# Иветта: ХОЛОДНАЯ СТАЛЬ

Лика Смайл

Карстания – город, где власть измеряется жестокостью, а человеческая душа стала разменной монетой.

Иветта, вырванная из борделя «Забытый Шёпот», становится объектом болезненной одержимости Кассиуса Вантора – одного из правителей этого беспощадного мира. Он коллекционирует не тела, а сломленные воли, и в Иветте видит идеальный экземпляр: хрупкий, молчаливый, полный скрытой ненависти.

Но в золотой клетке его пентхауса рождается не покорная рабыня, а холодный и расчётливый стратег. Каждая унизительная встреча, каждый урок боли, каждый доверенный секрет Кассиуса Иветта превращает в оружие. Она учится править тем, кто хотел ею владеть, и ведёт тихую войну, где ставка – не свобода, а сама душа мучителя.

Это история о том, как жертва становится хищником, как ненависть кристаллизуется в ледяной интеллект, а тонкость запястий оборачивается стальной хваткой.

## Глава 1. Дым Карстании

Воздух в «Забытом Шёпоте» был густым, как бульон, сваренный из греха и отчаяния. Он состоял из множества слоев: сладковатый, приторный дым ароматических палочек, маскирующих вонь немытого тела и дешевого алкоголя; едкая нота серы и гари, вечно ползущая с Глубинных шахт; и под всем этим – кисловатый, знакомый до тошноты запах страха. Иветта Ренвин дышала этим многослойным воздухом уже девять лет. Он пропитал ее кожу, волосы, легкие, стал частью метаболизма.

Она стояла на коленях в коридоре, ритмично втирая воск в грубые половицы. Ее руки, бледные и тонкие, с голубыми прожилками вен на запястьях, двигались автоматически, отрабатывая доведенный до бессознательности ритуал. Восемь лет ее приучали к этому, как дворовую собаку – к послушанию. Сначала, когда ее только привезли, маленькую, испуганную и непонимающую, она лишь мыла полы после ночных гуляний постояльцев. Потом, лет в тринадцать, когда ее тело начало меняться, обретая опасные изгибы, ее перевели в разряд «активного актива». Так это называл хозяин Грик.

Сейчас ей было семнадцать, а чувствовала она себя древней, исхоженной дорогой, на которой не осталось ни единого живого места.

Из-за дверей доносился привычный симфонический гул заведения: приглушенный смех, переходящий в кашель; хриплый шепот; лязг монет о столешницу; короткий, обрывающийся стон. Обычный вечер в середине недели. Иветта не подняла глаз, когда мимо, пошатываясь, прошла Лора, другая девушка. Ее лицо было мокрым и пустым, а на шее краснел свежий синяк.

– Старый крот – беззвучно прошептала Лора, скрываясь в своей каморке.

Иветта кивнула про себя. «Старый крот» – один из постоянных. Безобидный, вонючий, вечно пьяный шахтер, который платил медяками за право пятнадцать минут поплакать у нее на груди о своей тяжелой доле. Он был одним из самых простых клиентов. Его слезы были предсказуемы и не причиняли физической боли.

Закончив с полом, она отнесла воск и тряпки в кладовку и направилась в общую кухню – крошечное, пропахшее луком и тухлятиной помещение. На скамье, раскачиваясь, сидела юная Мира, новенькая, купленная всего месяц назад. Она ревела в голос, уткнувшись лицом в колени.

–Шахтер? – спросила Иветта своим тихим, безжизненным голосом, наливая себе кружку мутной воды.

Мира лишь затрясла головой, пытаясь вытереть лицо окровавленным подолом.

– Нет… Грик… сказал… «дикий кот»…

Иветта вздохнула про себя. «Дикий кот» – это не имя, а тип. Обычно это гвардеец низшего ранга или надсмотрщик с фабрики, у которого скопилось злость и есть немного лишних монет. Они платили за право выплеснуть агрессию. После «диких котов» оставались синяки, ссадины и иногда сломанные пальцы.

Она подошла к Мире, взяла с полки относительно чистую тряпицу, смочила ее в воде и протянула девушке.


– Успокойся. Кричи, если будет совсем невмоготу. Иногда это помогает. Они думают, что добились своего, и быстрее заканчивают.

Мира посмотрела на нее широкими, полными ужаса глазами, но взяла тряпку. Иветта оставила ее. Никто не мог помочь друг другу в «Забытом Шёпоте». Можно было лишь подать тряпку или дать совет, как пережить очередную ночь.

