Александр Дрейбанд
ГОЛОДНЫЕ

ГОЛОДНЫЕ

ГЛАВА 1

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ТИШИНЫ

Александр Гуров проснулся ровно в шесть тридцать, как и всегда в течение последних одиннадцати лет. Автоматизм привычки был его спасением после того, как год назад в авиакатастрофе погибли жена Марина и семилетняя дочь Алиса. Он продолжал жить по инерции: подъём, холодный душ, завтрак из двух яиц и чёрного кофе, галстук, проверка портфеля. Ровно в семь сорок пять он выходил из квартиры, в восемь ноль-ноль садился в машину, к восьми сорока был в офисе.

Сегодня что-то было не так с самого начала. Кофе пах горько, хотя пачка была новой. Галстук никак не хотел завязываться симметричным узлом. А за окном стояла непривычная тишина – даже птицы не пели, хотя стоял конец мая, и обычно сквер под окнами оглушал воркованием голубей и щебетом воробьёв.

Саша подошёл к окну. Улица была почти пуста. Всего три машины вместо обычных двадцати в это время. Вдалеке, со стороны центра, поднимался тонкий столб чёрного дыма. «Пожар», – подумал он автоматически. Потом вспомнил, что прошлой ночью по телевизору говорили о каких-то «массовых беспорядках» в южном районе города. Показали кадры с людьми, которые вели себя странно агрессивно. Эксперт в студии что-то бормотал о «новом психотропном веществе» и «массовой истерии».

Он уже собирался выйти, когда взгляд упал на фотографию на комоде. Алиса смеялась, обнимая огромного плюшевого медведя. Марина стояла рядом, её глаза были прищурены от солнца. Снимок был сделан за два месяца до катастрофы. Саша на мгновение застыл, положив ладонь на холодное стекло фоторамки. Потом резко отвернулся, взял портфель и ключи.

В лифте пахло озоном и чем-то ещё – сладковато-гнилостным, как будто кто-то забыл вынести мусор неделю назад. На первом этаже он столкнулся с соседкой снизу, Валентиной Петровной. Пожилая женщина выглядела растерянной.

– Сашенька, вы не слышали? По радио говорят, чтобы не выходили. Что-то происходит…

– Наверное, учения какие-то, – автоматически ответил Саша. – Не волнуйтесь, Валентина Петровна.

Но выйдя на улицу, он понял, что это не учения. Воздух был не просто тихим – он был мёртвым. Ни звука машин, ни голосов, ни даже ветра. И этот запах – он был теперь сильнее. Сладковатый, приторный, с металлическим привкусом, как от свежей крови, но смешанной с чем-то химическим.

Машина завелась с первого раза. Саша выехал со двора и направился к проспекту, по которому обычно ехал на работу. На первых двух перекрёстках светофоры не работали. На третьем он увидел первую машину, врезавшуюся в столб. Двери были открыты настежь, на водительском сиденье лежала сумочка, а на асфальте рядом – разбитый телефон и лужа тёмной, почти чёрной жидкости.

Саша замедлился, хотел остановиться, но инстинкт самосохранения оказался сильнее. Он объехал аварию и поехал дальше. По радио играла какая-то старая песня, потом диктор начал говорить о «временных неполадках» и «рекомендациях оставаться дома». Голос диктора звучал странно – монотонно, без эмоций, как будто он читал текст под дулом пистолета.

На следующем перекрёстке началась пробка. Не обычная утренняя, а хаотичная: машины стояли под разными углами, некоторые с разбитыми стёклами, другие – со следами ударов. Люди выходили из машин, кричали друг на друга, жестикулировали. Кто-то плакал.

Саша заглушил двигатель, открыл окно. Воздух снаружи был холоднее, чем должен был быть в конце мая. И запах… Запах становился невыносимым.

– Что происходит? – крикнул он мужчине из соседней машины.

Тот обернулся. Его лицо было бледным, глаза выпученными.

– Не знаю. Говорят, теракт. Или эпидемия. В больницы никого не принимают…

В этот момент с тротуара донёсся крик. Не крик страха, а странный, хриплый звук, больше похожий на рычание. Саша повернул голову и увидел.

Мужчина в разорванном пиджаке, который когда-то, видимо, был дорогим, шёл по тротуару, подрагивая мелкой, неестественной дрожью. Из уголка его рта стекала струйка тёмной, почти чёрной слизи. Он шёл, не разбирая дороги, наткнулся на женщину с сумками. Та отшатнулась, что-то сказала. Мужчина развернулся со звериной, нечеловеческой резкостью и впился зубами ей в шею.

Не в бешеном укусе, не в порыве ярости. С холодной методичностью садового секатора, отрезающего ветку.

Кровь брызнула фонтаном. Женщина захрипела, упала. Мужчина продолжал жевать, не обращая внимания на крики вокруг. Люди замерли в ужасе, потом начали разбегаться.

Саша сидел, не в силах пошевелиться. Его мозг отказывался обрабатывать увиденное. Это был какой-то розыгрыш? Съёмки фильма? Но кровь была настоящей. И выражение лица того мужчины… В его глазах не было ничего. Ни ярости, ни боли, ни даже животного инстинкта. Была только пустота. И голод.

Радио вдруг замолчало. Не прервалось на полуслове – просто выключилось. Тишина, ворвавшаяся в салон, была громче любого крика.

Саша понял: это не конец света, который он себе представлял. Не ядерный гриб, не падение астероида, не вой машин апокалипсиса. Это было тихое, ползучее безумие, ворвавшееся в мир через какую-то трещину в реальности.

Он посмотрел на часы: восемь двадцать. Последний день старого мира умер не в огне. Он умер в тишине.

Вернуться в квартиру оказалось сложнее, чем уехать. Пробка стала неподвижной, люди метались между машин, некоторые уже были ранены. Саша оставил машину, побежал пешком, держа портфель как щит. По дороге он видел ещё несколько нападений. Не только того мужчины в пиджаке – теперь их было десятки. Люди с пустыми глазами и чёрными струйками у рта набрасывались на других, кусали, рвали зубами и ногтями.

Он добрался до своего дома, влетел в подъезд. Лифт не работал – пришлось подниматься по лестнице. На площадке третьего этажа лежал труп соседа сверху, Николая. У него была вырвана часть горла. Саша перешагнул через тело, дрожащими руками открыл свою дверь, захлопнул её, задвинул все замки.

Первые несколько часов он провёл у окна, наблюдая за улицей. Картина была сюрреалистичной: машины горели, люди бежали в панике, а мертвые тела других шли медленно, неуверенно, но неотвратимо. Они не бежали – они *расползались*, как пятно масла по воде.

К вечеру первого дня отключили свет. Потом воду. Интернет работал ещё несколько часов, и Саша успел увидеть последние сообщения в соцсетях: «Это по всему миру», «Не выходите», «Они не умирают от пуль в тело», «Госпитали переполнены». Потом связь пропала.

Ночь он провёл без сна, прислушиваясь к звукам с улицы. Крики стихли к полуночи, их сменили другие звуки: шарканье, тихое чавканье, иногда – короткие визги, которые обрывались так же внезапно, как начинались.

