братом? От одной мысли ее вырвало бы, если бы в желудке было что-то, кроме глотка кофе.

Она не могла сказать ему. Никогда. Эта информация давала ему абсолютную власть над ней. Он мог использовать ее, чтобы сломать, вынудить отказаться от наследства, чтобы скрыть позор. Или, что было еще страшнее… он мог отреагировать иначе. Они были в ловушке не только из-за завещания, но и из-за этой тайны. Дом был не полем битвы, а клеткой. И они оба в ней заперты.

Шаги наверху прекратились так же внезапно, как и начались. Варя заставила себя встать. Ноги были ватными. Она подошла к зеркалу в тяжелой раме, висевшему над консолью в гостиной. Смотрело на нее бледное, искаженное страхом лицо с огромными темными глазами. Чьи в ней черты? Алёны? Или незнакомого Кирилла? Она вглядывалась, стараясь увидеть сходство с той девушкой на фотографии, с молодым человеком. Что-то было… в изгибе бровей, может быть. Или ей это только казалось?

Она должна была взять себя в руки. Арсений вернется вечером. Она не может позволить ему увидеть ее такой — раздавленной, перепуганной. Он почует слабину, как акула кровь. Нужно было создать видимость нормальности. Продолжить расследование, но осторожно, уводя его по ложному следу.

Сначала она вернулась в библиотеку и аккуратно закрыла нижний ящик стола с письмами. Пусть это будет их первая совместная находка. Что-то безопасное. А шкатулку… шкатулку нужно было надежно спрятать. Не в своей комнате — это первое место, где он будет искать, если заподозрит неладное.

Варя прошла на кухню, все еще пустую и тихую. Взгляд упал на дверь в погреб. Идея была рискованной, но кто будет искать что-то ценное в леднике с маслом? Она спустилась вниз, нащупала в темноте дальнюю полку, за банками с мочеными яблоками, и засунула шкатулку в самый угол, прикрыв ее сверху грубым холщовым мешком с сушеными грибами. Запахло сыростью и землей. Здесь она будет в безопасности.

Вернувшись наверх, она умылась ледяной водой из раковины. Вода немного привела ее в чувство. Нужен был план.

1) Вести себя как обычно. Изучать дом, архив.

2) Направить Арсения на поиск информации о «ссоре» между Ариадной Владимировной и Алёной, делая вид, что это главная загадка.

3) Самостоятельно, тайно, искать любые упоминания о рождении ребенка. Медицинские карты, переписку с врачами, может, даже контакты того самого роддома (на выписке был номер, но часть адреса размыта).

4) Выяснить, кто такой Кирилл Лазарев, помимо того, что он отец Арсения. Были ли у него другие дети? Когда он женился на матери Арсения?

5) И главное — избегать любых личных разговоров, любых ситуаций, когда он может заподозрить нечто большее, чем просто неприязнь.

Она вздохнула, глядя на свое отражение в темном окне кухни. Какая ирония. Она, всегда ценившая правду и ясность в своей работе, теперь должна была стать актрисой в самом грязном спектакле.

Остаток дня Варя провела в методичном, почти механическом изучении библиотеки. Она вынула все книги с полок, проверяя, не засунуты ли между страниц письма или записки. Перетрясла каждый ящик, кроме того, где лежали письма к Кириллу. Нашла счеты из антикварного магазина, старые записные книжки с рецептами варенья, папку с акварельными набросками усадьбы, подписанными инициалами «А.З.». Ничего, что проливало бы свет на главную тайну.

К вечеру голова гудела от напряжения и пустоты в желудке. Она сварила себе картофель на плите, съела его безвкусной массой, запивая водой. Дом погружался в сумерки, и с каждым часом тишина становилась все более гулкой, настораживающей.

Около восьми вечера за окном послышался рокот двигателя. «Порше» въехал на аллею. Варя, сидевшая в библиотеке с книгой по истории архитектуры (она даже не видела букв), напряглась. Притворяться. Надо притворяться.

Она услышала, как хлопнула входная дверь, как тяжелые шаги прошли в южное крыло. Минут через пятнадцать он появился на пороге библиотеки. Он переоделся в темные брюки и серый свитер, выглядел усталым, но собранным. В руках он держал плоскую картонную папку.

«Ну что, архитектор, есть подвижки?» — спросил он, бросая папку на стол. Его голос был без эмоций, просто деловой.

«Пока ничего существенного, — ответила Варя, надеясь, что ее голос не дрогнет. Она закрыла книгу. — Много бытовых бумаг. Нашла несколько старых альбомов с эскизами. Возможно, ваша… Ариадна Владимировна увлекалась живописью».

«Возможно, — он кивнул, не проявляя особого интереса. Его взгляд упал на стол. — А это?»

Он указал на ящик, который она оставила приоткрытым. Варя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был тест.

«Ящик? Я его не открывала. Думала, стоит дождаться вас, как договаривались», — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Ложь далась ей удивительно легко. Видимо, инстинкт самосохранения был сильнее.

Он молча подошел, выдвинул ящик. Увидел пачку писем. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхнул азарт охотника.

«Кажется, нашлось что-то интересное». Он взял письма, перевязанные лентой, и положил их на стол между ними. «Вместе?»

«Вместе», — кивнула Варя, подтягивая стул.

Он развязал ленту. Конвертов было около десятка. Все адресованы Кириллу Лазареву. Все нераспечатанные. Арсений взял первый, аккуратно вскрыл его перочинным ножом, который достал из кармана.

Он вынул листок в клетку, исписанный тем же женским почерком, что и на конверте. Варя узнала почерк своей… Алёны. Сердце сжалось.

«Дорогой Кирилл…»— начал читать Арсений вслух, но голос его на середине фразы прервался. Он пробежал глазами несколько строк, и его лицо стало каменным. Он молча протянул листок Варе.

Она взяла его. Письмо было полно отчаяния и юношеской страсти.

«…отец угрожает отправить меня в Швейцарию, если я еще раз увижусь с тобой. Мама не говорит ничего, она просто плачет. Кирилл, я не могу без тебя. Ты обещал, что мы будем вместе. Это наша жизнь, а не их! Мы должны бежать, как договаривались. Жду тебя у старого дуба после полуночи. Всегда твоя, Алёна».

Дата — за месяц до даты на фотографии у реки.

Варя отложила письмо. Они читали следующее, и следующее. История разворачивалась, как плохой сериал. Молодые влюбленные, столкнувшиеся с яростным сопротивлением семьи. Ариадна Владимировна выступала главным антагонистом. В письмах сквозила ее непреклонность, ее гнев. Причины не назывались, только туманные отсылки к «старой вражде», «неподходящему союзу» и «позоре».

Последнее письмо было датировано уже после даты «бегства». Почерк был дрожащим, чернила размазаны слезами.

«Кирилл, я не знаю, дойдет ли до тебя это письмо. Они нашли нас. Мама… она была в ярости. Она сказала тебе… она сказала тебе ужасные вещи. Я не верю. Я не могу в это поверить. Но теперь все кончено. Она забрала меня. И… она забрала у меня все. Прости. Прости, что я не была сильнее. Забудь меня. Алёна».

