# Вещун

Таира Иванская

Успешный адвокат Дмитрий Соколов, шагнул с балкона своей квартиры в престижном ЖК. Все признаки самоубийства. Все, кроме одной детали: тонкой линии соли на полу кухни. Для старшего лейтенанта Игоря Скороходова это было началом конца – конца его нормальной жизни.

Теперь по ночам в его квартире шаркает что-то за стеной. На пороге появляется старик, который знает тайну его погибшей матери. А новый бизнес-центр «Петровская Фабрика», оказывается, построен на костях – не человеческих, а тех, что охраняли это место испокон веков.

Кто-то методично убивает духи домов, чтобы заселить их другими – жадными, злыми, питающимися отчаянием жильцов. За всем стоит «НавиГрупп» и её загадочный хозяин Кащей. Чтобы остановить его, Игорю придётся принять своё наследство – дар Вещуна, силу, которая живёт в его крови и в Слове. Первый шаг – войти в подвал новостройки и лицом к лицу встретиться с тем, что выгнало человека с пятого этажа.

Хроники Вещуна. Книга 1: Чужой Домовой

«Дом без хозяина – что тело без души. Пустошь. А в пустошь всякое зайдёт». – Из записок деда Святослава.

Пролог.

Вода была чернее ночи и гуще крови. Она не плескалась – она ворочалась во сне, как огромный старый зверь. Воздух над ней был неподвижным и студёным, пахнущим влажным камнем, ивой и той глухой, заброшенной тишиной, что бывает только в самых дальних заводях, куда даже отблески городских огней не доползают. Рука, простая мужская рука со шрамом на костяшке указательного пальца, рука, знакомая больше с веслом и топорищем, чем с книгами, разжалась. Из ладони, медленно, словно нехотя, упало в воду яйцо. Оно было не куриное, не утиное. Деревянное, темное от времени, с едва видными славянскими узорами-оберегами, вырезанными рукой, помнившей ещё времена, когда по этим берегам ходили не в резиновых сапогах, а в лыковых лаптях.

Яйцо не утонуло. Оно встало на торец, столбиком, и закачалось на невидимых волнах. В черной глади отразился не берег, не луна, не лицо того, кто его бросил. Отразилась женщина. Светлые волосы, заплетенные в тугую, старомодную косу, с вплетённой лентой цвета увядшего василька, глаза широко открытые, полные не ужаса, а бесконечной, смиренной печали, знаний. И бесконечной любви.

Голос был тише шелеста камыша, но каждое слово отпечатывалось прямо в сознании, минуя уши:

– Начни с порога, сын мой.

«Порог» – слово эхом отозвалось где-то в потаённых кладовых памяти Игоря, врезавшись в забытое ощущение: холод деревянного приступка под босыми ногами, запах крапивы и дегтя, мягкая, и в то же время крепкая, теплая рука, помогающая переступить. Рука матери.

Вдруг рука дрогнула. За ней дрогнуло отражение и рассыпалось кругами. Яйцо все же пошло ко дну, увлекая за собой последние искорки света от глаз женщины.

Только теперь стало слышно, как кто-то тяжело, навзрыд, дышит где-то в темноте, на берегу. Этот звук, полный животной, невыносимой боли, был куда страшнее любого вопля. Он говорил о потере, которая навсегда меняет ландшафт души, превращая его в выжженную пустошь.


Глава 1. Соль на полу.

Смерть пришла в квартиру 407 жилого комплекса «Петровская Фабрика» тихо и с безупречным вкусом. Адвокат Дмитрий Соколов, сорока двух лет, без долгов, без видимых врагов, с идеально подогнанным костюмом от портного с Итальянской улицы, чьи счета были аккуратно оплачены за три месяца вперёд, и таким же жизненным планом, шагнул с балкона своего пятого этажа прямо в прохладный питерский рассвет. По заключению участкового и дежурной бригады – классический суицид на почве скрытой депрессии.

Игорь Скороходов, старший лейтенант следственного отдела, депрессии не верил. Он верил в детали. А детали здесь заигрывали с ним, как назойливая муха.

– Ну что, Шерлок, нашёл отпечатки злого гнома?

Голос прозвучал с порога, но в нём не было обычной едкой живости. Игорь поднял голову.

Марина Лебедева стояла в дверном проеме, слегка наклонившись к косяку, словно ей нужна поддержка. Её чёрные джинсы были слегка потерты на коленях, а на толстом свитере цвета спелой вишни замерла капля дождевой воды. Но дело было не в одежде. Тёмные волосы были собраны в беспорядочный пучок так, словно она делала это на ощупь, в полной темноте. Под глазами легли не просто фиолетовые тени, а глубокие, синюшные впадины – будто она не спала несколько суток подряд. Взгляд, обычно острый и насмешливый, сейчас был мутным, выгоревшим, и смотрел куда-то сквозь Игоря, в стену за его спиной.