Ее собственный первый клиент в тот вечер был из категории «мышь» – прилизанный мелкий клерк из канцелярии одного из Синдикатов. Он дрожал больше, чем она, его пальцы липли к ее коже, холодные и влажные. Он бормотал что-то о том, что жена его не понимает, и все его действие заняло не больше трех минут. Он оставил на тумбочке монету и кусок оберточной бумаги от какого-то сладкого пирожного, которое он, видимо, принес ей, но так и не решился вручить. Иветта скомкала бумагу и выбросила ее. Сладость была иллюзией, а иллюзии в Карстании были опасны.

Между клиентами был перерыв. Иветта сидела на своей койке, глядя в решетчатое окно, за которым вечно царила ночь, окрашенная в багровые и сиреневые отблески неоновых вывесок. Где-то там, за смогом, были звезды, но она уже почти не помнила, как они выглядят. Ее мир был ограничен этим зданием, его запахами и его обитателями.

Потом пришел второй клиент. Не «крот» и не «мышь». Это был «падальщик» – подручный сборщика долгов. От него пахло дешевым табаком и кровью, которую он не отмыл из-под ногтей. Он не говорил ни слова. Просто делал свое дело, тяжело дыша ей в ухо, время от времени с силой сжимая ее плечо, оставляя красные отметины. Иветта ушла в себя, как в глухую крепость. Она смотрела в потолок, на трещину, очертаниями напоминающую карту неизвестной страны, и мысленно путешествовала по ней. Она не чувствовала почти ничего. Лишь далекое, приглушенное давление и вибрацию его рычащего голоса.

Когда он ушел, бросив на тумбочку несколько монет, она медленно поднялась и пошла к умывальнику. Вода в кувшине была ледяной. Она омыла лицо, тело, смывая с кожи ощущение его прикосновений, его запах. Это был еще один ритуал. Физическую грязь можно было смыть. Другую – нет. Она впитывалась в кости, в душу, становясь темным осадком, который копился годами.

Вернувшись в коридор, она увидела, что Грик уже суетится, выстраивая девушек в шеренгу. Его жирное лицо лоснилось от особого, подобострастного страха.


– Все! В строй! Немедленно! – он захлопал в ладоши. – Арбитр Вантор сделал нам честь своим визитом!

Иветта замерла на мгновение, все еще вытирая лицо краем платья. Вантор. Имя прозвучало как удар колокола, предвещающего бурю. Оно не сулило ничего хорошего. Никто из высших Синдикатов не приходил сюда лично. Они присылали слуг, чтобы те привозили девушек к ним в покои.

Она медленно подошла к другим и встала в конец шеренги, не пытаясь поправить свое простое серое платье или придать лицу выражение. Ее простота была ее броней. Возможно, он пройдет мимо. Возможно, он выберет кого-то другого – Лору с ее пышными формами или рыжую Карлу с ее наглой ухмылкой.

Воздух в зале застыл, наполненный леденящим, незнакомым страхом. Иветта опустила глаза, глядя на свои босые ноги, на воск, которым она только что натирала эти половицы. Этот пол был единственной реальностью, которую она могла контролировать. Она сосредоточилась на нем, отгораживаясь от надвигающейся бури, еще не зная, что ее жизнь уже разделилась на «до» и «после».

## Глава 2. Тонкость запястий

Кассиус Вантор ненавидел «Забытый Шёпот». Он ненавидел вонь дешёвых духов, пытающихся скрыть запах нищеты и порока. Ненавидел приторную, лживую улыбку Грика, которая была такой же дешёвой, как и его товар. Но больше всего он ненавидел необходимость быть здесь. Однако это была его единственная отдушина, единственное место, где он мог позволить себе роскошь не контролировать свою темную сторону.

Он стоял после зала, медленно снимая перчатки. Его взгляд, холодный и тяжелый, скользнул по выстроенным в линию девушкам. Он видел их много раз. Это был стандартный набор: несколько уставших и потертых, несколько новеньких, с еще не угасшим огнем ужаса в глазах, несколько наглых и развратных, уверенных в своей привлекательности. Все они были товаром. Разным по качеству, но товаром.

Грик что-то лепетал рядом, но Кассиус отключил его голос, как назойливый шум. Его сознание фильтровало их, одного за другим.


Слишком жадная. У той рыжей глаза пустые, но в них читается расчет. Она будет думать о кошельке, а не о боли. Скучно.


Слишком сломленная. Та, что плачет, уже развалилась. В ней не осталось ничего, что можно было бы сломать. Бесполезно.