«Она забрала у меня все…» — прошептала Варя. Ребенка. Она забрала ребенка. Ее. Варвару.

«Значит, он хотел жениться на вашей матери. А бабушка запретила. Сильно запретила. До угроз и преследований. И… видимо, что-то сказала моему отцу. Что-то такое, что заставило его… отступить? Или разругаться с ней?»Арсений сидел, уставившись в пространство. Его лицо было бледным.

«Что она могла сказать?» — спросила Варя, уже зная ответ. Что-то связанное с происхождением. С тем, почему их союз был «позором». Может, они и правда были… слишком близки по крови? Но тогда она и Арсений…

Она не закончила мысль, чувствуя приступ тошноты.

«Не знаю, — жестко сказал Арсений. Он собрал письма в стопку. — Но мой детектив кое-что выяснил. И это проливает немного света». Он открыл принесенную папку. Там были распечатанные документы, выписки.

«Во-первых, ваша бабушка и мой отец были… партнерами. Деловыми. У них была совместная инвестиционная компания в начале девяностых. Довольно успешная. А потом, примерно в то же время, что и эта история с побегом, компания была внезапно ликвидирована. Со скандалом. Мой отец вышел из бизнеса с символической суммой. Ариадна Владимировна забрала все активы, включая, видимо, этот дом, который раньше был в совместной собственности».

Дело принимало новый оборот. Не только любовь, но и деньги. Много денег. «Значит, это могла быть и месть, — сказала Варя. — Она его разорила. А потом… свела здесь его сына и… внучку? Чтобы что? Насладиться тем, как мы мучаемся?»

«Или чтобы мы что-то исправили, — мрачно заметил Арсений. — Вернули долг. Символически. Прожив здесь вместе». Он посмотрел на нее. Его взгляд был тяжелым, задумчивым. «Мы должны копать глубже. В финансовые дела. В архивы компаний. Может, там кроется разгадка их вражды».

Варя кивнула, чувствуя, как ее ложь обрастает новыми слоями. Финансы… это был безопасный путь. Пусть он роется там. А она будет искать правду о рождении. Возможно, эти пути как-то пересекутся.

«Ладно, — он встал. — Завтра я снова в городе, попробую пробиться в старые реестры. Вы продолжайте здесь. Проверьте кабинет на втором этаже, если найдете ключ. И…» он запнулся. «Спасибо. За то, что дождались».

Это была первая искра чего-то, отдаленно похожего на уважение. Она сглотнула ком в горле. «Мы договорились».

Он ушел. Варя осталась сидеть за столом, глядя на распечатки из папки. Ее глаза зацепились за одну строчку: «Лазарев К.В. после выхода из бизнеса сменил сферу деятельности, занялся грузоперевозками. Женился в 1986 году на Елене Соколовой. Сын, Арсений, родился в 1987».

1987 год. Она родилась на год раньше, в 1986-м. Значит, Арсений не мог быть ее родным братом. Он был младше. Облегчение, сладкое и головокружительное, накатило на нее. Они не родственники! По крайней мере, не полнородные.

Но это ничего не меняло в главном. Она была дочерью Кирилла и Алёны. И он был сыном Кирилла от другой женщины. Они были… сводными братом и сестрой. Полукровками. Эта связь все равно была порочной, опасной, невозможной.

И в этот момент, как будто дом хотел поставить точку в ее мыслях, снова послышались шаги. На этот раз не над гостиной, а в самом конце коридора первого этажа, ведущего в неисследованную часть дома — в старую служебную пристройку. Шаги были четкими, быстрыми. И за ними — тихий, но отчетливый звук падающего стекла.

Варя замерла. Это был не скрип дерева. Это было что-то реальное. Кто-то или что-то было в доме. Сейчас.

Страх за свою находку, за свою тайну оказался сильнее страха перед призраком. Она схватила со стола тяжелую бронзовую пресс-папье в виде льва и, прижав ее к груди, бесшумно вышла в коридор.

Там было темно. Она щелкнула выключателем — свет не загорелся. Перегорела лампочка или отключили? Сердце бешено колотилось. Шаги затихли.

И тогда она увидела его. В дальнем конце коридора, у двери в пристройку, мелькнула тень. Низкая, приземистая, не человеческая. И два светящихся в темноте точки — как глаза.

Варя вскрикнула и отшатнулась. Тень метнулась в сторону и исчезла с легким шуршанием.

Это была кошка. Большая, пушистая, черная кошка. Она проскочила в приоткрытую дверь в подсобку.

Варя прислонилась к стене, смеясь сквозь подступающие слезы облегчения. Кошка. Бродячее животное, наверное, забравшееся через разбитое окно. Все эти шаги, шорохи… возможно, это была она?

Но звук падающего стекла… Она все же подошла к двери в подсобку, толкнула ее. Внутри пахло мышами и пылью. В луже лунного света на грязном полу валялись осколки старой бутылки. Рядом — следы лап. И больше ничего.

Варя вздохнула и вернулась в библиотеку. Она была измотана до предела. Но один вопрос не давал покоя: дверь в подсобку была закрыта с утра. Она точно помнила. Кто ее открыл?

Она подняла глаза на портрет Ариадны Владимировны, висевший над камином. Суровое, красивое лицо смотрело на нее с немым укором. «Ты здесь не для того, чтобы искать правду, девочка, — казалось, говорили губы на портрете. — Ты здесь для того, чтобы ее похоронить. Как и все мы».

Варя натянуто улыбнулась портрету. «Не получится, — прошептала она в тишину. — Я архитектор. Я восстанавливаю то, что сломано. Даже если это моя собственная жизнь».

Она потушила лампу и пошла к себе в комнату, каждый шаг отдаваясь эхом в огромном, спящем, но чутком доме. Завтра будет новый день. И новая ложь.

## ВРАЖДЕБНЫЕ АРХИВЫ

Утро встретило Варю пронизывающей сыростью. Отопление в доме, похоже, было чисто декоративным элементом. Она надела поверх пижамы два свитера, толстые носки и, закутавшись в плед, отправилась на кухню готовить хоть какой-то завтрак. Мысли о вчерашнем дне, о шкатулке в погребе и о сводном брате, спящем в другом крыле, крутились в голове мерзлым, липким комом.

На кухне горел свет. И стоял запах. Свежей выпечки. На столе, на чистой тарелке, лежали два еще теплых круассана. Рядом — банка абрикосового джема и записка, приколотая ножом к столу.

«Морозова. Заходил булочник из деревни. Платить будем пополам. Не объедайтесь. Лазарев.»

Почерк был резким, угловатым. Никаких «добрых утр». Просто факт. Но сам факт того, что он купил еды и оставил ей часть, был ошеломляющим. Это жестом доброй воли? Или расчетливым шагом для поддержания шаткого перемирия?