– Гнома нет, – отозвался Игорь, внимательно изучая её. – А ты похожа на того самого гнома, которого десять километров по болоту тащили. Что с тобой?

Марина моргнула, словно возвращаясь из далёких мыслей. Она провела ладонью по лицу, жест был непривычно усталым.

– Вызвали прямо от Ани. Не спала. – Она бросила это коротко, но в голосе прозвучала сдавленная тревога.

– С сестрой что? – Игорь нахмурился. Он знал, что Марина растит младшую сестру одна. Знакомы были лишь вскользь: Аня, хрупкая девочка с большими глазами, пару раз забегала в отдел, чтобы отдать Марине забытый телефон.

Марина закусила губу, будто решая, говорить ли. Потом, не глядя на него, пробормотала, глядя на идеально натёртый паркет:

– Не знаю, что с ней. С прошлой недели. Квартиру им дали в этом… новом комплексе, «Форпост». Взамен нашей квартиры под снос. Должны были радоваться. Прошло пара месяцев. А она… Рисует. Целыми днями. Одни и те же… узоры.

Она выдержала паузу, и в тишине стерильной квартиры Соколова её шёпот прозвучал громче крика.

– Не картинки, Игорь. Узоры. Как будто чертит схемы. Круги, спирали, пересекающиеся линии. Страницу за страницей. Говорит, что «так надо», что «иначе будет шум». А глаза… пустые. Как у куклы. Ни смеха, ни злости, ничего. Как будто из неё выключили свет. А я смотрю на неё и не знаю… не знаю, что делать. Вызывала врача – говорит, подростковая апатия, стресс от переезда. Выписала успокоительное. Не помогает.

Она резко обернулась, и в её потухших глазах на миг мелькнуло что-то дикое, беспомощное.

– А сегодня утром, когда меня вызвали… она сидела у окна. Смотрела на этот их новый двор-колодец. И шептала. Я не разобрала слов. Но звук был… как шуршание сухих листьев по бетону. Мне стало страшно, Игорь. По-настоящему страшно. Вдруг с ней что-то случится.

Она замолчала, сглотнув комок в горле. Признание в страхе далось ей тяжело. Это была не та Марина, которая уверенно шла на допрос к отпетым бандитам. Это была женщина, загнанная в угол чем-то, чего она не понимала и не могла протоколировать.

Игорь молча смотрел на неё. Его собственная головная боль, сжимавшая виски, внезапно отступила на второй план перед этим тихим отчаянием в голосе напарницы. В воздухе, пахнущем полиролью и смертью, повисло новое, леденящее вещество – предчувствие беды, которая медленно подбирается не только к незнакомым успешным адвокатам, но и к своим, близким.

– С «Форпостом» разберёмся, – твёрдо, неожиданно для себя сказал он. – Как с этим местом. Сначала здесь. Потом – к твоей сестре. Договорились?

Марина посмотрела на него. Не как на старшего по званию, а как на возможную соломинку в тонущем мире. Кивнула, едва заметно.

– Договорились. – Она снова провела рукой по лицу, и когда убрала ладонь, в её глазах появился слабый, вымученный отсвет привычной собранности. – Ладно. Что у нас тут, кроме вылизанного пола и отсутствия жизни?

Игорь ткнул пальцем в точку у плинтуса, под современной, сияющей сталью, варочной панелью. Марина присела, прищурилась.

– Соль. Крупная, каменная. Кто-то рассыпал.

– Не «кто-то». И не рассыпал. Посмотри на узор.

Марина присмотрелась. Белые кристаллы не были хаотичной кучкой. Они лежали тонкой, почти прерывистой линией, огибающей угол. Как барьер. Как черта. Она напомнила Марине что-то древнее, увиденное в детстве в деревне у бабки: такой же прерывистой линией сыпали зерно вокруг амбара на Спас, чтобы «нечисть хлеб не воровала». Но здесь это смотрелось дико, как языческий идол в стеклянном офисном здании.

– Странно, – пробормотала она. – Уборщица-эстетка?

– Уборщицы здесь не было. Всё стерильно. Смотри: холодильник вымыт, мусора нет, столешница натёрта до блеска. Одинокий мужчина, даже успешный, так не живет. Это не жизнь. Это витрина. А на витрине… – Игорь провёл пальцем в сантиметре от линии соли, – кто-то нарисовал мелом.

Он имел в виду не настоящий мел, а след, тончайшую беловатую полоску на тёмном дереве, почти невидимую. След прикосновения, не человеческого, а чего-то сухого, шершавого, как пыльца или пепел.