Утром второго дня Саша составил инвентарь. Еды было немного: пачка гречки, банка тушёнки, три пакета супа, чай, сахар. Вода – только то, что было в бойлере. Он начал экономить сразу.

Второй день прошёл в странной прострации. Он пытался поймать радиосигнал – удалось найти только одну станцию, которая передавала бессвязный текст на латыни. Потом и она умолкла.

Он начал вести дневник на ноутбуке. Пока была батарея.

«*День первый. 12:47. Не знаю, что происходит. Видел нападения. Люди ведут себя как звери, но это не бешенство. Они слишком… методичны. И глаза пустые. Как у рыбы на прилавке.*»

«*День первый. 18:33. Света нет. Воды нет. Связи нет. Сижу в темноте. Слышу, как в соседней квартире что-то движется. Надеюсь, это крысы.*»

«*День второй. 07:15. Ночь не спал. Кричали внизу. Потом тишина. Кончились сигареты. Глупо думать об этом сейчас, но не могу остановиться.*»

«*День второй. 14:20. Нашёл старый альбом отца. Он был охотником. Карты, схемы, советы по выживанию. Иронично. Он готовился к войне, которая так и не случилась. А я оказался в войне, к которой не готовился.*»

На третий день кончилась еда. Саша сидел на кухне, глядя на пустую полку, и думал о том, как будет умирать. От голода? Или выйдет на улицу и его съедят? Или, что хуже, он сам станет одним из них?

Вечером третьего дня в соседней квартире раздались крики. Женский голос звал на помощь. Потом звук борьбы. Поток матерной брани. Поток сдавленный хрип. Потом – тишина. И через несколько минут – тот самый звук, который Саша уже научился узнавать. Чавканье.

Он сидел, прижавшись спиной к двери, и плакал. Тихими, беззвучными слезами взрослого мужчины, который понял, что он совершенно один и мир, в котором он жил, больше не существует.

Стук раздался на рассвете четвёртого дня. Тихий, но настойчивый. Сначала Саша подумал, что это показалось. Потом стук повторился. И голос:

– Саша! Это я, Марина, снизу! Открой!

Голос был хриплым, испуганным, но узнаваемым. Марина – медсестра, жила этажом ниже. Они иногда пересекались в лифте, здоровались. Она была моложе его, лет тридцати, всегда улыбалась.

Саша подошёл к двери, посмотрел в глазок. На площадке стояла Марина. Её лицо было бледным, под глазами – тёмные круги. В руках она держала медицинскую аптечку и большой рюкзак.

– Быстро, открой! – прошептала она.

Саша отодвинул засовы, открыл дверь. Марина ворвалась внутрь, сразу же захлопнула дверь за собой.

– Закрой! Все замки!

Пока Саша возился с засовами, она прислонилась к стене и закрыла глаза. Дышала часто, прерывисто.

– Что… что происходит? – спросил Саша.

Марина открыла глаза. В них не было паники. Была пустота профессионального отчаяния – та же пустота, что Саша видел у врачей, сообщающих родственникам о смерти пациента.

– Они не мертвые, Саша, – сказала она тихо. – Они больные. Очень. И каждый, кого они кусают… заражается. Через час. Через два. Нет правила. Иногда дольше, если укус неглубокий. Но правило одно: все, кого кусают, становятся такими же.

Она опустилась на стул, начала вытаскивать из аптечки содержимое: бинты, антисептики, ампулы с лекарствами.

– Я дежурила в больнице, когда привезли первых. Это было… три дня назад? Четыре? Время спуталось. Сначала думали – отравление. Потом – новый вид бешенства. Потом…

Она замолчала, глядя в пустоту.

– Потом мы поняли, что это нечто другое. Они не реагируют на боль. На адреналин. На седативные. Их метаболизм… он другой. Они холодные на ощупь, но активные. И голодные. Вечно голодные.

Саша сел напротив.

– Что с ними происходит? В мозгу?

Марина горько усмехнулась.

– Я медсестра, а не нейрохирург. Но по тому, что я видела… Кора головного мозга отключается. Остаётся ствол. Базальные инстинкты. Дыхание, сердцебиение, голод. Только голод у них не физиологический. Это… потребность. Как наркотик. Они не едят, чтобы выжить. Они едят, потому что не могут не есть.

Она рассказала, как больница превратилась в ад. Как первые заражённые, которых поместили в изоляторы, начали биться о стены, пока не разбили себе головы. Как другие пациенты, видя это, впадали в истерику. Как привезли ребёнка, укушенного собственным отцом. Как врачи пытались помочь, но сами заражались.

– Я бежала, когда главврач отдал приказ «нейтрализовать угрозу». Он имел в виду – убить всех заражённых. И тех, кто с ними контактировал. Я была в контакте… – она показала на царапину на руке. – Но я не заболела. Почему – не знаю. Может, иммунитет. Может, просто повезло.

Она посмотрела на Сашу.

– У тебя есть еда? Вода?

– Кончилось.

Марина кивнула, как будто ожидала этого.

– Тогда нам нужно уходить. Сегодня. Пока ещё можно.

– Куда?

– За город. В лес. Туда, где их меньше. А здесь… здесь скоро будет сплошная зона заражения. Они размножаются в геометрической прогрессии. Каждый укушенный кусает ещё троих. Представляешь?

Саша представил. Он видел это в фильмах про зомби. Но в фильмах всегда были герои, оружие, убежища. В реальности у него была пустая квартира и соседка-медсестра с аптечкой.

– Хорошо, – сказал он. – Куда идём?

Они готовились к уходу несколько часов. Марина показала, как правильно упаковать рюкзак: самое тяжёлое – ближе к спине, лекарства и вода – в легкодоступные карманы. Саша нашёл старый охотничий нож отца – длинный, с широким лезвием. Марина достала из рюкзака скальпели и хирургические зажимы – «для точных ударов».

– Бей в глаз или в основание черепа, – сказала она. – Сердце они не чувствуют. Лёгкие тоже. Только мозг. Вернее, то, что от него осталось.

Они уже собирались выходить, когда в подъезде раздался тяжёлый, металлический стук. Не в их дверь – в дверь подъезда. Потом голоса. Мужские, уверенные.

– Эй! Там кто-нибудь есть? Открывайте! МЧС!

Саша и Марина переглянулись. Потом осторожно подошли к двери, посмотрели в глазок. На площадке стояли двое в форме МЧС. Один – высокий, широкоплечий, с лицом, будто высеченным из скалы. Второй – молодой, лет двадцати, с бледным лицом и большими глазами, в которых ещё теплился невыгоревший ужас.

– Открывать? – прошептал Саша.

Марина кивнула.

– Если это не они.

– А если они?

– Тогда мы всё равно обречены.

Саша открыл дверь. Мужчины обернулись. Старший осмотрел их быстрым, оценивающим взглядом.

– Выжившие? – спросил он. Голос был низким, хрипловатым, как будто он много курил.

– Да, – ответил Саша.

– Собирайте всё, что можно съесть, выпить, чем рубить и колоть. Уходим. На север.

– Почему на север? – спросила Марина.