Варя с подозрением осмотрела круассан. Выглядел нормально. Пах отлично. Ее желудок предательски заурчал. Она отломила маленький кусочек, попробовала. Было вкусно. Невероятно вкусно после вчерашней вареной картошки. Она съела один круассан, смазав его щедрым слоем джема, и почувствовала, как силы понемногу возвращаются. Эта маленькая гастрономическая нежность в стенах вражеской крепости растрогала ее до глубины души, чего она себе никогда бы не признала.

После завтрака она нашла в себе силы для плана. Кабинет на втором этаже. Он упоминал о нем. Если там были финансовые документы, это была идеальная отвлекающая цель. И, возможно, там же она найдет что-то о своем рождении.

Ключи висели на медном крючке в прихожей, аккуратно разобранные по этикеткам. «Большая гостиная», «Библиотека», «Веранда». И один, поменьше, с биркой «Кабинет». Так просто? Она взяла его.

Второй этаж в свете дня казался менее зловещим, но от этого не менее заброшенным. Она нашла дверь, соответствующую описанию: дубовая, с бронзовой табличкой «А.В. Заозерская». Ключ подошел.

Кабинет был другим. Не уютным книжным убежищем, а местом силы. Массивный письменный стол красного дерева, кожаное кресло, сейф в стене (закрытый, конечно), стеллажи с папками, аккуратно подписанными: «Налоги», «Коммунальные», «Акции», «Земля». Порядок, доведенный до педантичности. Никаких личных вещей, только пара чернильных приборов и тяжелая хрустальная пепельница.

Это была ее цель. Варя подошла к стеллажу с папками за годы, соответствующими периоду распада компании и ее рождения. Она вынула несколько толстых дел и разложила их на столе.

Первые два часа прошли в изучении сухих цифр и юридических терминов. Она узнала, что «Заозерская &Лазарев Холдинг» действительно владел несколькими доходными домами в центре и долей в целлюлозном заводе. Ликвидация в 1986-87 годах прошла быстро и, судя по документам, абсолютно законно в пользу Заозерской. Было ощущение, что Кирилл Лазаревпросто… отдал все. Без борьбы. Странно для делового партнера.

И вот она наткнулась на папку с интригующим названием: «Частная переписка. Конфиденциально». Внутри лежали не письма, а факсы, телеграммы и несколько распечатанных на матричном принтере документов. Переписка между Ариадной Владимировной и юристом. И речь шла не о деньгах.

«…требуем подтверждения отцовства через суд, в противном случае оставляем за собой право…»


«…угроза огласки неприемлема, компромисс возможен только при условии полного отказа…»


«…ребенок будет обеспечен, но контакты исключены. Это окончательное решение…»

Ребенок. Ребенок. Ребенок. Слово прыгало перед глазами. Варя лихорадочно листала. Наконец она нашла черновик соглашения, написанный от руки Ариадной Владимировной на фирменном бланке холдинга. Чернила были фиолетовыми, почерк — яростным, с сильным нажимом.

«Я, Лазарев Кирилл Викторович, добровольно и в трезвом уме отказываюсь от всех прав и претензий в отношении ребенка, родившегося у Морозовой Алёны Дмитриевны 15 сентября 1986 года, а также передаю в качестве единовременной компенсации все мои доли в активах «Заозерская &Лазарев Холдинг» Ариадне Владимировне Заозерской. Взамен получаю гарантии неразглашения информации, способной повредить моей репутации и будущей семейной жизни. Подпись: ________»

Дата стояла через месяц после ее рождения. И за несколько месяцев до женитьбы Кирилла на другой женщине и рождения Арсения.

Варя откинулась в кресле, чувствувая, как комната плывет. Так вот цена. Его доля в бизнесе в обмен на молчание и отказ от ребенка. От нее. Он продал ее. Продал, чтобы жениться на другой и родить нового, «законного» наследника. Арсения.

Горечь подступила к горлу, едкая и беспощадная. Ее биологический отец был не романтичным героем, сбежавшим с возлюбленной, а трусом, который предпочел деньги и спокойную жизнь. А Ариадна Владимировна… она не просто разлучила влюбленных. Она выкупила внучку, как товар, и отдала ее на воспитание собственной дочери, как нелепую, постыдную ношу? Или… может, Алёна сама настояла? Может, она хотела оставить ребенка, но боялась? Вопросов было больше, чем ответов.

Она услышала шаги на лестнице. Быстрые, уверенные. Арсений. Он вернулся раньше, чем она ожидала. Паника на мгновение сковала ее. Документы! Она начала судорожно складывать их обратно в папку. Но черновик соглашения выскользнул из ее дрожащих пальцев и упал на пол, лицом вверх.

В этот момент дверь кабинета открылась. Арсений стоял на пороге. Он был в пальто, с легкой изморосью на плечах. Его взгляд сразу упал на нее, за столом, и на бумагу у ее ног.

«Что вы нашли?» — спросил он, снимая перчатки. Голос был нейтральным, но глаза уже сканировали комнату, выхватывая детали: открытые папки, ее бледное лицо.

«Ничего… то есть, финансовые отчеты по холдингу, — заторопилась Варя, нагибаясь, чтобы поднять бумагу. Но он был быстрее. Он двумя шагами преодолел расстояние и поднял лист прежде, чем она успела до него дотянуться.

Он прочитал. Мгновенно. Его лицо не изменилось. Оно стало просто… пустым. Как маска. Потом он медленно поднял глаза на нее.

«Это вы? — спросил он тихо. — Родившаяся 15 сентября 1986 года?»

«Я сегодня был в архиве ЗАГСа. По другому вопросу. Но мне удалось… получить кое-что». Он вытащил из конверта старую, пожелтевшую справку и положил ее поверх черновика соглашения.Арсений положил бумагу на стол. Вынул из внутреннего кармана пиджака конверт.

Это была копия свидетельства о рождении. Графа «Отец» была пуста. Прочерк. Но в графе «Мать» стояло: «Заозерская Ариадна Владимировна». И имя ребенка: «Заозерская Варвара Ариадновна».

«Что… это?» — прошептала Варя, не в силах оторвать взгляд от документа.Мир снова перевернулся.

«Это официальная версия, — сказал Арсений. Его голос был усталым. — Я думал, это какая-то ошибка или схема для получения наследства. Но теперь… — он ткнул пальцем в черновик соглашения. — Теперь я думаю, это была часть сделки. Вашу мать, Алёну, «стерли» из документов. Чтобы скрыть позор незаконнорожденной внучки от неудачного романа. Бабушка оформила вас как свою дочь. Потом, видимо, передала вас на воспитание своей настоящей дочери, Алёне, сделав вид, что вы ее ребенок. Замкнутый круг лжи».

Это имело смысл. Чудовищный, извращенный смысл. Ариадна Владимировна, чтобы сохранить лицо и контролировать ситуацию, официально стала матерью собственной внучки. А потом, возможно из чувства вины или практичности, отдала ее настоящей матери, но уже в роли сестры. Алена растила свою дочь как младшую сестру. От этого становилось еще больнее.

«Значит, мы с вами…» — начала Варя.