Игорь встал, разминая затекшую спину. Голова гудела. Слишком много кофе, слишком мало сна, и этот вечный питерский туман, который не снаружи, а внутри черепа. Он прошел в гостиную, к окнам, выходящим на ту же сторону, что и роковой балкон. Интерьер был выдержан в стиле «дорогой минимализм»: диван, пара кресел, телевизор с диагональю в полстены. Ничего лишнего. Ни одной семейной фотографии, ни безделушки, ни намека на хобби. Даже книги в стеллаже из матового стекла были подобраны по корешкам – классика в одинаковых переплётах, современная бизнес-литература. Ни потрёпанного томика с закладкой, ни случайно брошенной газеты. Квартира-отель. Номера люкс для одной ночи длиною в жизнь. Квартира-отель. Номера люкс для одной ночи длиною в жизнь.

– Что-то нашел? – спросила Марина, следуя за ним.

– Пустоту, – хмуро ответил Игорь. – Он ничего не любил. Или боялся любить. Странно для самоубийцы. Обычно они перед прыжком оставляют что-то… на память. Записку, открытку, фотографию. Здесь – ничего. Словно он стёр сам себя ещё до того, как шагнул в пустоту.

Головная боль нарастала, сжимая виски тисками. Игорь потёр переносицу. И в этот момент его взгляд упал на зеркало в прихожей, большое, в тонкой металлической раме. В нём отражался он сам, усталый, в помятой рубашке, и кусочек белого потолка. Но на долю секунды, один миг, ему показалось, что отражение задержалось. Что его двойник в зеркале повернул голову на мгновение позже. И глаза у него были не серо-голубые, а совсем черные, пустые, как провалы в колодец, и в этих провалах на миг мелькнуло что-то знакомое и давно забытое – узор, похожий на вьющуюся ветвь папоротника.

Игорь резко моргнул. Отражение было нормальным. Нервы. Проклятые нервы и переработка. Но в горле остался комок ледяного страха, того самого, детского, когда кажется, что в темноте за шкафом кто-то есть, и ты боишься даже дышать.

– Пойдем, – буркнул он. – Здесь чисто. По крайней мере, для нашего протокола.

По дороге в лифт он споткнулся. Не о порог, а о воздух. Будто в узком коридоре кто-то натянул невидимую холодную нитку на уровне груди. Он даже вздрогнул от неожиданности, и по спине пробежал мурашками холодок, знакомый с тех пор, как он впервые в жизни зашёл в опустевший после похорон дом.

– Ты чего? – обеспокоенно спросила Марина.

– Ничего. Устал.

В лифте, отражаясь в полированных стенах, он ловил себя на мысли, что избегает смотреть себе в глаза. И ещё на одной: весь этот шикарный, новый дом пахнет не свежим ремонтом. Он пах старым подвалом. Сыростью, плесенью и… полынью? Горькой, пыльной полынью. Запахом вытоптанного поля, порушенного кургана, земли, с которой начисто стёрли память.

Лифт мягко спустился, и двери открылись в стерильный, отделанный мрамором вестибюль. Сквозь панорамное стекло во двор лился бледный, больничный свет раннего питерского утра. На улице, за стеклом, город только просыпался. Туман, не настоящий, а тот, что поднимается от миллионов дыханий, асфальта и Невы, стелился по двору-колодцу, поглощая контуры детской площадки и призрачные силуэты берез в «ландшафтном дизайне».

«Город на костях», – машинально подумал Игорь, и мысль эта, знакомая до тошноты, вдруг обрела жутковатую буквальность. Каждый такой новодел, как «Петровская Фабрика», вставал не просто на месте снесённых бараков. Он вставал на месте старой памяти. На перекрёстках забытых тропинок, в излучинах засыпанных ручьёв, там, где когда-то стоял банька или рос одинокий, кривой дубок, что считался приметным. И что-то всегда оставалось под фундаментом. Неудобное. Не вписывающееся в смету. Как та соль у плинтуса.

– Завтра отчитаемся начальству? – голос Марины вывел его из оцепенения. Она уже застегнула кожаную куртку и деловито перебирала ключи от служебной машины. Свет из окна падал на её лицо, и Игорь в который раз отметил, как не вяжется эта хрупкая, почти девичья красота с её грубоватой, «пацанской» манерой держаться. У неё был взгляд, который мог быть ледяным на допросе, но сейчас, в утренних сумерках, её карие глаза казались просто уставшими и очень глубокими. Она ловила его взгляд и едва заметно приподняла бровь – мол, чего уставился?

– Нет, – неожиданно для себя сказал Игорь. – Не завтра. Сейчас.

– Сейчас? Куда? К Гордееву с таким? – Марина кивнула на пустой подъезд, где всё ещё витал призрачный запах полыни.

– К тем, кто всё это построил. В офис «НавиГрупп». Пока впечатления свежи.

Марина удивлённо хмыкнула, но в её глазах вспыхнул интерес. Она ненавидела рутину, а внезапный визит к крупному застройщику без предупреждения – это именно то, что выбивало из колеи скучную процедуру. Идеально для того, чтобы застать людей врасплох и увидеть их настоящие лица.

– На каком основании? У нас же пока только самоубийство.