– Потому что юг и центр города уже братская могила, – отрезал мужчина, не глядя на неё. – А на севере есть шанс. Меня зовут Михаил. Это Илья.

Он показал на молодого парня. Тот кивнул, не поднимая глаз.

– У вас есть пять минут. Потом мы уходим. С нами или без.

Саша и Марина вернулись в квартиру, собрали последние вещи. Саша взял фотографию жены и дочери, положил во внутренний карман. Марина – аптечку и несколько книг по медицине.

Когда они вышли, Михаил уже спускался по лестнице. Илья шёл за ним, оглядываясь через плечо.

– Не отставайте, – бросил Михаил. – И не шумите. Они слышат шаги.

На улице было пусто. Точнее, не совсем: вдали виднелись фигуры, медленно бредущие вдоль домов. Но в их непосредственной близости никого не было.

– Куда идём? – спросил Саша.

– К выезду из города. Там ждёт машина. Если её не растащили.

Они шли по дворам, избегая открытых пространств. Михаил двигался бесшумно, несмотря на свой рост и грузность. Илья, наоборот, шаркал ногами и постоянно оглядывался.

– Он в шоке, – тихо сказала Марина Саше. – Нужно будет дать ему успокоительное, когда остановимся.

– Если остановимся, – пробормотал Саша.

Они вышли к большому проспекту. Машина МЧС – уазик с зелёными полосами – стояла на обочине. Двери были открыты, внутри – следы борьбы: разбросанные бумаги, пятна крови на сиденьях.

– Садимся, – скомандовал Михаил. – Илья, за руль. Ты знаешь дорогу.

Илья кивнул, забрался в кабину. Михаил сел рядом с ним. Саша и Марина – на задние сиденья.

Двигатель завёлся с пол оборота. Илья вырулил на проспект и направился к выезду из города.

– Что вы видели? – спросила Марина, когда они отъехали от дома.

Михаил помолчал, глядя в окно.

– Всё. Город умер за сутки. Сначала паника. Потом беспорядки. Потом… они. Мы получили приказ эвакуировать штаб. Когда приехали, там уже никого не было. Только они. Мы вышли через подвал. По дороге потеряли троих.

– А вы откуда знаете, что на севере безопаснее? – спросил Саша.

– Не знаю, – честно ответил Михаил. – Но на юге – аэропорт и военная база. Там будет ад. На востоке – промзона, еды нет. На западе – река и мосты, которые наверняка уже заблокированы. Остаётся север. Леса, деревни. Шанс.

Он обернулся, посмотрел на них.

– Вы – инженер и медсестра. Я – спасатель. Он… – он кивнул на Илью, – он пока просто парень, который видел слишком много. Нас четверо. Четыре островка разума в океане безумия. Надеюсь, этого хватит.

Машина выехала на загородное шоссе. Город остался позади, превратившись в скопление тёмных зданий под низким свинцовым небом.

Саша посмотрел в боковое зеркало. На дороге, по которой они только что проехали, появились фигуры. Десятки, сотни. Они шли медленно, но неотвратимо, как приливная волна.

Он отвернулся. Впереди была неизвестность. Но позади – уже точно не было дома.

Инженер. Да, я инженер. Проектировал системы вентиляции для торговых центров. Считал воздухообмен, подбирал оборудование, составлял сметы. Год назад я мог бы сказать вам, сколько кубометров воздуха в час нужно для комфортного пребывания тысячи человек. Сейчас я не знаю, сколько мне нужно воздуха, чтобы не сойти с ума.

*Я сижу в машине с тремя незнакомцами и еду в никуда. У меня в кармане – фотография мёртвых жены и дочери. В рюкзаке – нож и банка тушёнки. В голове – вопросы, на которые нет ответов.

Почему я жив? Почему не заболел? Почему мир, который казался таким прочным, развалился за сутки?

Марина говорит, что у них отключена кора мозга. Инстинкты. Голод. А что у нас? У выживших? У нас тоже отключается что-то. Чувства. Эмоции. Я не плакал, когда увидел, как тот мужчина кусает женщину. Я не кричал, когда слышал, как едят моего соседа. Я просто наблюдал. Как инженер наблюдает за поломкой сложного механизма.

Может, мы все уже заражены? Не тем вирусом, что делает из людей зверей. Другим. Вирусом безразличия. Вирусом страха, который убивает в нас всё человеческое, оставляя только инстинкт выживания.

Михаил говорит, что мы – островки разума. Но что такое разум без сострадания? Без любви? Без надежды? Это просто сложный компьютер, который вычисляет оптимальный путь к спасению.

Я смотрю на Илью. Он молод. У него, наверное, есть девушка, родители, друзья. А теперь у него есть только этот уазик, дорога и страх. Он смотрит на дорогу, но я вижу его глаза в зеркале заднего вида. Он смотрит в себя. И видит там пустоту.

А Марина… Она держится. Профессионал. Но я видел, как дрожали её руки, когда она перевязывала царапину на моей руке. Она тоже боится. Просто умеет это скрывать.

Куда мы едем? На север. Что там? Леса, деревни, возможно, другие выжившие. Или новые опасности. Люди могут быть опаснее голодных. Голодные – предсказуемы. У них одна цель. У людей – миллион целей, и многие из них сводятся к тому, чтобы выжить за счёт других.

Я вспоминаю слова отца: «Выживание – это не главное. Главное – остаться человеком». Он говорил это, глядя на фотографии войны. На лица солдат, которые прошли через ад, но не потеряли себя.

Смогу ли я? Смогу ли я, Александр Гуров, инженер-проектировщик, остаться человеком в мире, где человечность стала роскошью?

Машина едет по пустой дороге. Сзади – мёртвый город. Впереди – неизвестность. А внутри меня – тишина. Та самая тишина, в которой умер старый мир. И я боюсь, что если эта тишина поселится во мне навсегда, то я стану таким же, как они. Не внешне. Внутренне. Пустым. Голодным.

Но пока я чувствую страх – я жив. Пока я задаю эти вопросы – я человек. Пока я помню лицо дочери – у меня есть то, за что стоит держаться.

Дорога впереди. Я не знаю, куда она ведёт. Но я знаю, что если я остановлюсь, то умру. Если я сдамся – стану одним из них. Поэтому я буду идти. Шаг за шагом. День за днём. Пока не найду ответ. Или пока не кончатся шаги.

А пока… пока я просто сижу в машине и смотрю на дорогу. И слушаю тишину. Ту самую, что теперь стала звуком нового мира.

ГЛАВА 2

ДОРОГА СКВОЗЬ АД

Уазик ехал по пустому шоссе уже третий час. За это время они не встретили ни одной живой души – только брошенные машины, некоторые с открытыми дверями, некоторые перевёрнутые. Один раз им попался автобус, въехавший в отбойник. Сквозь разбитые стёкла были видны тёмные силуэты, медленно шевелящиеся внутри.

– Не останавливаться, – сказал Михаил, даже не повернув головы.

Илья кивнул, прибавил скорость. Его пальцы белели на руле, суставы выпирали, как будто он впивался в пластик, пытаясь удержать контроль над ситуацией, над машиной, над собой.

Марина на заднем сиденье разложила карту, которую взяла из аптечки МЧС.