Слишком старающаяся. Та, что пытается гордо выпрямить спину, но дрожит мелкой дрожью. Ее бравада рассыплется от первого же щелчка. Предсказуемо.

Его взгляд, скользящий по шеренге, почти равнодушный, вдруг зацепился за фигуру в самом конце. Он не сразу понял, почему. Она не пыталась привлечь внимание. Напротив, она казалась частью тени, серым пятном на фоне грязной стены.

Он сделал шаг вперед, потом еще один, проходя мимо остальных, как мимо мебели. Он остановился перед ней.

Иветта. Ее имя пришло само собой, выплыв из памяти, хотя он был уверен, что никогда не видел ее раньше.

Она не подняла на него глаз. Ее взгляд был устремлен куда-то вниз, в пол. Но это не была покорность. Это было… отсутствие. Полное, тотальное отсутствие. Как будто в этом теле никого не было дома.

Его глаза аналитически осмотрели ее. Худое, почти истощенное тело. Бледная кожа, сквозь которую проступали синеватые прожилки вен. Плечи, втянутые в себя, словно от постоянного холода. И руки. Ее руки были сложены перед собой, и его взгляд упал на запястья.

Они были не просто тонкими. Они были хрупкими. Казалось, одно неверное движение – и они переломятся, как сухие веточки. На них были видны старые, желтоватые синяки и свежие царапины. Но была в них и странная, изящная линия, несочетаемая с этим местом. Линия руки, которая, ему почудилось, должна была бы держать кисть или перелистывать страницы древних книг, а не мыть полы в борделе.

И этот контраст – между этой физической хрупкостью, этой почти эфемерной тонкостью и мрачной, грязной реальностью, в которую она была погружена – вызвал в нем острый интерес. Что скрывается за этой пустотой? Что осталось от человека, когда его свели к функции, к телу?

Он почувствовал знакомое, давно ожидаемое возбуждение. Охота началась. Он нашел свою дичь.

Он поднял руку в кожаной перчатке. Движение было медленным, почти нежным. Он не схватил ее, а просто обхватил ее запястье своими пальцами. Кожа под перчаткой была холодной.

Кости были такими же тонкими, какими и казались. Он почувствовал их под своими пальцами, маленькие, хрупкие, как у птицы. Он приложил едва заметное давление.

Она не дернулась. Не вскрикнула. Но он почувствовал, как все ее тело на мгновение окаменело. И тогда случилось то, чего он жаждал. Ее взгляд рванулся наверх, встретившись с его.

Испуг. Чистый, животный, немой испуг. И… ненависть. Быстрая, как вспышка молнии, и тут же погашенная, спрятанная обратно в глубину тех бездонных серых озер, что были ее глазами.

Вот оно. Искра. Та самая, ради которой он приходил снова и снова в эти помойки. Он нашел не просто тело. Он нашел вызов. Молчаливый, спрятанный под слоем льда и пепла, но вызов.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Он не отпускал ее запястье, наслаждаясь крошечными, едва уловимыми сигналами, которые посылало ему ее тело: учащенный пульс, бьющийся под его пальцами, мелкая дрожь, которую она отчаянно пыталась подавить.

– Эту, – произнес он тихо, и его голос прозвучал как окончательный приговор.

Он разжал пальцы. На ее бледной коже остались четкие красные полосы от швов его перчатки. Метка. Его метка.

Он повернулся и пошел прочь, к «красной комнате», не сомневаясь, что она последует. Мир был устроен просто: он приказывал, другие подчинялись. Сейчас он приказал этой тени, этой кукле с глазами полными затаенной бури, и она будет ему повиноваться.

***

Иветта стояла, не двигаясь. Холод от его прикосновения просочился сквозь кожу, в мышцы, в самые кости. Внутри нее все кричало. Кричал тот восьмилетний ребенок, которого привезли сюда однажды ночью. Кричала та тринадцатилетняя девочка, которую впервые бросили на окровавленные простыни. Кричала женщина, которой она стала, понимая, что только что случилось нечто неизмеримо более страшное, чем обычное посещение «дикого кота» или «падальщика».

Он посмотрел на нее не как на женщину. Он смотрел на нее как на сложную механическую задачу. Как на замок, который нужно вскрыть. И в его глазах она прочла обещание: он не отступит, пока не разберет ее по винтикам, не докопается до самой сути и не сломает то последнее, что она так яростно охраняла – свою внутреннюю крепость.

Грик толкнул ее в спину.