– На основании того, что человек покончил с собой в их доме, – ответил Игорь, уже направляясь к машине. Его голос приобрёл тот самый, служебно-непререкаемый оттенок. – Можем запросить характеристику на дом, на материалы, уточнить, не было ли жалоб от других жильцов на… на психологический дискомфорт. Формальный повод всегда найдётся. А нам нужно посмотреть им в глаза.

Через сорок минут их «Лада-Приора» цвета мокрого асфальта остановилась у зеркального небоскрёба «Башня на Набережной». Штаб-квартира «НавиГрупп» занимала пятнадцать верхних этажей, и сам вид здания, холодного и отстранённого, вызывал тихое раздражение. Оно было полной противоположностью уютному, пусть и обшарпанному, Питеру.

Внутри пахло деньгами и властью: дорогой парфюм в воздухе, бесшумные лифты, зеркальные стены, в которых их помятые фигуры смотрелись чужаками. Молодая администратор с идеальной улыбкой, узнав, кто они, на секунду замерла, но мгновенно восстановила профессиональное спокойствие и провела их в небольшую переговорную с панорамным видом на Неву. Вид был захватывающим, но Игорю он показался неестественным, как открытка. И запах… Здесь, в стерильном офисе, под ароматами кофе и свежего латексного краски, всё равно угадывался тот же сладковатый, химический подтон, что и в подвале «Петровской Фабрики». Полынь, замаскированная под «Сосновую свежесть».

– Директор по продажам, будет с вами через минуту, – сообщила администратор и скрылась.

– Директор по продажам? – тихо спросила Марина, разглядывая абстрактную картину на стене, стоившую, вероятно, как её годовой оклад. – Мы что, квартиру у него покупать собрались?

– Продажи – это лицо компании. И уши. Если где-то в системе сбой, проблемы с репутацией – он узнает первым. И будет стараться их замять, – так же тихо ответил Игорь, стоя у окна и глядя вниз, на игрушечные машины. Ему не нравилось это место. Оно было слишком чистым, слишком тихим. Даже звук из кондиционера был приглушённым, будто подавленным.

Дверь открылась. Вошедшая женщина была настолько эффектна, что на секунду Игорь забыл, что он в переговорной «НавиГрупп». Глубокая брюнетка, лет тридцати пяти, в идеально сидящем тёмно-сером костюме, который подчёркивал и стройность фигуры, и скрытую силу. Волосы, собранные в тугой пучок, открывали длинную, изящную шею. Но главное – глаза. Большие, зеленые, как омут, почти чёрные, с густыми ресницами. В них был ум, холодная уверенность и… любопытство. Она вошла не как менеджер, а как хозяйка. От неё пахло дорогими, но странными духами – в аромате угадывались ноты кожи, металла и чего-то терпкого, как хризантема, но облагороженного, превращённого в предмет роскоши. Все в ней было идеально стильно, кроме ногтей. Слишком длинные для и яркие для офиса этого уровня.

– Лена Ковальская, – представилась она, легко и точно пожав руки. Её ладонь была сухой и прохладной, рукопожатие – сильным, мужским. – Прошу прощения за задержку. Сложное утро. Чем могу быть полезна нашим стражам порядка? Говорили, вопрос по объекту «Петровская Фабрика»?

Её голос был низким, бархатистым, и в нём сквозила лёгкая, профессиональная игривость. Она села напротив, откинулась в кресле и внимательно посмотрела на Игоря, будто оценивая его не как следователя, а как… клиента. Или что-то иное. Марина, сидевшая рядом, почувствовала себя внезапно невидимкой и чуть нахмурилась.

– Да, – начал Игорь, открывая блокнот. – Сегодня утром в квартире 407 был обнаружен труп владельца. Предварительно – самоубийство. В рамках проверки собираем информацию о самом жилом комплексе. Возможно, были какие-то инциденты, жалобы от жильцов на… нестандартные ситуации.

– Ах, да, я слышала. Ужасная трагедия, – на лице Лены появилось выражение искреннего, но быстро сменяющегося сожаления. – Дмитрий Соколов. Мы перепроверили – с нашей стороны всё было чисто. Квартира сдана, документы в порядке. Что касается жалоб… – Она сделала театральную паузу, ловя взгляд Игоря своими бездонными глазами. – Знаете, в каждом новом доме есть период «притирки». Кто-то жалуется на скрип половиц, кто-то – на шум вентиляции. Но ничего… сверхъестественного. – Она слегка улыбнулась, и в улыбке этой было что-то дразнящее, будто она намекала на общую для взрослых людей шутку про глупости. – Наш застройщик, «НавиГрупп», славится качеством. Мы строим не просто стены, мы создаём пространство для жизни. Без… сюрпризов.

Игорь почувствовал, как под её взглядом у него слегка затуманивается голова. Не гипноз, а скорее настойчивое, обволакивающее внимание, которое хотело отвлечь, перевести разговор в другое русло. Он заставил себя сосредоточиться на деталях: на её слишком идеальном маникюре (тёмно-бордовый лак, почти цвет запёкшейся крови), на лёгком, едва уловимом движении пальцев по ручке кресла – быстром, нервном, как постукивание когтя.