– Если мы продолжим по этой дороге, через пятьдесят километров будет поворот на старую лесную дорогу. Она ведёт к деревне Заозёрье. Там может быть еда. И… меньше их.

– Почему меньше? – спросил Саша.

– Малая плотность населения, – ответила Марина, не отрываясь от карты. – Вирус распространяется от человека к человеку. Где людей мало, там и заражённых должно быть меньше. По крайней мере, такова теория.

Михаил обернулся, взглянул на карту.

– Теория – это хорошо. Но на практике… Они мигрируют. Идут на звук, на тепло. Деревня в лесу может быть так же опасна, как город, если там есть генератор или просто костёр.

– У нас есть выбор? – тихо спросил Илья. Это было первое, что он сказал за последние два часа.

Все замолчали. Выбора действительно не было. Бензина оставалось меньше половины бака. Еды – несколько банок тушёнки и сухари, которые Марина принесла с собой. Вода – три бутылки по пол-литра.

– Поворачиваем на лесную дорогу, – решил Михаил. – Но с условием: не заезжаем в саму деревню. Останавливаемся на окраине, разведка пешком. Если что-то не так – уезжаем сразу.

Илья кивнул. Через двадцать минут они свернули с асфальта на грунтовку. Дорога была разбитой, уазик подпрыгивал на ухабах, стучали амортизаторы. По бокам вплотную подступал лес – смешанный, преимущественно сосновый с примесью берёз и елей. Воздух стал чище, запах гнили и гари сменился запахом хвои и влажной земли.

Саша смотрел в окно. Лес казался обычным, даже мирным. Птицы пели – странно, но они пели. Белка перебежала дорогу. На мгновение ему показалось, что ничего не произошло, что это просто поездка за город.

Потом он увидел первый дом. Не в деревне ещё – отдельно стоящий бревенчатый дом с резными наличниками. Дверь была распахнута, одно окно разбито. На крыльце лежала игрушка – плюшевый заяц, грязный, с оторванным ухом.

– Не останавливаться, – повторил Михаил, хотя Илья и не собирался останавливаться.

Через пять минут показалась деревня. Вернее, то, что от неё осталось. Заозёрье состояло из двух улиц, застроенных одноэтажными домами. Некоторые горели – или догорали, скорее. Дым поднимался тонкими струйками в серое небо. Никого не было видно.

Илья остановил уазик за последним поворотом, за густыми кустами.

– Пешком, – сказал Михаил, открывая дверь. – Илья, ты остаёшься с машиной. Заглуши двигатель, но не вынимай ключ. Если услышишь три коротких свистка – заводи и подъезжай к нам. Если услышишь один долгий – уезжай без нас.

Илья побледнел ещё больше.

– Я… я не смогу…

– Сможешь, – резко сказал Михаил. – Это приказ. Ты теперь не просто парень. Ты – водитель. От тебя зависит, выберемся ли мы отсюда. Понял?

Илья кивнул, сглотнув.

Михаил, Саша и Марина вышли. Вооружились: Михаил – топором из машины, Саша – ножом, Марина – монтировкой, которую нашла в багажнике.

– Держимся вместе, – сказал Михаил. – Не расходимся. Идём к первому дому, смотрим, есть ли еда. Быстро, тихо.

Они пошли по улице. Деревня была мёртвой. Не в метафорическом смысле – в буквальном. На пороге одного из домов лежал труп старика. У него не было половины лица. Мухи гудели над раной.

Марина отвернулась, прижала руку ко рту.

– Не смотреть, – сказал Михаил. – Идём дальше.

Первый дом, в который они зашли, оказался разграбленным. Шкафы распахнуты, посуда разбита, продукты исчезли. Но в погребе они нашли картошку – два мешка, уже с ростками, но ещё съедобную. И банки с солёными огурцами и грибами.

– Берём, – сказал Михаил. – Но не всё. Полмешка картошки, несколько банок. Остальное оставляем. Может, кому-то ещё пригодится.

Они уже выходили, когда Саша услышал звук. Тихий, едва уловимый. Как будто кто-то плачет.

– Стойте, – прошептал он.

Все замерли. Звук повторился. Шёл из соседней комнаты.

Михаил жестом показал: «Я первый». Он подошёл к двери, приоткрыл её. Комната была детской. На кровати под одеялом лежала девочка лет пяти. Она плакала, уткнувшись лицом в подушку.

– Живая, – выдохнула Марина.

Она хотела войти, но Михаил остановил её.

– Подожди.

Он подошёл к кровати, осторожно дотронулся до плеча девочки. Та вздрогнула, обернулась. Её лицо было бледным, заплаканным, но чистым. Никаких следов чёрной слизи.

– Мама… – прошептала девочка.

– Где твоя мама? – тихо спросил Михаил.

– Ушла… Сказала, чтобы я ждала. Но она долго не возвращается…

Михаил обернулся, посмотрел на Марину. Та кивнула.

– Мы не можем оставить её здесь, – сказала Марина.

– Мы не можем взять её с собой, – ответил Михаил. – У нас нет еды, нет места, нет лекарств для ребёнка.

– Но мы не можем оставить её!

Саша смотрел на девочку. Она напоминала ему Алису. Такие же большие глаза, такой же взгляд – доверчивый и испуганный одновременно.

– У неё может быть иммунитет, – сказал он неожиданно для себя. – Она одна в заражённой деревне, но не больна. Это может быть важно.

Михаил задумался. Потом кивнул.

– Хорошо. Берём. Но она твоя ответственность, Гуров. Кормить, поить, следить.

Они взяли девочку. Звали её Даша. Она молча позволила Марине завернуть её в одеяло, молча пошла с ними. Только у машины, увидев Илью, она спросила:

– А мы поедем искать маму?

Никто не ответил.

Они ехали уже два дня. Даша молчала почти всё время, только иногда плакала во сне. Марина сидела с ней на заднем сиденье, пыталась успокоить, рассказывала сказки.

На третий день бензин кончился. Они были в двадцати километрах от следующей деревни, посреди леса. Михаил предложил идти пешком.

– Машину оставляем, берём только самое необходимое. Идём до деревни, ищем другую машину или топливо.

Они шли по лесной дороге. Даша шла рядом с Сашей, держась за его руку. Она перестала плакать, но почти не говорила. Только иногда смотрела на него большими глазами, как будто спрашивая: «А мы найдём маму?»

Они нашли машину раньше, чем деревню. Старый уазик, такой же, как их, стоял на обочине. Капот был открыт, рядом лежали инструменты. А у костра, разведённого в метре от дороги, сидели двое мужчин.

Увидев их, мужчины вскочили, схватились за оружие – у одного была охотничья винтовка, у другого – самодельная дубинка с гвоздями.

– Стой! Не подходи! – крикнул старший, тот, что с винтовкой.

Михаил поднял руки, показывая, что безоружен.

– Мы свои. Выжившие. Ищем топливо, еду.

Мужчины осмотрели их. Младший, лет двадцати, выглядел особенно нервным. Он постоянно оглядывался, как будто ожидал нападения сзади.

– Откуда вы? – спросил старший.