«Не брат и сестра, — резко закончил он. — По документам вы — дочь Ариадны Заозерской. Я — сын Кирилла Лазарева. Наши родители не были в браке друг с другом. Мы чужие люди. Связанные только грязной сделкой наших предков».

Он сказал это с такой ледяной четкостью, будто отрубал ненужную ветвь. «Чужие». Это слово должно было принести облегчение. Но почему-то оно резануло глубже, чем могло бы резануть слово «брат».

«Так почему же она свела нас здесь? — спросила Варя, глядя на него. — Чтобы мы узнали правду и… что? Помирились? Разделили это наследство как компенсацию?»

Арсений хмыкнул, без юмора.

«Или чтобы мы уничтожили друг друга, как уничтожили друг друга наши семьи. Довели до конца начатое». Он посмотрел на нее. «Мой детектив нашел кое-что еще. Причина, по которой ваш… наша бабушка была так против этого брака. И почему мой отец так легко сдался».

Он вытащил из того же конверта еще одну бумагу. Это была выписка из какого-то медицинского архива. Старая, на бланке советского образца.«Это заключение генетической экспертизы.

Заказчик — Заозерская А.В. Объекты — Лазарев К.В. и Заозерская А.Д. (Алёна).»

Варя схватила бумагу. Ее глаза выхватили ключевую фразу в конце: «…вероятность родства по прямой мужской линии составляет 98,7%…»

Она не поняла.

«Что это?»

«Это значит, — произнес Арсений, и каждый его звук падал, как камень, — что Кирилл Лазарев и Алёна Заозерская были… близкими родственниками. Двоюродными братом и сестрой. Их общий дед, судя по всему, был один. Ариадна Владимировна и мой дед — брат и сестра. Она запрещала брак не из-за классовых предрассудков. Она запрещала его, потому что это было кровосмешение. Позор для семьи. Угроза рождения неполноценного ребенка».

Теперь все пазлы встали на свои места со зловещим щелчком. Старая семейная тайна. Тайна кровосмесительной связи. Именно это Ариадна, видимо, и выложила Кириллу, чтобы сломать его. И он сломался. Не только из-за денег. Из-за шока, стыда, ужаса.

А Варя… она был этим «неполноценным» ребенком? Она посмотрела на свои руки. Обычные руки. Она была здоровым, умным человеком. Но гены… кто знает, что таилось в ее ДНК?

«Я… я продукт кровосмешения, — выдохнула она с ужасом. — Вот почему все это скрывали. Вот почему мама… Алёна… так страдала».

Арсений молчал. Он смотрел в окно, на моросящий дождь за стеклом.

«Да. И теперь эта тайна у нас в руках. У меня есть копии. У вас — оригиналы в этом кабинете. Мы можем похоронить это. Навсегда. Или…»

«Или что?» — спросила Варя, чувствуя, как нарастает новая, иная опасность. Теперь он знал ВСЕ. У него была абсолютная власть.

«Или мы можем использовать это, — он повернулся к ней. Его лицо было непроницаемо, но в глазах горел холодный огонь. Не ненависти. Амиссии. — Моя репутация, мои бизнес-проекты… если это всплывет, даже как слух, это будет катастрофа. Ваша жизнь тоже не станет слаще. Нас будут тыкать пальцами. Наследники греха и скандала».

«Что вы предлагаете?» — ее голос был шепотом.

«Я предлагаю союз. Настоящий. Не перемирие. Мы хороним эти документы. Официально вы — Варвара Морозова, дочь Алёны. Я — Арсений Лазарев, сын Кирилла. Мы случайные соседи по дурацкому завещанию. Мы терпим друг друга год, а потом…»

«Потом что?» — она не отрывала от него взгляда.

«Потом мы решаем судьбу дома. Вместе. Без войн. Как партнеры. Потому что только так мы можем быть уверены, что другой не воспользуется этим против первого».

Это был шантаж. Замаскированный под предложение о мире. Но в его словах была жестокая логика. Они были в одной лодке, полной яда. И единственный способ не утонуть — грести в одном направлении, даже если ненавидишь того, кто сидит напротив.

Варя посмотрела на черновик соглашения, на справку о рождении, на страшное медицинское заключение. Правда была уродливой и опасной. Она могла разрушить все, что у нее осталось: память о матери, ее профессиональное будущее, ее самоощущение.

«Хорошо, — сказала она, и в ее голосе прозвучала несвойственная ей твердость. — Союз. Но на моих условиях. Мы не просто хороним это. Мы находим ВСЕ копии. У вашего детектива, в архивах, везде. И уничтожаем. Мы составляем собственное, юридическое соглашение о конфиденциальности. И о судьбе дома мы решаем только вместе, и только через год. Никаких односторонних действий».Она подняла глаза на Арсения. Он ждал. Хищник, предлагающий пакт. Он смотрел на нее долго. Потом медленно кивнул.


«Жестко. Но справедливо. Договорились».

Он протянул руку. Деловое рукопожатие. Его пальцы снова обожгли ее холодом. Но на этот раз в этом прикосновении была не вражда, а что-то иное. Общая судьба. Общая тайна. Общая клетка.

«Я займусь детективом и архивами, — сказал он, отпуская ее руку. — Вы… приведите здесь все в порядок. Спрячьте эти бумаги туда, где их никто не найдет. Кроме нас».

Он вышел, оставив ее наедине с доказательствами ее проклятого происхождения. Варя собрала все документы в одну папку. Ей нужно было новое, надежное место. Погреб со шкатулкой уже не казался безопасным.

И тогда она вспомнила. Старый сейф в стене. Он был закрыт. Но где-то же должен быть ключ или код. Ариадна Владимировна была педантична. Ключ мог быть здесь же.

Она начала обыскивать кабинет. В ящиках стола, за книгами. И нашла. В потайном отделении под столешницей, которое открывалось от нажатия на резную розетку, лежал маленький железный ключ и листок с цифрами: «29-11-41». Даты рождения? Или…

Она подошла к сейфу, вставила ключ, набрала код. Тихий щелчок. Дверца отворилась.

Внутри было не богатство. Там лежали три вещи: толстая, в кожаном переплете тетрадь — дневник. Небольшая шкатулка с фамильными драгоценностями. И конверт, на котором было написано: «Для Варвары. Когда все станет ясно».

Варя взяла конверт дрожащими руками. Бабушка знала. Знала, что она придет сюда, найдет правду. И оставила ей… что? Последнее послание? Оправдание? Проклятие?

Она не решалась открыть. Не сейчас. Она положила конверт вместе с папкой документов в сейф, добавила туда и шкатулку с фотографиями из камина, которую принесла из погреба. Закрыла его, повернула ключ. Теперь это было их общее хранилище. Их общая могила для секретов.

Она вышла из кабинета, чувствуя себя одновременно опустошенной и странно освобожденной. Правда была ужасна. Но она была ее правдой. И теперь у нее был союзник в лице врага. Самый ненадежный союзник в мире. Но, возможно, единственный, кто понимал весь масштаб катастрофы.