– А что было на этом месте до строительства? – спросила вдруг Марина, нарушая магию этого взгляда. Её голос прозвучал резко, почти грубо.

Лена медленно перевела на неё свой взгляд, и в её глазах на миг мелькнуло что-то холодное, раздражённое. Но мгновение спустя лицо вновь осветила профессиональная улыбка.

– Старая промзона. Пустыри, гаражи. Ничего примечательного. Мы провели полную санацию территории, – она снова обратилась к Игорю, словно считая его главным. – Вы же понимаете, лейтенант, в нашем городе почти каждый квадратный метр – это исторический слой. Наша задача – не копаться в прошлом, а создавать будущее. Комфортное, безопасное.

– Безопасное, – повторил Игорь. – А как насчёт… экологии места? Проводились ли какие-то исследования? Геопатогенные зоны, например?

Лена Ковальская замерла на долю секунды. Её чёрные глаза расширились, будто он произнёс кодовое слово. Затем она рассмеялась – звонко, но как-то безжизненно.

– О, вы из тех, кто верит в такие вещи? – в её голосе зазвучала лёгкая, снисходительная насмешка. – Нет, мы опираемся на науку, на технологии. У нас своя служба контроля качества. Никаких «зон»… кроме зоны комфорта для наших клиентов. – Она встала, демонстративно посмотрела на дорогие часы. – К сожалению, у меня через пять минут важная конференц-связь. Но если у вас появятся ещё вопросы… – Она достала из кармана жакета визитку и протянула её Игорю. Не Марине – именно Игорю. И сделала это так, что их пальцы соприкоснулись на мгновение дольше, чем было необходимо. Её прикосновение было ледяным. – Звоните в любое время. Лично. Может, я даже смогу вам показать один из наших новых объектов. Совсем другая атмосфера. Очень… вдохновляющая.

Её взгляд скользнул по Игорю с головы до ног, оценивающе и заинтересованно, а потом она кивнула им обоим и вышла, оставив после себя шлейф терпкого, тяжёлого аромата.

В лифте Марина молчала, скрестив руки на груди. Когда двери закрылись, она не выдержала.

– «Очень вдохновляющая», – передразнила она с явной язвительностью. – Прямо мечта, а не застройщик. И визиточку вручила. Лично. Ты уже представляешь, как Гордеев обрадуется, узнав, что мы здесь делали? «Лейтенант Скороходов выяснял отношения с директором по продажам на предмет геопатогенных зон».

– Ты заметила её руки? – тихо спросил Игорь, глядя в зеркальную стену лифта.

– Что? Ногти? Да, классный маникюр. Дорогой. Тебе понравилось? – в голосе Марины зазвенели тихий металл.

– Не ногти. Суставы. На указательных пальцах – едва заметные шрамы. Как царапины. Или следы от… когтей. Когда она волновалась, она постукивала ими. Слишком быстро.

Марина замолчала, переваривая информацию. Язвительность сменилась профессиональным интересом.

– И запах. Тот же, что в квартире Соколова. Только замаскированный под духов в пять тысяч за миллилитр.

– Именно, – Игорь сунул визитку в карман, не глядя. Бумажка казалась ему неприятно холодной. – Она не просто защищает репутацию фирмы. Она что-то скрывает. И знает больше, чем говорит. Намного больше.

– И флиртовала с тобой, чтобы отвлечь, – констатировала Марина, и в её тоне снова прозвучала необъяснимая досада.

– Не со мной, – поправил Игорь, наконец глядя на неё. Лифт мягко остановился. – Следователем. Она пыталась установить контроль, перенаправить внимание. Классический приём. Только… слишком уж отточенный. Слишком инстинктивный. Как у хищника.

Они вышли на парковку под холодный, пронизывающий ветер. Облако над «Башней на Набережной» было особенно тёмным и низким.

– И что теперь? – спросила Марина, заводя машину.

– Теперь, – сказал Игорь, глядя на здание в зеркале заднего вида, – я точно знаю, что мы имеем дело не с простым застройщиком. И что в смерти Соколова виноват не только он сам. А нас уже… заметили.

Он не знал тогда, насколько был прав. Лена Ковальская, стоя у своего окна на двадцатом этаже, смотрела всему удаляющейся «Ладе». На её губах играла тонкая, безрадостная улыбка. В отражении в стекле её прекрасные черты на миг поплыли, исказились, обнажив под маской человеческой кожи нечто длинное, тощее, с пустыми глазницами. Она провела языком по идеально ровным зубам, которые на секунду показались чуть более острыми, чем положено.

«Вещун… – прошептала она беззвучно. – Так скоро? Интересно. Хозяин будет недоволен. Но… и интересно же». Она развернулась и пошла вглубь офиса, её каблуки отбивали чёткий, мерный ритм по полированному полу – звук, похожий на стук копыт по мёрзлой земле.


