Владимир Кожевников
Голос Голема

Глава 1. Немой изгой

Лев Келвин стоял под ледяным светом прожекторов учебного ангара, чувствуя себя не курсантом, а сбойным чипом в отлаженной схеме Флота. Воздух пах озоном, маслом и холодным металлом – его единственными настоящими союзниками. Но если бы кто-то спросил, Лев мог бы описать этот запах куда точнее: едкая сладость синтетической смазки, горьковатый оттенок перегретой плазмы, тонкая нота ржавчины, пропитавшей старые вентиляционные решётки. И под всем этим – вечный, неистребимый холод вакуума, просачивающийся сквозь самые толстые шлюзы, запах пустоты, которая ждёт своего часа.

Ангар был огромен, как кафедральный собор древней Земли, но вместо витражей – ряды серых, утилитарных балок, вместо органа – гул далёких генераторов. Свет прожекторов был безжалостным, операционным, выхватывающим каждую царапину на полированном полу, каждую пылинку, кружащую в застывшем воздухе. Тени лежали плотно и резко, будто вырезанные ножом. В углах, куда не дотягивались лучи, клубился мрак, живой и почти осязаемый.

На табло над головой безжалостно горели записи: «Психология командного взаимодействия: 2. Строевая подготовка: 2+. Теория навигации: 5+. Устройство и ремонт звездолётов класса «Стрела»: 5+ (вне шкалы)». Цифры мерцали ядовито-зелёным, цветом институтской тоски. Лев знал, что за его спиной, в полумраке, уже собирается кучка курсантов. Он слышал их приглушённый смех, отрывистые фразы, смысл которых был ясен без слов. Феномен. Гений. Отшельник. Сломанный автомат. Они говорили о нём, как об интересном экспонате, неодушевлённом и безопасном на расстоянии.

«Блестящий процессор, Келвин, – прошипел, проходя мимо, старший инструктор Воронов, его тень на миг поглотила Льва, и в этой тени стало на градус холоднее. – Жаль, что к нему не прилагается инструкция по человеческому общению. Твои мозги – на орбите, а ноги – в болоте уставов. И они у тебя никогда не встретятся».

Голос Воронова был низким, с хрипотцой, будто простуженным дымом сигар, которые он курил втихаря от камер. Его лицо, изрезанное шрамами старых ожогов и морщинами усталости, не выражало ни злобы, ни сожаления. Только констатацию факта, как диагноз неизлечимой болезни. Он был продуктом системы, её идеальным инструментом, и Лев – сбой в его отлаженном мире. Инструктор не задержался, его тяжёлые сапоги отстучали по металлическому настилу, и звук этот постепенно растворился в общем гуле ангара.

Приговор был точен. Не отчисление – это было бы слишком просто, почти милосердно. Изоляция. Ему дали его собственную, личную вселенную одиночества. Корабль. Или то, что от него осталось.

Ангар №13, он же в технофольклоре академии «Покойницкая». Чтобы добраться до него, нужно было пройти через цепь служебных туннелей, где свет мигал через раз, а под ногами скрипел песок, занесённый сюда ещё со времён строительства. Воздух здесь был другим – не стерильным и циркулирующим, а застоявшимся, с привкусом пыли, статики и тихой забытости. Здесь, под саваном космической пыли, которая серебрилась в луче его фонаря, словно иней на могиле, храпели в спячке механические мамонты. Отключённые шаттлы, списанные разведзонды, учебные капсулы с выпотрошенной начинкой. Они стояли в ряд, их силуэты утопали во мраке, и казалось, будто это не машины, а окаменевшие скелеты древних существ, чьё время давно ушло.

И среди них – «Голем».

Буксировочный шаттл модели ТБС-47, ровесник первых марсианских колоний. Его корпус, в свете фонаря, действительно напоминал кожу древнего ящера – вся в буграх сварных швов, в чешуе отслоившейся краски, когда-то бывшей стандартного флотского серого, а теперь превратившейся в лоскутное одеяло из ржавых, грязно-белых и тёмно-коричневых пятен. Коррозия проложила свои русла вдоль стыковочных швов, создавая причудливые узоры, похожие на карты неведомых миров. Единственный оптический сенсор – мутная линза, словно застланная пеленой катаракты, смотрел в никуда, не отражая света, лишь поглощая его.

Пока Лев шёл сюда, он выудил из бортового терминала в казарме обрывки слухов, сплетен, перешёптываний в столовой: «Голем» трижды отправлял пилотов в медсанчасть с паническими атаками. Говорили, что один из них, курсант с железными нервами и идеальным послужным списком, вышел из кабины белым как мел, трясясь, и больше никогда не поднимался на борт любого корабля. «Голем» якобы проигнорировал прямой приказ адмирала во время учений, просто замер и не двинулся с места, пока его не отбуксировали на свалку. И десять лет он держал обет молчания, не отвечая ни на один запрос по официальным протоколам. Его считали не просто неисправным, а каким-то… проклятым. Техническим призраком.