Спускаясь по лестнице, она услышала музыку. Тихую, классическую. Вивальди. Она шла из южного крыла. Из его территории. Он был дома. И он слушал Вивальди.

Этот простой, бытовой факт в новом свете их союза казался самым необъяснимым и тревожным открытием за весь день.


## НЕПРИЯТНОСТИ ИЗВНЕ

Прошла неделя. Семь дней хрупкого, вымученного союза, скрепленного не доверием, а взаимным шантажом. Они выработали подобие режима. Арсений уезжал рано утром, часто возвращался поздно, пахнущий холодом, кофе и чужими переговорами. Варя оставалась в «Лукоморье», продолжая изучать дом, но теперь с иной целью — не найти тайну, а убедиться, что больше никаких тайн не всплывет. Она методично проверяла каждую комнату, каждый сундук, каждую щель. Дом молчал, будто удовлетворившись тем, что выплюнул свою самую грязную историю.

Они почти не пересекались. Иногда он оставлял на кухне еду — пиццу, суши, контейнеры с чем-то домашним от какого-то кейтеринга. Иногда она, в порядке ответной вежливости, варила большой чайник чая и оставляла ему половину. Они общались короткими, деловыми записками на холодильнике, прилепленными магнитиком в виде яблока: «Счет за электричество. Твоя часть.» — «Топить камин? Дрова кончаются.» — «Заказал. Привезут завтра.»

В один из таких дней, когда за окном хлестал осенний дождь, превращая сад в монохромное месиво из грязи и мокрых листьев, Варя решила заняться тем, что умела лучше всего. Она достала свой альбом для эскизов и планшет, села в библиотеке у окна и начала зарисовывать «Лукоморье». Не как наследница, а как архитектор. Она рисовала изящные линии модерна, играла с проектами реставрации: вот здесь восстановить резьбу, здесь заменить прогнившие балки на стекло и сталь, оставив исторический силуэт, но впустив свет. Это была терапия. В карандашных линиях и цифровых слоях дом переставал быть местом кошмара и превращался в объект любви, в вызов, в возможность создать что-то прекрасное из руин.

Она так увлеклась, что не услышала, как во двор въехала незнакомая машина. Не «Порше». Более скромный, но дорогой внедорожник. Дверной звонок прозвучал, как удар грома в тишине дома.

Варя вздрогнула, отложила планшет. Кто это? Никто, кроме курьеров с едой, сюда не приезжал. Она подошла к окну. У подъезда стоял черный «Лексус». Из него вышла женщина. Высокая, безупречно одетая в плащ цвета хаки и высокие сапоги, с идеальной каре темных волос, ни один из которых не шелохнулся на ветру. Она посмотрела на фасад дома с таким выражением, будто видела не усадьбу, а лужу, в которую вот-вот предстоит наступить.

Незнакомка. Молодая, красивая и излучающая волны уверенности, граничащей с высокомерием. Варю пронзило предчувствие беды. Она поправила свой старый свитер и потрепанные джинсы, почувствовав себя серой мышкой на фоне этой картинки из глянца, и пошла открывать.

Женщина на пороге осмотрела ее с ног до головы одним быстрым, оценивающим взглядом. Ее губы, подкрашенные дорогой матовой помадой, сложились в вежливую, но холодную улыбку.

«Здравствуйте. Я ищу Арсения Лазарева. Мне сказали, он здесь».

Голос был поставленным, слегка снисходительным. Варя узнала этот тон. Тон людей из мира Арсения.

«Его нет, — ответила она, не пытаясь улыбнуться в ответ. — Он в городе. Могу я что-то передать?»

«А вы… кто? Прислуга?» — спросила она, и в голосе ее не было злобы, только констатация факта. Это было еще обиднее.Незнакомка слегка приподняла бровь, будто удивленная, что с ней вообще разговаривают.

«Я совладелец, — четко сказала Варя, расправляя плечи. — Варвара Морозова. А вы?»

«О. Та самая наследница. Как интересно. Я Катерина Волкова. Друг Арсения. И его партнер по нескольким проектам».На лице женщины мелькнуло мгновенное удивление, быстро сменившееся интересом, похожим на интерес охотника, нашедшего неожиданную дичь.

Она произнесла это с таким весом, будто слова «друг» и «партнер» были написаны золотыми буквами. И в ее взгляде читалось явное «а ты кто здесь вообще такая?».

«Очень приятно, — сухо сказала Варя, не отступая с порога. — Я передам ему, что вы заезжали».

Но Катерина уже сделала шаг вперед, буквально вынуждая Варю отступить, и вошла в прихожую. «Какая прелесть! Настоящий заповедник старины, — сказала она, оглядываясь, и в ее тоне была неподдельная жалость. — Бедный Арсений, как он тут вообще дышит? Он же ненавидит такие… напоминания о прошлом. Особенно невыгодном прошлом».

Варю задело за живое. «Невыгодное прошлое» — это про его отца? Или уже про их общую тайну? Она промолчала, сжимая кулаки в карманах.

«Я, пожалуй, подожду его, — объявила Катерина, сбрасывая плащ и не глядя протягивая его Варе, как гардеробщице. — Он скоро должен быть. Мы договорились обсудить кое-какие планы относительно этого места. На будущее».

Варя автоматически приняла плащ. Дорогая шерсть, легкая, как пух. Она повесила его на вешалку, чувствуя себя дурой.


«Планы? Какие планы?» — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

«О, Арсений не рассказывал? — Катерина прошла в гостиную, смахнула пыль с спинки кресла и села, грациозно скрестив ноги. — Он рассматривает этот участок под очень перспективный проект. Клубный поселок для своих. Конечно, после того, как этот сарай… простите, этот милый особнячок, будет снесен. Он идеально вписывается в наш новый девелоперский пул».

Удар был нанесен точно в солнечное сплетение. Варя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он говорил о союзе. О совместном решении. А сам уже обсуждал с этой… Катериной снос ее дома! Их дома. Предательство было таким наглым, таким циничным, что на секунду у нее перехватило дыхание.

«Я об этом не знала, — выдавила она, стоя посреди комнаты, чувствуя себя чужой и жалкой в собственном доме. — И, думаю, это пока только планы. У нас есть договоренность».

Катерина усмехнулась. Звук был похож на звон тонкого хрусталя.

«Милая, ваша «договоренность» — это причуда старухи. Арсений — деловой человек. Он найдет способ привести все в соответствие с реальностью. Он всегда доводит начатое до конца. Я, например, знаю это как никто другой».

В этих словах было столько интимной уверенности, что Варю затошнило. Они были не просто «друзьями». Они были вместе. Или были. И эта женщина считала себя имеющей право распоряжаться здесь.

«Пока это наш общий дом, Катерина, — сказала Варя, находя в себе остатки достоинства. — И никаких решений без моего согласия принято не будет. Закон на моей стороне».