Глава 2. Нормальность.

«Город на костях», – повторилась навязчивая мысль, обожгла, жуткой остротой. Он чувствовал – нет, почти видел – как под полированным гранитом пола, под слоем асфальта во дворе, шевелятся тени. Не люди. Нечто иное. Сдавленное, забытое, но живое.

Марина уехала на своём служебном «Гранте», бросив на прощание короткое: «Выспись, юный следопыт. Завтра отчёт писать». Её машина скрылась за поворотом, растворившись в утреннем потоке. Игорь остался один на пустынном тротуаре перед новостроем.

И тут его накрыло. Головная боль, отступившая на время в офисе застройщика, вернулась с утроенной силой. Виски сжало стальными тисками, за глазами заплясали чёрные мушки. Он прислонился к холодной стене, делая глубокие, медленные вдохи, как учили на курсах по снятию стресса. Не помогало.

Он пошёл к своей «Приоре», припаркованной в соседнем переулке. Шаги отдавались в черепе глухим, болезненным эхом. И с каждым шагом росло чувство – за ним наблюдают.

Это было не оперативное чутьё, не отработанный годами навык замечать филёров. Это было примитивнее, глубже. Спиной он ощущал, как из тёмных окон подвалов, из-за решёток ливнёвок, из узких щелей между бетонными плитами на него смотрит внимание. Холодное, безразличное, как взгляд хищника, оценивающего дичь. Он резко оборачивался – никого. Только пустой переулок, мокрый асфальт, стены домов. Но ощущение не проходило. Оно становилось плотнее, осязаемее.

«Нервы, – яростно твердил он себе, садясь за руль. – Переработка. Бессонная ночь. Проклятая соль и этот бред про узоры». Он клюнул на эту соль, на страх Марины за сестру. И теперь мозг, отравленный усталостью, начинал генерировать чёртов цирк.

Он завёл машину и выехал на набережную. Нужно было на работу. Хоть что-то сказать Гордееву, начать писать рапорт, погрузиться в привычную, ясную рутину протоколов и отчётов. Это должно было помочь. Должно было вернуть почву под ногами.

Но город, казалось, играл с ним в злую игру.

На светофоре у Тучкова моста он ловил себя на том, что пристально всматривается в лица прохожих. Не ища подозрительных, а пытаясь разглядеть… что? Пустые глазницы? Искажённые черты? Все лица были нормальными, хмурыми, редко – довольными, обычными. И от этого становилось ещё страшнее.

А потом началось с окнами.

Он ехал по Большому проспекту Васильевского острова. Солнце, пробившись сквозь облака, на миг осветило фасады старых доходных домов. И в этот миг Игорю показалось, что окна – все до одного – на мгновение стали чёрными, глухими, как замазанные сажей. Будто город зажмурился. Он моргнул – и окна снова стали просто окнами, с занавесками, цветами на подоконниках, отражением неба.

«Галлюцинация. Чистой воды галлюцинация».

Ладонь, сжимавшая руль, была влажной. Сердце колотилось с непривычной частотой. Он вспомнил слова отца, грубые, отрывистые: «Вырастет психом!» Может, он был прав? Может, это не мир сошёл с ума, а он сам?

Мысль была настолько чудовищной и… желанной, что он почти ухватился за неё. Да. Это проще. Не надо верить в домовых и чёрные яйца. Надо просто признать, что твоя психика, подточенная годами стресса, работой с мёртвыми телами, одиночеством, дала трещину. Надо к врачу. К хорошему психотерапевту. Или даже к психиатру. Попить таблеток. Всё пройдёт.

Он припарковался у своего отдела, старого кирпичного здания с облупившейся краской, которое сейчас казалось ему самым безопасным местом на земле. Здесь были факты. Закон. Логика.

Выходя из машины, он наступил на граффити, нацарапанное мелом на асфальте – детский рисунок: кривой домик, солнце, дерево. И его взгляд, против воли, задержался на дереве. Ветви его были изображены не хаотично, а чёткими, повторяющимися спиралями. Почти как те узоры, что описывала Марина.

Он резко отдернул ногу, как от раскалённого угля, и почти вбежал внутрь.

В коридоре пахло старым линолеумом и варёной колбасой из буфета. Знакомые голоса, смех из комнаты дежурных, скрип стульев и дверей – всё это было таким нормальным, таким правильным, что Игорь на миг закрыл глаза, вдыхая этот спасительный, бытовой запах рутины.

Он прошёл в свой кабинет, пустой – Марина ещё не вернулась. Сегодня, по смене, у них была бумажная работа. Он сел за стол, включил компьютер. На экране заставка – стандартный пейзаж Windows. Горы, озеро, неестественно синее небо. Он уставился на него, пытаясь загнать в сознание мысль, что он здесь, в реальности, за своим столом. Соль, балкон, странное отражение в зеркале – это было там. А здесь – безопасно.