– Из города. Бежим.

Старший кивнул. Он был лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами и шрамом на щеке. Одет в камуфляж, но не военную форму – скорее, туристическую.

– Мы тоже бежим. Из деревни. Она… она вымерла. За два дня. – Он опустил винтовку. – Я Костя. Это мой брат, Денис.

Они познакомились. Костя и Денис оказались местными. Жили в деревне в десяти километрах отсюда. Когда началось… это… они пытались держать оборону, но их дом был на окраине. Ночью к ним вломились соседи. Не те, что были заражены – ещё нормальные. Просили еды, воды. Потом начали требовать. Потом – угрожать.

– Мы ушли, – сказал Костя. – Забрали, что могли. Машина сломалась здесь. Пытаемся починить, но… я не механик.

Михаил подошёл к уазику, заглянул под капот.

– Свечи залило. Нужно просушить. Есть бензин?

– Немного. Канистра в багажнике.

Пока Михаил возился с двигателем, остальные сидели у костра. Денис молчал, глядя в огонь. Костя расспрашивал о городе, о том, что они видели.

– А ребёнок откуда? – спросил он, кивнув на Дашу.

– Нашли в деревне, – коротко ответила Марина. – Одна была.

Костя покачал головой.

– Жестокий мир. Дети не должны такое видеть.

Вечером двигатель завёлся. Костя предложил ехать вместе.

– У нас есть еда. Консервы, крупы. И мы знаем местность. Знаем, где можно спрятаться, где найти воду.

Михаил посовещался с остальными. Илья был против – он не доверял незнакомцам. Марина считала, что нужно объединяться. Саша не знал, что думать.

– Хорошо, – в итоге сказал Михаил. – Едем вместе. Но правила такие: все решения – совместные. Еда и вода – общие. Ночные дежурства – по очереди. И главное: если будет опасность, не бросаем своих. Договорились?

Костя кивнул.

– Договорились.

Так их группа увеличилась до семи человек. Два уазика ехали друг за другом по лесным дорогам. Впереди – Костя и Денис, сзади – Михаил с Ильёй, а в багажнике – Саша, Марина и Даша.

Ночью они остановились на старой лесной делянке. Развели костёр, поели тушёнки с гречкой. Денис наконец заговорил. Оказалось, он учился в техникуме на повара. Мечтал открыть свой ресторан.

– А теперь, наверное, не открою, – сказал он с горькой усмешкой.

– Откроешь, – возразил Костя. – Когда всё это закончится. Мы переждём где-нибудь в глуши, а потом вернёмся и начнём сначала.

Саша слушал и думал: а во что верит он? Во что можно верить в мире, где люди едят людей? В то, что это закончится? Или в то, что это – новая нормальность?

Ночью он дежурил вместе с Костей. Сидели у костра, слушали лес. Было тихо. Слишком тихо.

– Ты веришь, что это закончится? – спросил Саша.

Костя долго молчал, подбрасывая ветки в огонь.

– Нет, – наконец сказал он. – Не верю. Это как рак. Он не лечится. Он только метастазирует. Мы можем бежать, но он настигнет нас. Вопрос времени.

– Тогда зачем бежать?

– Потому что пока мы бежим, мы живём. А когда перестанем бежать – умрём. Или станем такими же, как они.

Он посмотрел на Сашу.

– А ты? Веришь?

Саша хотел сказать «нет». Но вспомнил Дашу. Её глаза. Её вопрос про маму.

– Верю, – сказал он. – Не в то, что всё вернётся как было. А в то, что можно начать сначала. Построить что-то новое. Может быть, лучше.

Костя усмехнулся.

– Романтик. Мир не станет лучше. Он всегда был жестоким. Просто раньше жестокость была прикрыта цивилизацией. А теперь цивилизация слетела, как краска. И осталась голая жестокость.

На следующее утро они нашли деревню. Вернее, то, что от неё осталось. Она была сожжена дотла. Только печные трубы торчали из руин, как надгробия.

– Идём дальше, – сказал Михаил. – Здесь нечего искать.

Но Костя настаивал на том, чтобы осмотреть деревню.

– Может, в подвалах что-то осталось. Консервы, инструменты.

Они разделились: Михаил, Илья и Марина остались с машинами, Саша и Костя с Денисом пошли в деревню. Даша осталась с Мариной.

Деревня была мёртвой. Но не пустой. В одном из полуразрушенных домов они нашли склад. Не продуктовый – склад с инструментами, бензином, даже генератором.

– Вот это удача! – воскликнул Костя. – Генератор, бензин… Мы можем устроить лагерь, переждать.

Саша осматривал генератор. Старый, советский, но, судя по виду, рабочий.

– Нужно проверить…

В этот момент снаружи донёсся крик. Марины. Потом – выстрел. Один. Два.

– Назад! К машинам! – крикнул Костя.

Они выбежали из дома. На поляне перед деревней творилось нечто невообразимое. Их было десятки, может, сотни. Они вышли из леса со всех сторон, медленно, но неотвратимо. Марина, Илья и Михаил отстреливались, но их было слишком мало. Даша стояла за Мариной, прижавшись к ней.

– Бежим к машинам! – скомандовал Михаил.

Все побежали. Но путь к их уазику был отрезан. Голодные уже окружали машину.

– Ко мне! В наш уазик! – крикнул Костя.

Они побежали к машине Кости. Денис уже сидел за рулём, заводил двигатель. Костя вскочил на пассажирское сиденье.

Саша бежал последним. Он видел, как Марина пыталась прорваться к их машине, как Михаил прикрывал её огнём, как Илья… Илья вдруг остановился, уронил ружьё. На него навалилось трое голодных.

– Илья! – закричал Саша.

Но было уже поздно. Илья упал, его фигура исчезла под грудой тел.

Саша добежал до уазика Кости, хотел открыть дверь багажника, но Костя выхватил у него рюкзак с провизией, которую они собрали в деревне.

– Прости, брат, – сказал Костя. И захлопнул дверь.

Уазик рванул с места. Саша остался стоять на дороге, смотря вслед уезжающей машине. А сзади на него уже бежали голодные.

Он обернулся. Михаил и Марина отбивались у своей машины. Даша плакала, прижавшись к колесу.

Саша побежал к ним. Не думая, не рассчитывая. Просто побежал.

Он успел. Михаил открыл дверь, втолкнул внутрь Марину с Дашей, потом Сашу. Сам прыгнул за руль, завёл двигатель. Машина была окружена, но Михаил дал газ, начал давить, таранить. Голодные бились о капот, о стёкла, но уазик был прочным.

Они вырвались. Оглянулись. Уазик Кости был уже далеко, но… он не уехал. Его окружили. Машину раскачивали, пытаясь перевернуть. Потом она действительно перевернулась. И из кабины донёсся крик. Короткий, влажный. Потом – тишина.

Михаил остановил машину в километре от деревни. Все молчали. Только Даша тихо плакала.

– Доверие – роскошь, – наконец сказал Михаил, не глядя на них. – Выживание – необходимость. Теперь – пешком.

Они вышли из машины. Бензин кончился. Еды почти не осталось. А впереди были десятки километров леса.