«Закон? — Катерина мягко рассмеялась. — О, милая Варвара… можно я буду звать тебя Варя? Закон — это инструмент. А у Арсения лучшие юристы в городе. И мотивы… весомее сантиментов. Ты же не думаешь, что он всерьез собирается тут жить целый год? С тобой?»

Это было уже откровенное нападение. Варя покраснела от гнева и унижения.


«Мне нечего больше обсуждать с вами. Арсения нет. Вам лучше уйти».

В этот момент за окном послышался звук мотора. «Порше». Сердце Вари бешено заколотилось. Смесь ярости, боли и какого-то детского желания, чтобы он встал на ее сторону, захлестнула ее.

Арсений вошел в дом, стряхивая с волос капли дождя. Он выглядел уставшим и раздраженным. Его взгляд упал сначала на Варю, стоявшую посреди комнаты с раскрасневшимся лицом и сжатыми кулаками, а затем на Катерину, восседающую в кресле, как королева.

«Катя? — удивленно спросил он. — Что ты здесь делаешь?»

«Жду тебя, darling, — Катерина встала и пошла к нему навстречу с такой легкостью, будто они были в его пентхаусе на набережной. — Хотела обсудить те самые чертежи. И заодно посмотреть на твою… новую жизненную ситуацию». Она обернулась и бросила на Варю насмешливый взгляд.

Арсений нахмурился. Он снял мокрое пальто, его движения были резкими.


«Я не говорил, что можно приезжать сюда».

«Ой, прости, — она притворно надула губки. — Я думала, мы уже все обсудили. И что это всего лишь формальность». Она кивнула в сторону Вари.

«Катя, не сейчас, — его голос стал низким, предупреждающим. — И не здесь».

«Почему? Что здесь такого? Кроме этой… патриархальной обстановки и твоей новой соседки по несчастью?» — Катерина не унималась. Она явно наслаждалась моментом, демонстрируя свое влияние.

Арсений посмотрел на Варю. Она встретила его взгляд, полный немого вопроса и кипящей злости. В ее глазах он прочитал все: и слова Катерины о сносе, и ее тон, и ее уверенность.

«Катерина, — сказал он ледяным тоном, от которого даже Волкова на мгновение сникла. — Ты переходишь границы. Варя — моя… соседка. И совладелец. И любые решения по дому мы принимаем вдвоем. Пока. Ты не в курсе всех деталей. И сейчас не время и не место для этого разговора».

Это была не защита. Это было восстановление границ. Но для Вари прозвучало как маленькая победа. Он не стал оправдываться перед ней. Он поставил на место Катерину.

«Конечно, прости. Я просто волнуюсь за проект. И за тебя. Это место… оно тебя меняет не в лучшую сторону. Пахнет плесенью и пораженчеством».Та фыркнула, но взяла под контроль эмоции. Опытный игрок.

«Катя, хватит, — Арсений открыл дверь. — Я позвоню тебе завтра. В офисе».

Явный намек на то, что личная жизнь здесь не обсуждается. Катерина взяла свой плащ, на этот раз уже сама. Она на прощание оценивающе посмотрела на Варю. «Была рада познакомиться, Варя. Надеюсь, ты не слишком привяжешься к этим стенам. Они… ненадежные».

И вышла. Через окно Варя увидела, как «Лексус» развернулся и умчался в сторону ворот, разбрызгивая грязь.

В прихожей повисло тяжелое молчание. Арсений тяжело вздохнул, прошел мимо нее на кухню. Она последовала за ним.

«Ты с ней обсуждал снос дома?» — выпалила она, не в силах сдержаться.

«Обсуждал. Месяц назад. До всего этого. Это был один из возможных сценариев».Он налил себе воды из фильтра, выпил залпом. «А сейчас? Сейчас какой сценарий? После нашего «союза»? — в ее голосе звучали слезы ярости. — Ты продолжаешь строить планы с ней за моей спиной!»

«Я ничего не строю за твоей спиной! Она сама приехала. У нее свои амбиции. И да, проект был. Он может быть и сейчас. Но это не значит, что я его реализую. Есть условия. Наш договор».Он резко поставил стакан.

«Договор, который ты готов разорвать в любую минуту, как только представится возможность!» — крикнула она.

«А ты чем лучше? Ты что, полностью мне доверяешь? У тебя в кармане нет своего козыря? Мы не друзья, Морозова! Мы заложники. И ведем себя соответственно. Но я свое слово держу. Пока это выгодно нам обоим. И Катя с ее планами — это угроза не только тебе, но и мне. Она слишком много хочет знать. И слишком много берет на себя».Он повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул настоящий гнев.

Он подошел ближе, и Варя почувствовала исходящее от него напряжение, как от натянутой струны.«Сегодня я не ради тебя ее выгнал. Я ее выгнал, потому что она влезла в мои дела. Нашу тайну. Наш дом. И мне это не нравится. Понятно?»

Они стояли друг против друга, дыхание учащенное, глаза полные взаимных обвинений и странного, щекочущего нервы понимания. Он был прав. Они были в одной лодке. И Катерина раскачивала эту лодку.

«Что она для тебя?» — тихо спросила Варя, сама не зная, зачем.

«Прошлое. Удобное. Амбициозное. И опасное. Как и все в моей жизни, пока я не попал сюда».Арсений на секунду замер, потом усмехнулся, но без веселья.

Это было самое откровенное, что он о себе сказал. Варя кивнула, отводя взгляд. Гнев начал спадать, оставляя после себя пустоту и усталость.

«Я начала делать эскизы, — неожиданно сказала она. — По реставрации. Не для того, чтобы убедить тебя. Просто… чтобы увидеть, каким этот дом мог бы быть».

«Зачем?»Он посмотрел на нее с непониманием.

«Потому что я архитектор. И потому что ненавидеть этот дом — значит ненавидеть часть себя. Я не хочу этого. Я хочу его понять. И maybe… спасти».

Он молчал, изучая ее лицо. Потом резко кивнул.


«Покажи».

Они прошли в библиотеку. Варя разложила перед ним альбом и открыла файлы на планшете. Она показывала ему наброски, объясняла идеи: как сохранить дух места, но вдохнуть новую жизнь, как сделать дом современным и удобным, не предавая его прошлое. Говорила с жаром, забыв на время и Катерину, и тайну, и взаимные угрозы.

Арсений слушал молча, склонившись над эскизами. Его лицо было непроницаемым, но он не перебивал, не отпускал язвительных замечаний. Он просто… изучал.

«Это стоит безумных денег, — сказал он наконец, когда она закончила. — Гораздо больше, чем снос и новое строительство».

«Я знаю, — вздохнула Варя. — Но это не только про деньги. Это про…»

«…про историю. Про память. Да, я понял, — он закончил за нее. Он еще раз посмотрел на эскиз фасада с восстановленной резьбой и новыми, огромными окнами в старой раме. — Это красиво. Непрактично. Но… красиво».

«Я подумаю».Он отодвинул альбом и посмотрел на нее.

Это было не «да». И даже не «может быть». Это было «я подумаю». Но для Варя, после сегодняшнего дня, это звучало как маленькое чудо.