– Иветта! Не стой столбом! Слышал господина? Марш!

Она сделала шаг. Потом другой. Ее ноги были ватными, а в ушах стоял оглушительный звон. Она шла по коридору, который внезапно показался ей дорогой на эшафот. Она видела спину Кассиуса Вантора, удаляющуюся в полумрак, и понимала, что идет навстречу своей гибели. Но не физической. Той, что страшнее.

И все, что ей оставалось – это нести свою тонкость запястий, свою хрупкость и свою спрятанную в самой глубине ненависть, как последнее оружие.

## Глава 3. Первый урок

Дверь в «красную комнату» закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Звук был таким же гладким и холодным, как и все, что окружало Кассиуса Вантора. Комната оправдывала свое название – алые, бархатные, потрепанные стены, темное дерево, кровать с высокими резными столбами, больше похожая на жертвенный алтарь. Воздух пах пылью, дорогим, но несвежим виски и слабым, едва уловимым ароматом хлора – кто-то пытался отмыть здесь грех.

Кассиус медленно повернулся к Иветте. Он снял перчатки, бросив их на комод. Его руки были большими, с длинными пальцами и четко очерченными суставами. Руками, привыкшими к власти.

– Разденься, – сказал он просто. Не приказом, а констатацией факта. Так мог сказать хирург, обращаясь к пациенту на операционном столе.

Иветта, не поднимая глаз, дрожащими пальцами стала расстегивать пуговицы своего серого платья. Оно упало на пол беззвучным, жалким комком. Она стояла перед ним, пряча наготу в скрещенных на груди руках, ее худые плечи напряглись, кости ключиц резко выпирали под бледной кожей.

Кассиус подошел ближе. Его взгляд был лишен похоти. Это был взгляд коллекционера, оценивающего редкий, хрупкий экспонат.

– Руки вниз, – произнес он тихо.

Она медленно опустила руки, сжимая кулаки. Ее тело покрылось мурашками от холода и страха.

Он не стал сразу прикасаться к ней. Он медленно обошел ее вокруг, изучая каждую деталь: следы старых побоев на ребрах, тонкую талию, легкий изгиб бедер, длинные, стройные ноги, на которых проступали синие вены. Он наблюдал за тем, как ее кожа реагирует на его взгляд – покрывается гусиной кожей, мурашками.

– Ложись, – снова прозвучала его бесстрастная команда.

Она повиновалась, откинувшись на прохладную, шелковую простыню. Ткань была непривычно мягкой и скользкой против ее кожи. Она закрыла глаза, начала уходить. Это была ее старая тактика. Она представляла себя где-то далеко – на лугу, который видела в детстве, в лесу из книжных сказок. Она отделяла разум от тела, стараясь не чувствовать, не присутствовать.

Но Кассиус не дал ей этого сделать.

Его прикосновение было не грубым, а точным. Его пальцы легли на ее ключицу и начали медленно, с невероятным, выверенным давлением, сжимать. Боль была острой, глубокой, пронизывающей. Она впивалась в кость. Это не было ударом, это было ввинчиванием.

Иветта закусила губу до крови, но не издала ни звука. Она снова попыталась уплыть, но его голос вернул ее.

– Смотри на меня.

Его голос был низким и властным. Она открыла глаза и встретилась с его взглядом. Он смотрел на нее с холодным, научным интересом, наблюдая, как ее зрачки расширяются от боли.

Его рука скользнула вниз, к ее груди. Он не сжимал, не мял. Его большой палец нашел ее сосок и начал сдавливать его с той же методичной, неумолимой силой. Сначала это было просто больно, потом боль стала жгучей, невыносимой, будто он пытался раздавить нерв.

Из ее горла вырвался сдавленный стон. Он был тихим, но Кассиус услышал его. В его глазах вспыхнула искра удовлетворения.

– Так-то лучше, – прошептал он.

Он не спешил. Он был исследователем, а ее тело – его лабораторией. Его пальцы, сильные и ловкие, исследовали каждую мышцу, каждый сустав, находя точки, где давление вызывало самый острый, самый глубокий отклик. Он зажимал нерв на ее бедре, и ее нога непроизвольно дергалась. Он надавливал на низ живота, и она выгибалась, пытаясь увернуться, но его другая рука, тяжелая и недвижимая, лежала на ее плече, пригвождая к постели.