Саша посмотрел на Дашу. Она смотрела на него. И в её глазах он увидел не вопрос, а понимание. Понимание того, что маму она уже не найдёт. Что мир, в котором она жила, больше не существует.

Он взял её за руку.

– Пойдём, – сказал он тихо. – Мы найдем безопасное место. Обещаю.

Он не знал, сможет ли сдержать это обещание. Но он должен был попытаться.

Они шли три дня. Ели ягоды, грибы, которые находили в лесу. Пили из ручьев. Ночью спали по очереди, разводя маленький костёр, который мог привлечь внимание, но без которого было слишком холодно.

На четвёртый день они вышли к деревне. Не такой, как предыдущие – не сожжённой, не разграбленной. Она выглядела… живой. Дымок из труб, запах дров, даже кукареканье петуха.

– Осторожно, – сказал Михаил. – Может быть ловушка.

Они подошли к первому дому. На крыльце сидел старик. Лет семидесяти, в ватнике, с трубкой в зубах. Он смотрел на них спокойно, без страха.

– Добро пожаловать, путники, – сказал он. – Я вас ждал.

Они остановились. Михаил держал руку на рукоятке ножа.

– Кто вы? – спросил он.

– Георгий Петрович. Агроном на пенсии. Последний житель этой деревни. Остальные… ушли. Или умерли. Или стали теми, кем стали.

Он встал, отряхнул штаны.

– Заходите, погрейтесь. У меня есть картошка. И рассказ.

Дом Георгия Петровича был чистым, уютным. Пахло хлебом, травами и старыми книгами. На столе уже стоял самовар.

– Садитесь, – сказал старик. – Расскажите, откуда идёте.

Пока они ели варёную картошку с солью, Георгий Петрович слушал их историю. Кивал, вздыхал, но не удивлялся.

– Вирус вирусом, – сказал он, когда они закончили. – А главная чума теперь – страх. Он выворачивает душу наизнанку. Видите этот дом? Он стоит потому, что я не побоялся остаться. Мои соседи побежали – и умерли. Или стали теми. А я сидел, ждал. И выжил.

– Но как? – спросила Марина. – Они же должны были прийти…

– Приходили, – кивнул старик. – Не раз. Но я не прятался. Я выходил к ним. Смотрел им в глаза. И они… уходили. Не все. Некоторых пришлось… убрать. Но большинство просто уходило. Потому что они чувствуют страх. Как акулы кровь. А я не боялся. Я прожил долгую жизнь. Видел войну, голод, разруху. Это… это просто ещё одно испытание.

После еды Георгий Петрович показал им свой «музей конца света». Сарай, где на полках лежали вещи, оставленные беженцами: часы, игрушки, письма, фотографии.

– Каждой вещи – история, – говорил он, беря в руки детскую куклу. – Вот эту девочка оставила. Её мать заболела, отец увёз её куда-то. Кукла выпала из сумки. А вот эти часы… Их оставил мужчина. Сказал, что они ему больше не нужны, потому что время остановилось.

Он посмотрел на них.

– Вы думаете, вы бежите от них? Нет. Вы бежите от себя. От страха внутри. А пока вы бежите – вы проигрываете.

– Что же делать? – спросил Саша.

– Перестать бежать. Найти место. Закрепиться. Защищать его. И жить. Не выживать – жить. Потому что выживание – это существование. А жизнь – это нечто большее.

Он предложил им остаться.

– Дом большой. Еды хватит на зиму. Будем вместе держать оборону.

Михаил подумал, посмотрел на остальных. Марина кивнула. Саша тоже. Даша просто смотрела на старика, как будто видя в нём дедушку.

– Мы останемся на несколько дней, – сказал Михаил. – Чтобы отдохнуть, набраться сил. Потом решим.

Но остаться им не довелось. На следующее утро Георгия Петровича не стало. Он умер во сне. Сердце, сказала Марина, осмотрев тело.

– Он знал, – тихо сказала она. – Знаете, он вчера вечером сказал мне: «Я свое отжил. А вам ещё жить. Не бойтесь».

Они похоронили старика в огороде, рядом с могилами его жены и сына, умерших задолго до катастрофы. Взяли из дома немного еды, инструментов. И пошли дальше.

Уходя, Саша оглянулся на дом. Дымок из трубы ещё шёл. Как будто Георгий Петрович всё ещё там, сидит у печи, курит трубку и ждёт следующих путников.

– Он был прав, – сказал Саша Михаилу, когда деревня скрылась за деревьями. – Мы бежим от себя.

– А что предлагаешь? Остановиться? Посреди леса?

– Нет. Но… может, пора перестать просто бежать. Пора начать искать место. Не убежище. Дом.

Михаил ничего не ответил. Но Саша видел, что он задумался.

Лес сгущался с каждым километром. Сосны сменились елями, свет становился тусклым, даже днём. Воздух был влажным, пахло гниющими листьями и чем-то ещё – тем самым сладковатым запахом, который они уже научились узнавать.

– Они здесь, – тихо сказала Марина. – Близко.

Они шли уже неделю. Еды почти не осталось. Силы были на исходе. Даша молчала всё время, только крепче сжимала руку Саши, когда слышала странные звуки.

Ночью они устроили лагерь на небольшой поляне. Развели костёр, поели последнюю тушёнку. Михаил предложил идти на восток – там, по его словам, должен быть старый леспромхоз.

– Там могут быть люди. Или хотя бы строения, где можно укрыться.

Утром они двинулись дальше. Лес становился всё гуще, дорога – всё менее заметной. В какой-то момент они поняли, что заблудились.

– Нужно взобраться на дерево, – сказал Михаил. – Увидеть, где мы.

Он посмотрел на всех. Самый лёгкий был Илья… но Ильи не было. Он остался в той деревне. Тогда Михаил посмотрел на Сашу.

– Ты полегче меня. Попробуй.

Саша подошёл к высокой сосне. Ствол был толстым, ветви – низкими. Он начал карабкаться. Кора впивалась в ладони, одежда цеплялась за ветки. Он поднимался медленно, с остановками.

Снизу смотрели Михаил, Марина и Даша. Марина держала девочку за руку, прижимала к себе.

Саша забрался метров на десять. Выше не было веток, на которые можно было опереться. Но и отсюда был виден лес на несколько километров вокруг.

Он смотрел на восток. Лес, лес, снова лес… И вдруг – движение. Не отдельные фигуры. Масса. Река. Река из тел, медленно, но неотвратимо текущая по лесной тропе.

Он замер, не веря своим глазам. Их были сотни. Тысячи. Они шли, спотыкаясь, падая, но поднимаясь и снова шли. И шли в их сторону.

– Михаил! – крикнул Саша. – Они идут! Река!

– Кто? Сколько?

– Все! Их тысячи! Сюда!

Он начал спускаться. Спускаться было сложнее, чем подниматься. Один раз он сорвался, упал с двух метров, ударился спиной о ветку. Боль пронзила всё тело, но он вскочил, побежал к остальным.

– Бежим! – крикнул Михаил.

Они побежали. Не разбирая дороги, через кусты, через бурелом. Даша не успевала, Саша подхватил её на руки, побежал дальше.