«Спасибо, — прошептала она.

«Не за что, — он встал. — Это просто эскизы. И… — он запнулся. — Насчет Кати. Она больше не приедет. Я разберусь».

Он ушел к себе. Варя осталась сидеть за столом, гладя пальцами линии своего рисунка. Враги извне, как оказалось, были страшнее врага внутри. И, возможно, именно внешняя угроза могла стать тем, что заставит их по-настоящему объединиться.

Поздно вечером, когда она уже собиралась спать, в дверь ее комнаты постучали. Три четких удара. Она открыла. В коридоре стоял Арсений. Он протягивал ей маленькую коробку.

«Что это?»

«Сим-карта. Никем не зарегистрированная. И телефон к ней. Старый, кнопочный. Для экстренной связи. На случай, если… если появятся новые «неприятности извне». И чтобы не светить наши личные номера».

Он говорил деловым тоном, но в его жесте была какая-то неловкая забота. Он обеспечивал безопасность их альянса.

«Спи спокойно, архитектор».Варя взяла коробку. «Спасибо». И он ушел. Варя закрыла дверь, прижимая к груди коробку с телефоном. Война была далека от завершения. Но на фронтах появилась первая, зыбкая линия обороны. Общей обороны.

## СТАРЫЕ СТЕНЫ И НОВЫЕ ТРЕЩИНЫ

Дожди сменились хмурыми, но сухими днями. Дом, «Лукоморье», постепенно переставал быть декорацией для кошмара и превращался в реальное место со своими проблемами. Главной из них стало тепло. Вернее, его отсутствие. Печь и допотопный газовый котел в подвале явно не справлялись с осенними холодами. В комнатах стояла промозглая, костная сырость.

Именно это и заставило их столкнуться вплотную — в буквальном смысле. На третий день непрекращающегося холода Варя, дрожа в трех свитерах, решила развести огонь в камине в гостиной. Дрова, которые заказал Арсений, лежали аккуратно нарубленными у заднего крыльца. Проблема была в том, что они были сырыми.

Она возилась у камина уже полчаса, пытаясь разжечь хворост, когда за ее спиной раздался голос:

«Вы пытаетесь устроить потоп или потопить нас в дыму?»

Арсений стоял на пороге, засунув руки в карманы темных джинсов. На нем был толстый свитер с высоким воротом, но он выглядел так, будто холод его не касался. Наверное, у него в крыле были обогреватели получше.

«Дрова мокрые», — буркнула Варя, отпрянув от очередной попытки, окончившейся клубом едкого дыма, повалившим в комнату.

«Гениальное наблюдение, — он вздохнул и подошел. — Давайте-ка сюда». Он без церемоний отстранил ее, взял из ее рук спички и длинную растопку. Его движения были уверенными, экономичными. Он вытащил почти всю ее хлипкую конструкцию, сложил дрова по-другому, снизу положил щепу из какой-то коробки, что принес с собой.

«Сухая стружка. На будущее — учитесь готовиться».

Через несколько минут в камине весело затрещали настоящие языки пламени. Тепло, живое и осязаемое, начало растекаться по комнате. Варя невольно протянула к огню замерзшие руки.

«Спасибо», — пробормотала она, чувствуя себя беспомощным ребенком.

«Не за что. Мерзнуть — не входит в мои планы, даже в этой ссылке», — сказал он, присаживаясь на корточки перед огнем. Отблески пламени играли на его жестких чертах, смягчая их. В этот момент он выглядел не олигархом, а просто мужчиной, греющимся у огня. Странное, непривычное зрелище.

«Ты так и не сказал, что думаешь об эскизах», — рискнула спросить Варя, садясь в кресло по другую сторону камина.

Он не ответил сразу, смотря на огонь.

«И?» «Я показал их своему финансовому аналитику». Сердце Вари упало. Конечно. Он просчитывает рентабельность.

«И он сказал то же, что и я. Безумие. Окупаемость — лет двадцать, если не больше. Только если делать из этого отель высшей категории или… не знаю, резиденцию для параноидальных миллиардеров, ценящих уединение».

Варя сглотнула разочарование. «Я понимаю». «Но, — продолжил он, поворачивая к ней голову. — Есть нюанс. Я сам посмотрел смету на снос и новое строительство. И учел репутационные риски».

«Какие риски? Снести старый дом — для тебя разве риск?»

«Для меня — нет. Для проекта «Лазарев и Волкова» — возможно. Катя права, это место на слуху сейчас, после истории с завещанием. Если мы снесем его, мы получим волну негатива от всяких защитников наследия, журналистов… Это лишний шум. А я не люблю шум. Особенно, если можно его избежать и… возможно, даже заработать на нем очки».

Он говорил холодно, расчетливо. Но Варя ловила каждое слово.

«То есть?»

«То есть твой вариант, каким бы безумным он ни был, имеет право на жизнь. Как пиар-ход. «Лазарев сохранил историческую усадьбу». Звучит лучше, чем «Лазарев сравнял с землей память предков». Особенно, — он сделал многозначительную паузу, — если учесть наши… обстоятельства. Было бы лицемерно уничтожать дом, который хранит наши секреты, верно?»

Он смотрел на нее, и в его глазах читался не только расчет. Была какая-то ирония. И может, даже тень уважения к ее упрямству.

«Значит, ты согласен? На реставрацию?» — не поверила своим ушам Варя.

«Я согласен рассмотреть этот вариант как основной, — поправил он. — При условии, что мы найдем инвестора или схему финансирования, которая не разорит меня вчистую. И при условии, что ты подготовишь полноценный, детальный проект. Не эскизы. А рабочий проект со всеми расчетами, согласованиями и, желательно, предварительными договоренностями с подрядчиками. Это твоя область. Докажи, что это может работать».

Это был вызов. Огромный, практически невыполнимый за год. Но это был ШАНС. Первый луч света за все время.

«Я… я сделаю это, — сказала она, и голос ее зазвучал твердо. — Я подготовлю все. Но мне нужен доступ к дому. Полный. Ко всем коммуникациям, к чердаку, к подвалу. Нужно провести полное обследование конструкций».

Арсений кивнул.


«Договорились. Завтра я привезу специалистов с тепловизорами и всем прочим. Ты будешь руководить. Я оплачу. Это будет первый взнос в наш… гипотетический совместный проект».

Слово «совместный» прозвучало странно. Они сидели у огня, враги-союзники, обсуждая будущее дома, который мог как объединить, так и окончательно разрушить их.

На следующий день в «Лукоморье» было не протолкнуться. Арсений сдержал слово: приехала бригада инженеров-строителей. Они ходили по дому, стучали по стенам, заглядывали в самые темные углы, спускались в подвал с лестницами и фонарями. Варя, с планшетом в руках и в своей самой практичной одежде, была в своей стихии. Она задавала вопросы, диктовала заметки, показывала, где снимать замеры.