Лев приложил ладонь к обшивке. Не к стыковочному кольцу, как полагалось по уставу при первом контакте, а к месту рядом, где, согласно забытым схемам, которые он отыскал в архивах глубокой ночью, проходила аварийная диагностическая шина. Металл был холодным, и эта холодность проникала сквозь перчатку, напоминая о температуре космоса за стенами ангара. Но под слоем краски и ржавчины он почувствовал лёгкую, почти неосязаемую вибрацию. Не работу систем – те были отключены. Скорее, тихое, фоновое дрожание самой материи, остаточное напряжение в сплавах, память о тысячах перегрузок и прыжков.

– «Привет, упрямец, – выдохнул он так, чтобы не услышали датчики наблюдения, мерцавшие в углах ангара красными точками, как глаза спящих хищников. – Кажется, мы с тобой работаем на разных операционных системах. И обе – вне поддержки».

Тишина. Глубокая, абсолютная, звонкая тишина вакуума, которой не должно быть в обитаемом ангаре. Даже здесь, в забытом углу, должен был слышаться гул вентиляций, щелчки реле, шёпот циркулирующих жидкостей. Но вокруг «Голема» было особое молчание. Звуконепроницаемое. Поглощающее.

Но Лев, чей слух был с детства настроен на малейший скрежет подшипника, на лёгкое изменение тона двигателя, уловил едва различимый звук – не гула, а почти что вздоха. Короткого, прерывистого, как если бы кто-то в темноте попытался вдохнуть и не смог. Слабый, как всплеск на экране осциллографа, ток пробежал где-то в толще металла, и под ладонью Льва на мгновение стало чуть теплее. Система терморегуляции, подающая признак жизни? Или что-то ещё? Сонный импульс в нейронной сети, которая, по всем учебникам, давно должна была деградировать?

Он не отдернул руку. Он прижал ладонь плотнее, закрыл глаза, пытаясь услышать, прочувствовать больше. В его памяти всплыли не схемы и инструкции, а далёкое детство: гараж отца, запах припоя и машинного масла, тихий разговор со старым марсианским ровером, который никак не хотел заводиться. Отец тогда сказал: «Машины не лгут, Лёва. Они просто говорят на другом языке. Нужно не приказывать, а слушать».

И Лев слушал. Слушал тишину, слушал холод, слушал едва уловимое биение в теле железного зверя. Впервые за долгие месяцы унизительной изоляции среди людей он почувствовал не одиночество, а странное, тревожное предчувствие связи.

Глава 2. Язык шестерёнок и молчания

Протокол был мёртв. Лев провёл в кабине «Голема» три дня, и каждый из них был битвой со стеной, но не из титана, а из чистой, безразличной логики. Голосовые команды растворялись в безвоздушной тишине кабины, словно их поглощал звукопоглощающий материал обшивки, который давно потерял свои свойства и теперь был похож на засохшую губку. Сенсорные экраны, стоило Льву к ним прикоснуться, загорались надменным, кроваво-красным сообщением: «Ошибка 0x7F: Недопустимая операция. Отказ от исполнения». Не ошибка связи, не «сигнал не получен». Отказ. Это был не сбой, это была позиция. Осознанное, почти дерзкое неповиновение.

Кабина пахла старостью. Не просто пылью, а специфическим букетом: окисленная медь контактов, слегка сладковатый запах разлагающихся полимеров изоляции, едкая пыль от крошащихся резиновых уплотнителей. Воздух был неподвижным и густым. Лев снял шлем, и его обоняние, не приглушённое фильтрами, атаковали эти запахи – запахи распада, забвения. Свет аварийных ламп, питающихся от независимых батарей, отбрасывал на его лицо и руки жёлтые, нервные тени. Инструменты, принесённые с собой, лежали разложенными на сиденье второго пилота: паяльник, мотки проводов, старый мультиметр с аналоговой стрелкой, несколько кристаллов с прошивками, добытых с риском из списанного оборудования.

Он верил не в язык протоколов, а в язык схем, в голую физику процессов. Пока официальные часы учёбы шли на симуляторах и лекциях, которые он игнорировал мысленно, Лев погружался в цифровые катакомбы архивов. Он искал не документацию по ТБС-47 – её давно стёрли как неактуальную. Он искал косвенные упоминания, чертежи смежных систем, отчёты по авариям, где мелькали старые коды. Он отыскал кристаллизованную память о «Големе» – сканы бумажных чертежей первых марсианских миссий, где каждая жила проводки, каждый клапан был прописан аккуратным чертёжным почерком инженеров, которые ещё верили в надёжность механики, а не в бездушный код. Он искал не дверь, а щель в броне. Лазейку, оставленную теми самыми инженерами на случай, если высший разум корабля сойдёт с ума.

И нашёл: аварийный диагностический слот прямого доступа. Атавизм, рудимент, оставленный для ремонтных дроидов на случай смерти всех высших систем. Разъём, несовместимый ни с одним современным интерфейсом, спрятанный за съёмной панелью в полу за креслом пилота. Панель заржавела намертво. Леву пришлось смазать крепления, потом осторожно, чтобы не сорвать резьбу, выбивать её ударами киянки через прокладку из мягкого полимера. Звук ударов был глухим, словно он стучал в дверь склепа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.