Сзади слышался гул. Не звук шагов – именно гул. Как будто земля стонала под тяжестью тысяч ног.

– Туда! – крикнула Марина, указывая на холм. – Там может быть укрытие!

Они побежали к холму. На вершине действительно было строение – старая охотничья вышка. Деревянная, полуразрушенная, но с лестницей.

– Вверх! Быстро! – скомандовал Михаил.

Они полезли. Лестница скрипела, шаталась, но держала. Михаил залез последним, потом потянул лестницу наверх.

– Теперь они не достанут.

Они сидели на площадке вышки, смотрели вниз. Стая уже подходила к холму. Первые ряды начали карабкаться. Они падали, поднимались, снова падали. Но с каждым моментом их становилось всё больше.

– Боже… – прошептала Марина.

Даша спрятала лицо в её плече.

Саша смотрел. Он видел лица. Не звериные морды – человеческие лица. Но пустые. С чёрными струйками у рта. С глазами, в которых не было ничего, кроме голода.

Они окружили вышку. Начали карабкаться на опоры, трясти их. Вышка шаталась, но держалась.

– Патронов мало, – сказал Михаил, проверяя винтовку. – Будем стрелять только по необходимости.

Ночь наступила быстро. Стая не уходила. Они стояли внизу, тянули руки вверх, как будто молясь. Иногда кто-то из них падал, и другие начинали… есть его. Не из голода. Просто потому, что он был ближе, чем люди на вышке.

Саша не мог оторвать глаз от этого зрелища. Это было хуже, чем смерть. Это было падение в самое дно безумия.

Ночью дежурил Михаил. Саша пытался спать, но не мог. Он видел кошмары наяву: лица голодных, лицо Кости, захлопывающего дверь, лицо Георгия Петровича, спокойное и мудрое.

Под утро он подошёл к Михаилу. Тот сидел, прислонившись к перилам, и смотрел в темноту.

– Не спишь? – спросил Саша.

– Не могу. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу их. Лица моей смены. Я должен был вывести всех. Вывел только Илью. И то… не вывел.

Он посмотрел на Сашу. В его глазах была усталость, которую нельзя выразить словами.

– Я спасатель. Моя работа – спасать. А сейчас… кого я спасаю? Себя? Вас? А тех, кто там, внизу? Их уже не спасти.

– Мы спасаем себя, – тихо сказал Саша. – И её. – Он кивнул на спящую Дашу. – И это уже что-то.

Михаил ничего не ответил. Просто снова повернулся к темноте.

Утром стая не ушла. Но и не прибавилась. Они стояли, как и ночью, тянули руки.

– Они ждут, – сказала Марина. – Пока мы не ослабнем. Пока не спустимся.

– А мы не спустимся, – сказал Михаил. – У нас есть еда на два дня. Воды – на день. Будем ждать.

Они ждали. День. Два. На третий день вода кончилась. На четвёртый – еда.

– Нужно что-то делать, – сказала Марина. – Иначе мы умрём здесь от голода и жажды.

Михаил посмотрел вниз. Стая немного поредела, но всё ещё была огромной.

– Есть идея, – сказал Саша неожиданно. – Огонь.

– Огонь?

– Мы разожжём костёр на земле. Отвлечём их. Пока они будут смотреть на огонь, мы спустимся и убежим.

– Рискованно, – сказал Михаил. – Но другого выхода нет.

Они собрали всё, что могло гореть: одежду, рюкзаки, даже часть досок с вышки. Сделали факелы.

– Я спущусь первым, – сказал Михаил. – Открою путь. Вы – за мной. Бежите в ту сторону. – Он показал на восток. – Там, кажется, есть ручей.

Он спустился по верёвке, которую сделали из разорванной одежды. Голодные сразу же устремились к нему. Но Михаил поджёг факел, начал размахивать им. Они отшатнулись – ненадолго, но этого хватило.

– Теперь вы! Быстро!

Саша спустил Дашу, потом Марину. Сам прыгнул последним. Они побежали. Голодные, отвлечённые огнём, не сразу заметили их. Но потом – заметили. И побежали за ними.

Бег по лесу с ребёнком на руках был адом. Саша спотыкался, падал, поднимался. Даша плакала, но не кричала – как будто понимала, что крик может их выдать.

Они бежали несколько часов. Потом нашли ручей. Напились, отдышались. Сзади гул стих.

– Кажется, оторвались, – сказала Марина, падая на землю.

Михаил осмотрелся.

– Нужно идти дальше. Они могут вернуться.

Они пошли. Шли весь день. К вечеру вышли к дороге. Старой, заброшенной, но всё же дороге.

– Куда она ведёт? – спросила Марина.

– Не знаю, – ответил Михаил. – Но куда-нибудь да приведёт.

Они пошли по дороге. Саша нёс Дашу на руках. Она уснула, прижавшись к его груди.

Он смотрел вперёд, на дорогу, уходящую в лес. И думал о том, что сказал Георгий Петрович: «Перестаньте бежать. Начните жить».

Может быть, старик был прав. Может, пора перестать бежать. Пора найти место и защищать его.

Но сначала нужно было выжить. А для этого нужно было идти. Шаг за шагом. Километр за километром.

Дорога была длинной. Но они шли. Потому что другого выбора у них не было.

ГЛАВА 3

КРЕПОСТЬ И ДИКТАТУРА

Дорога привела их к реке. Широкая, с быстрым течением, она преграждала путь. Мост был разрушен – только покосившиеся опоры торчали из воды.

– Надо искать брод или лодку, – сказал Михаил, осматривая берег.

Саша поставил на землю Дашу. Девочка молча смотрела на воду. За неделю пути она почти перестала говорить, только иногда шептала что-то себе под нос. Марина пыталась с ней играть, рассказывать сказки, но Даша лишь смотрела пустыми глазами.

– Смотрите! – Марина указала вверх по течению. – Дым!

Из-за поворота реки поднимался тонкий столбик дыма. Не густой, чёрный дым пожара, а белый, почти прозрачный – дым от печи.

– Там кто-то есть, – прошептал Михаил. – Осторожно.

Они двинулись вдоль берега. Через полкилометра открылась поляна, а на ней – нечто, похожее на крепость. Высокий частокол из заострённых брёвен, сверху – колючая проволока. Внутри виднелись бревенчатые постройки, ещё один дымок из трубы. На угловой вышке стоял человек с винтовкой.

– Лагерь, – сказал Михаил. – И хорошо укреплённый.

Они остановились у ворот. Часовой на вышке заметил их, крикнул:

– Стой! Кто такие?

– Выжившие! Из города! – крикнул в ответ Михаил. – Просим убежища!

Часовой что-то сказал в рацию. Через минуту ворота приоткрылись, из них вышел мужчина в камуфляже, с автоматом на груди. Лет пятидесяти, сухой, поджарый, с лицом, которое казалось вырезанным из дерева.

– Откуда идёте? – спросил он без предисловий.

– Из города. Через леса. Шли две недели.

– Раненые? Больные? Укушенные?

– Нет. Только устали и голодны.

Мужчина осмотрел каждого внимательным, оценивающим взглядом. Его глаза остановились на Даше.