Арсений наблюдал со стороны. Он стоял в дверях библиотеки, молчаливый и внимательный, иногда перебрасываясь с бригадиром короткими фразами на своем, бизнес-языке. Он смотрел, как Варя преображается. Из запуганной наследницы она превращалась в профессионала, уверенного в своем деле. Это, видимо, заставило его задуматься.

Во время обследования чердака, наконец-то вскрытого (замок пришлось срезать болгаркой), они нашли кое-что. Не призраков, а старые, покрытые вековой пылью сундуки. В одном были театральные костюмы и пожелтевшие ноты. В другом — детские игрушки: деревянная лошадка, кукла с фарфоровым лицом. Игрушки двух девочек, судя по всему. Алёны и… кого еще? Может, сестры, о которой Варя не знала?

Но самое интересное нашли, когда инженер, проверяя состояние стропил, случайно задел плечом старую, полуоторванную обшивку внутренней стены. Посыпалась штукатурка, и открылся узкий, темный лаз. Вскрытие было незапланированным, но отказаться от исследования было невозможно.

Первым, конечно, полез Арсений. Он взял у одного из рабочих мощный фонарь и, не говоря ни слова, исчез в черной дыре. Варя, затаив дыхание, ждала снаружи.

«Тут комната, — донесся его приглушенный голос, с легким отзвуком удивления. — Маленькая. Заброшенная».

«Можно войти?» — крикнула Варя.

Через минуту он ответил:


«Осторожно. Проход узкий».

Варя протиснулась вслед за ним. Это было крошечное помещение под самой крышей, без окон. Воздух был спертым и сухим. В свете фонаря Арсения она увидела простую железную кровать, небольшой столик и стул. На столе — коптилка, потрескавшаяся кружка, несколько книг. И на стене, приколотые ржавыми кнопками, фотографии. Молодого Кирилла. И молодой Алёны. Вырезки из газет с пометками. Это была не комната. Это было убежище. Или тюрьма.

«Кто-то жил здесь, — прошептала Варя. — Тайно».

Арсений подошел к столику, взял одну из книг. Это был томик Блока. На форзаце была надпись: «Алёне. На память о наших беседах. Твой К. 1985».

«Он приходил к ней сюда, — сказал Арсений. Его голос в тесной комнате звучал гулко. — Или она пряталась здесь от всех. Возможно, после того, как их разлучили. После того, как…» Он не договорил. После того, как родился ребенок.

Варя ощутила острое, физическое чувство присутствия прошлого. Она представила свою молодую мать, сидящую здесь, в темноте, с фотографией любимого, с книгой в руках, с растущим в ней ребенком, которого она должна была отдать. От горя у Вари сжалось горло.

Арсений что-то заметил на полу, под кроватью. Он нагнулся и вытащил небольшую жестяную коробку из-под леденцов. Внутри, завернутое в промасленную бумагу, лежало письмо. Одно. Неотправленное.

Он развернул его и начал читать про себя. Лицо его стало непроницаемым. Потом он протянул письмо Варе.

Почерк был нервным, порывистым, но это была рука Алёны.

«Дорогой Кирилл. Если ты это читаешь, значит, я не смогла тебе этого сказать. Или ты не захотел слушать. Ребенок, наша девочка, она родилась. Она прекрасна. У нее твои глаза. Мама забрала ее. Она говорит, что это лучше. Что я слишком молода, что это клеймо на всю жизнь. Для нее и для ребенка. Она оформила все по-своему. Тебе она сказала Бог знает что. Прости меня. Я была слаба. Я боялась остаться совсем одна. Но я дала себе слово. Я выращу ее. Как сестру. Как дочь. Как кого угодно. Но я буду рядом. Я буду любить ее за нас обоих. И однажды, я надеюсь, она поймет. И простит. А ты… живи. Забудь нас. Прости. Твоя навсегда, Алёнка».

Слезы, которых Варя не могла проронить над могилой матери, наконец хлынули. Они текли по ее лицу тихо, без рыданий, смывая слои гнева и непонимания. Мама… Алёна… не отдала ее по приказу. Она сломалась под давлением. Но она не бросила. Она осталась. Любила. «За нас обоих».

Арсений стоял рядом, не двигаясь. Он смотрел куда-то в темный угол комнаты, его лицо в полумраке было скрыто. Потом он осторожно, почти нерешительно, положил руку ей на плечо. Теплая, тяжелая ладонь. Не утешение. Просто… присутствие. Контакт в кромешной тьме их общей истории.

«Она любила тебя, — тихо сказал он. — Это единственное, что здесь имеет значение».

Варя кивнула, не в силах вымолвить слово. Она прижала письмо к груди, чувствуя, как камень на сердце немного сдвигается, освобождая место для чего-то другого. Не для прощения еще. Но для понимания.

Они выбрались из тайной комнаты молча. Инженеры уже заканчивали работу. Арсений отдал какие-то распоряжения, договорился о передаче отчетов. Потом подошел к Варе, которая стояла у окна на втором этаже, глядя в сад и вытирая остатки слез.

«Я закажу пиццу, — сказал он просто. — Хватит на двоих. Если хочешь».

Она кивнула.


«Спасибо».

Вечером они ели пиццу в гостиной, у того самого камина. Не вместе за столом, а каждый в своем кресле. Но это уже был не игнор, а какое-то подобие комфортного молчания. Обнаруженная комната и письмо перевернули что-то между ними. Враг стал понятнее. Союзник — ближе.

«Завтра я поеду в архив строительного управления, — сказала Варя, отламывая кусок пиццы. — Нужно найти оригинальные чертежи дома. Без них проект реставрации невозможен».

«Я могу дать тебе контакты своего юриста, он поможет с доступом, — предложил Арсений. Он говорил с набитым ртом, что в его устах выглядело почти по-человечески. — И машину. Если нужно. «Порше» в архиве будет смотреться идиотски, но у меня есть служебная машина. Водитель».

«Я сама справлюсь, — сказала Варя, но потом подумала. Время было дорого. — Хотя… водитель и пропуск в архив действительно ускорят дело. Спасибо».

«Работайте. Доказывайте. А я… я займусь Катей. И нашими общими «друзьями», которые могут помешать».Он кивнул, и в уголке его глаза мелькнула чуть заметная искорка — почти что одобрение.

Он сказал это так, будто речь шла о плановой зачистке территории. Варя не спросила подробностей. Она предпочла не знать.

Позже, когда она поднималась к себе, он окликнул ее с нижнего этажа:

«Морозова!»

Она обернулась.

«Да?»

«Ты хорошо сегодня работала. Специалисты это отметили».

Комплимент, произнесенный его сухим, деловым тоном, согрел ее сильнее, чем весь камин. Она просто кивнула и быстро поднялась по лестнице, чувствуя, как по щекам разливается нелепый румянец.

Ночью она не слышала скрипов. Она спала глубоко, впервые с тех пор, как переехала в «Лукоморье». И снился ей не кошмар, а эскизы. Чертежи. И теплые, живые огни в окнах отреставрированного дома. И чья-то тень, стоящая рядом с ней у кульмана. Тень с холодными глазами, в которых теперь отражалось не только ледяно