Он потянулся за папкой с текущими делами, и его взгляд упал на окно. Оно выходило в узкий, грязный дворик-колодец, заставленный мусорными контейнерами. Напротив – глухая стена соседнего здания.

И на этой стене, на уровне третьего этажа, чётко виднелось пятно сырости. Оно не было бесформенным. Контуры его, расплывчатые, но узнаваемые, складывались в силуэт. Силуэт сидящей, склонившейся фигуры. Сгорбленной старухи? Или… существа с слишком большой головой и тонкими, как прутья, конечностями?

Игорь встал и медленно подошёл к окну. Он прижал лоб к холодному стеклу, всматриваясь.

Пятно было просто пятном. Плесень просто плесенью. Потеки – просто потеки. Все это – игра света и тени. Ничего более.

Он отступил, потирая переносицу. Руки дрожали. В горле пересохло.

«Паранойя. Ты сходишь с ума, Скороходов. Явно сходишь».

Он вернулся к столу, сел, с силой потёр лицо ладонями. Нужно было взять себя в руки. Сейчас. Прямо сейчас. Он взял первую попавшуюся папку, открыл её. Дело о краже в ювелирном. Стандартный набор: протокол осмотра, фотографии, показания свидетелей. Он уставился в строки, заставляя мозг вникать в смысл, выстраивать логические цепочки, искать нестыковки. Это был его метод, его якорь.

И постепенно, очень медленно, чувство паники начало отступать. Рациональный мир, мир улик и причинно-следственных связей, снова заявлял свои права. Город за окном, с его теневыми подвалами и говорящими пятнами, отодвигался, становился фантомом, порождением усталого сознания.

Он проработал так больше часа, погрузившись в бумаги с почти маниакальным упорством. Когда в кабинет наконец зашла Марина, уже переодетая в свою обычную кожаную куртку, он даже вздрогнул от неожиданности.

– Как ты? – спросила она, бросая сумку на свой стол. – Выглядишь, правда, очень-очень плохо.

– Сплю мало, – буркнул Игорь, не отрываясь от бумаг. – Всё нормально.

Она пристально посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что-то острое, почти материнское. Но сказала она только:

– Ладно. Встретила сейчас Лизу. Гордеев ждёт краткий отчёт в пять. Успеешь подготовить?

– Успею.

Она кивнула и села за компьютер. В кабинете воцарилась рабочая тишина, нарушаемая только стуком клавиш и шелестом бумаг. Знакомые, успокаивающие звуки. Игорь украдкой взглянул на окно. Пятно на стене напротив теперь было просто пятном. Никакого силуэта.

«Справлюсь, – подумал он с тупой решимостью. – Просто надо выспаться. И забыть всю эту чертовщину. Это не моя война. Это бред».

Он не знал тогда, что война уже выбрала его. Что тени, которые он принял за галлюцинации, были лишь первым, осторожным касанием. Что город – не просто место, а живой организм, и он только что заметил в своей толще новую, интересную клетку. И что очень скоро иллюзия выбора – сражаться или сойти с ума – исчезнет. Останется только путь. Путь Вещуна.

Но это будет позже. А пока он сидел за своим столом, сжимая в потных пальцах ручку, и отчаянно цеплялся за хрупкую, бумажную стену нормальности, которая уже дала первую, невидимую трещину.


Глава 3. Шепот в тишине.

Его собственная квартира в районе Купчино, в панельной пятиэтажке времен застоя, всегда была его крепостью. Неуютной, аскетичной, но своей. Стены, знавшие насквозь все его мысли за последние десять лет, отчаянный стук молодого сердца после первой погони и гулкую тишину возвращений с особенно тяжёлых дел. Здесь, среди книжных стеллажей, составленных не для красоты, а по частоте использования, и старого, потертого до дыр дивана, он мог быть просто Игорем, а не лейтенантом Скороходовым. Сегодня крепость дала трещину.

Игорь включил свет в прихожей, и желтый свет лампочки-груши будто не смог рассеять сгустившиеся там сумерки. Тень от вешалки, на которой висело его старое доброе пальто, легла на пол длинной, искажённой полосой, напоминая не то дубину, не то костяную руку. Квартира молчала. Но это была не тишина пустоты. Это была тишина настороженного ожидания. Будто стены затаили дыхание. И в этой тишине зазвучали старые голоса. Не вслух, а в памяти. Голос матери, напевавшей что-то неразборчивое, пока мыла полы. И другой голос, мужской, грубый, отцовский: «Перестань ребёнку всякую чушь в голову вбивать! Вырастет психом!» И звук хлопнувшей двери.

– Чушь, – громко сказал Игорь самому себе. – Спекуляции. Нужно поспать.