– Ребёнок. Сколько лет?

– Пять, – ответила Марина. – Мы нашли её в деревне. Одна была.

Мужчина кивнул, как будто поставил в уме какую-то галочку.

– Входите. Но оружие – сдать. Всё. Ножи тоже.

Михаил колебался.

– Мы…

– Правила лагеря, – перебил мужчина. – Или остаётесь снаружи.

Михаил вздохнул, отдал винтовку. Саша и Марина сдали ножи. Мужчина собрал оружие, передал подошедшему охраннику.

– Меня зовут Семёнов. Я здесь командую. За мной.

Он повернулся и пошёл внутрь, не проверяя, идут ли они за ним.

Лагерь жил. Это было первое, что поразило Сашу. Не просто выживал – жил. Генераторы гудели где-то в глубине, пахло дымом, свежеструганным деревом и… хлебом. Да, хлебом. Из одной постройки шёл тот самый запах.

Люди. Их было много. Десятки, может, сотни. Они работали: пилили брёвна, носили воду, чинили забор. Некоторые просто сидели у бараков, разговаривали. Дети – да, были дети – бегали по центральной площади.

– Как вам удалось… – начала Марина, но Семёнов оборвал её.

– Порядок. Порядок и дисциплина. Без этого – смерть. У нас свои правила. Их нарушать нельзя.

Он провёл их к длинному бревенчатому зданию с табличкой «Штаб».

– Сейчас вас осмотрит врач. Потом накормят. Потом – работа. У нас все работают.

Врачом оказалась женщина лет сорока, Анна Сергеевна. Бывший хирург из районной больницы. Она осмотрела каждого, задавала вопросы.

– Ребёнок в шоке, – тихо сказала она Марине, когда та помогала раздевать Дашу. – Нужно время. И покой. А главное – чувство безопасности.

– А где оно тут, безопасность? – спросила Марина.

– Здесь безопаснее, чем снаружи, – ответила Анна Сергеевна. – Семёнов – жёсткий, но он держит порядок. А порядок сейчас дороже хлеба.

После осмотра их отвели в столовую. Длинный стол, скамьи, миски с горячей похлёбкой и по куску хлеба. Настоящего, ржаного.

Саша ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз что-то горячее.

– Вкусно, – сказал он повару, худому мужчине с веснушчатым лицом.

– Спасибо, – тот улыбнулся. – Я раньше в ресторане работал. Не думал, что навыки пригодятся вот так.

После еды Семёнов снова появился.

– Теперь о правилах. Еда – по карточкам. Работа – по назначению. Неповиновение – лишение пайка. Побег – смерть. Вопросы?

Михаил поднял голову.

– Кто здесь главный? Вы?

– Я. И совет старейшин. Но в основном – я, потому что я знаю, как выживать. Я служил. Видел, что происходит, когда порядок рушится.

– А демократия?

Семёнов усмехнулся – впервые за всё время.

– Демократия – это когда все решают, как умирать. А я хочу, чтобы вы жили. Поэтому слушайте, что говорят, и делайте, что приказывают. Тогда будете жить. Не будете слушаться – умрёте. Или я вас убью сам. Понятно?

Все молчали.

– Хорошо, – сказал Семёнов. – Теперь распределение. Михаил – в охрану. У тебя опыт. Марина – в медпункт. Саша… что ты умеешь?

– Я инженер. Проектировал системы вентиляции.

– Значит, будешь помогать по хозяйству. Есть дизель-генератор, нужен уход. И ребёнок… – он посмотрел на Дашу, – будет с другими детьми. У нас есть детская группа.

– Я хочу, чтобы она была со мной, – быстро сказал Саша.

Семёнов покачал головой.

– Дети – вместе. Так лучше для них. И для работы взрослых. Не беспокойся, о них заботятся.

Вечером, после распределения по баракам, они собрались у Саши. Барак №7, комната на шестерых, но пока только они трое.

– Что думаете? – спросил Михаил.

– Жёстко, но разумно, – сказала Марина. – Порядок нужен. Особенно сейчас.

– А то, что он забрал оружие?

– Логично. Незнакомцы с оружием – угроза.

Саша молчал. Он думал о Даше. Её забрали в детский барак, хотя он протестовал. Девочка плакала, цеплялась за него, но женщина-воспитательница мягко, но настойчиво увела её.

– Мне не нравится, – наконец сказал он. – Он слишком… контролирует всё.

– А ты хотел бы анархии? – спросил Михаил. – Чтобы каждый делал, что хочет? В таких условиях это путь к гибели.

– Но есть же середина…

– Середины нет, – перебил Михаил. – Либо порядок, либо хаос. Выбирай.

В дверь постучали. Вошла Анна Сергеевна, врач.

– Можно?

– Да, конечно.

Она села на свободную койку.

– Я знаю, что вы чувствуете. Я тоже сначала сопротивлялась. Но сейчас понимаю – Семёнов прав. Он держит лагерь в кулаке. И это спасает жизни.

– А что было до него? – спросила Марина.

– Хаос, – коротко ответила Анна Сергеевна. – Лагерь создали беженцы из окрестных деревень и города. Сначала было советское правление. Потом – драки за еду. Потом – главарь банды, который провозгласил себя царём. Он убивал несогласных, насиловал женщин, забирал еду. Его убили через две недели. Потом был ещё один. И ещё. Пока не пришёл Семёнов. Он был военным, пришёл с группой таких же. Они навели порядок за три дня. Жёстко, да. Но после того, что было…

Она помолчала.

– У нас теперь есть правила. Есть распорядок. Еда распределяется, по справедливости. Дети учатся. Больные лечатся. Это лучше, чем снаружи.

– А свобода? – спросил Саша.

– Свобода умереть с голоду или быть съеденным? – Анна Сергеевна встала. – Подумайте об этом. И постарайтесь приспособиться. Иначе… иначе Семёнов найдёт, как вас использовать. Или избавиться.

Она ушла. Они молчали.

– Она права, – сказала Марина. – Нужно приспособиться.

– А я не уверен, – сказал Саша. Но больше ничего не добавил.

На следующий день началась работа. Михаила определили в охрану – патрулирование периметра, дежурство на вышках. Марину – в медпункт, помогать Анне Сергеевне. Сашу – к дизель-генератору.

Генератор стоял в отдельном сарае. Старый, советский, но ухоженный. За ним ухаживал мужчина лет шестидесяти, Фёдор, бывший механик.

– Вот, сынок, – сказал он Саше, показывая на агрегат. – Наше всё. Даёт свет, тепло, жизнь. Без него – темнота и смерть.

Саша осмотрел генератор. Конструкция была простой, но требовала регулярного обслуживания.

– Масло меняли?

– Месяц назад. Фильтры – тоже. Но что-то стучит. Слышишь?

Саша прислушался. Действительно, лёгкий стук в такт работе.

– Подшипники, возможно. Нужно разобрать.

– А запчастей нет.

– Значит, будем искать аналоги. Или делать сами.

Он погрузился в работу. Это было привычно – чинить, налаживать, искать решения. Здесь, у генератора, он мог забыть о внешнем мире, о голодных, о страхе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.