Но сон не шёл. Он ворочался, прислушиваясь к скрипам старых труб. Обычные ночные звуки теперь казались полными смысла. Шёпот в системе отопления был уже не просто шёпотом воды. В нём угадывались слова, вернее, обрывки слов, как в детской игре, когда прислушиваешься к шуму дождя. «Не своё… не пущу… уйди…». А за стеной, у соседей, не просто остывающие батареи. Там что-то перебиралось. Шаркало. Будто кто-то в разбитых валенках медленно, методично обходил комнату по периметру, задевая ногами за плинтус. Там, за стеной, не просто остывающие батареи. Там что-то перебирается. Шаркает.

Он встал, чтобы налить воды. На кухне, при свете фонаря телефона, он увидел на полу, у батареи, какой-то темный комочек. Не мусор – Игорь был педантичен до безобразия. Он наклонился, и холодный линолеум отдал в колено ледяной сыростью, будто под ним был не бетонный пол, а прямо болотная топь.

Это был лапоть. Маленький, словно детский, сплетенный из лыка, старый, потрескавшийся. Совершенно сухой. Он лежал аккуратным треугольничком, пяткой к стене. И от него, как от старой, зачитанной молитвы, веяло такой безысходной, древней печалью, что сердце Игоря сжалось. Это был знак. Знак беды. Как в старых деревнях, когда под порог подбрасывали «подклад» – вещь, заряженную худым словом и мыслью.

Ледяная струйка страха пробежала по позвоночнику. Откуда? Как? Он никогда не видел этой вещи в жизни. Он потянулся, чтобы поднять её, но пальцы, не слушаясь, замерли в сантиметре от лыка. Внутри всё кричало: «Не трогай!». Пальцы вдруг вспомнили другое прикосновение – к шершавой коре старой ивы, под которой, как говорила мать, нельзя было спать, потому что «она сны тянет, а потом не отпускает».

В этот момент в дверь постучали. Тихо, но настойчиво: три чётких удара, будто костяшками пальцев. Стук был не металлический, не звонкий, а глухой, деревянный. Как будто стучали не кулаком, а обломком сука.

Игорь вздрогнул так, что чуть не выронил телефон. Полночь. Кто? Он подкрался к двери, посмотрел в глазок. Сквозь искажающее стеклышко площадка казалась вытянутой, как в кривом зеркале. Свет от лампочки под потолком, вечно мигающей, отбрасывал пляшущие тени. На площадке, в слабом свете лампочки, стоял старик. Не сосед – соседей Игорь знал в лицо. Этот был незнаком. Лицо морщинистое, как печёное яблоко, седые, пышные усы, на голове – стёганая ушанка-«пирожок». На нем был поношенный, но чистый стёганый жилет поверх клетчатой рубахи. Он стоял не шелохнусь и внимательно смотрел прямо в глазок, будто знал, что за ним наблюдают. И в этой позе, в этой неподвижной уверенности было что-то древнее, крестьянское. Он стоял, как стоят у околицы, поджидая кого-то из дальней дороги.

– Игорь Петрович, – голос старика был низким, сипловатым, но очень чётким. – Открой. По делу о домовом. И о твоей матери.

Сердце Игоря упало куда-то в ботинки, а затем рванулось в глотку, бешено колотясь. Мать. Его мать погибла в автокатастрофе, когда ему было семь. Он почти ничего не помнил. Только запах её духов или трав, смешанный с запахом книг, и чувство абсолютной безопасности, которое испарялось в ту же секунду, как он просыпался от этого сна-воспоминания. И ещё одну деталь: как она, бывало, подолгу смотрела в угол комнаты, где не было ничего, и шептала что-то, а потом резко обрывала и улыбалась ему, но в глазах оставалась тревога.

Рука сама потянулась к замку. Разум протестовал, кричал о ловушке, о маньяках, о больной фантазии. Но что-то более глубокое, инстинктивное, заставило повернуть ключ. Это было то же чувство, что заставляет лесного зверя выйти на зов, хотя разум твердит об опасности. Зов крови. Зов рода.

Дверь открылась. От старика веяло ароматами. Он пах сухой полынью, старыми кожаными переплётами, древесным дымом и чем-то ещё… чем-то диким, лесным. Запахом мха, раздавленной брусники и холодного ветра с верховых болот. Этот запах перебил даже затхлый запах подъезда, и на мгновение Игорю показалось, что он стоит не на бетонной площадке, а на пороге низкой, тёплой избы.

– Пусти, – не прося, а констатируя, сказал старик и шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения. Он снял ушанку, обнаружив совершенно лысую голову, блестящую, как речной голыш, и испещрённую старыми, странными шрамами, похожими не на боевые, а на ритуальные насечки, и окинул квартиру быстрым, цепким взглядом охотника. Его глаза, светло-серые, почти бесцветные, скользнули по книгам, по иконке, которую Игорь хранил не из веры, а как память о бабке, по старому коврику у двери. Взгляд учёл, оценил и отложил в какую-то свою, внутреннюю картотеку.