Потом началось главное. Он освободил себя от одежды. Он был крупным, возбужденным и безжалостным. Он не стал ее готовить, не пытался дать ей хоть каплю ложного удовольствия. Его пальцы, все те же холодные, точные инструменты, грубо проникли в нее, проверяя на сухость, на сопротивление.

Иветта зажмурилась, пытаясь снова уйти. Но боль от его пальцев, растягивающих, исследующих ее изнутри, была слишком конкретной, слишком навязчивой. Она не могла игнорировать ее.

– Я сказал, смотри на меня, – его голос прозвучал прямо у ее уха, и в нем впервые прорвалась стальная нотка нетерпения.

Она снова открыла глаза, залитые слезами. Он смотрел на нее, и в его взгляде была жажда. Не страсти, а жажда подчинения, разрушения.

Он вошел в нее одним резким, разрывающим движением. Сухая, неподготовленная плоть сопротивлялась, и боль была ослепительной, белой и горячей. Иветта взвыла. Глухой, гортанный, животный вопль, который она не могла сдержать. Он вырвался из самого ее нутра, из того места, где она прятала последние остатки себя.

Услышав этот крик, Кассиус замер на мгновение. На его лице расцвела странная, почти экстатическая улыбка. Он добился своего. Он нашел ту самую, спрятанную глубоко живую нить и дернул за нее.

– Вот, – прошептал он с одержимостью фанатика. – Вот ты где.

И он начал двигаться. Его движения были не бешенными, а ритмичными, неумолимыми, как удар метронома. Каждый толчок был рассчитанным ударом, вгоняющим ее все глубже в матрас, каждый уход – возможностью сделать новый, более сильный выпад. Он одной рукой держал ее за бедро, фиксируя под нужным углом, а другой снова обхватил ее запястье, сжимая его, напоминая, кому оно теперь принадлежит.

Он наклонился к ее лицу, его дыхание было горячим.


– Кричи, – приказал он тихо, почти ласково. – Я хочу слышать.

Она не хотела. Она пыталась снова замкнуться, но ее тело предавало ее. Боль была слишком всепоглощающей. Слезы текли по ее вискам, смешиваясь с потом. Сдавленные рыдания и короткие, разбитые крики вырывались из ее груди с каждым его движением. Она слышала их, и ей было стыдно. Она ненавидела его, но в тот момент она ненавидела и свое собственное тело, которое не могло молчать.

Он наблюдал за всем этим – за ее искаженным болью лицом, за слезами, за тем, как ее плоть вынуждена принимать его. Это было его настоящим наслаждением. Он коллекционировал эти мгновения ее слома, ее унижения. Он чувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него от боли, и это доставляло ему физическое удовольствие, острое и порочное.

Когда он наконец достиг пика, его тело напряглось, и он издал низкий, глубокий стон, больше похожий на вздох облегчения. Он не искал ее рта для поцелуя, не прижимал к себе в порыве страсти. Он просто излил в нее свое семя, держа ее все так же в стальной хватке.

Он замер на несколько секунд, затем так же резко, как и вошел, вышел из нее.

Иветта лежала неподвижно. Она чувствовала липкую влажность между ног, разрывающую боль во всем теле и леденящую пустоту в душе. Она снова попыталась уйти в себя, но не могла. Ее крепость была разрушена. Ее тактика не сработала. Он нашел способ дотянуться до нее.

Кассиус встал с кровати, его дыхание быстро выравнивалось. Он оделcя с той же методичностью, с какой раздевал. Подойдя к комоду, он достал толстую пачку банкнот и бросил ее на тумбочку.

Он посмотрел на Иветту. Она лежала, отвернувшись к стене, ее худенькая спина вздрагивала в беззвучных рыданиях.

Удовлетворение разлилось по его жилам теплой, тяжелой волной. Это было не то быстротечное удовольствие, что он получал с другими. Это было глубинное, почти духовное насыщение. Он не просто воспользовался женщиной. Он провел эксперимент и получил результат. Он заставил молчание закричать.

– До следующего раза, Иветта, – сказал он тихо и вышел из комнаты, оставив ее одну с болью, унижением и осознанием того, что прежних способов выжить больше не существует.

## Глава 4. Цена стойкости

Первым пришло осознание боли. Она разлилась по телу тупой, ноющей волной, прежде чем Иветта даже успела открыть глаза. Каждый мускул, каждый сустав кричал о перенапряжении, о жестоком обращении. Меж ее бедер пылал огонь – рваная, воспаленная боль, напоминавшая о вторжении. На запястье, там, где он сжимал его своими пальцами в перчатке, красовался сине-багровый ореол, точный отпечаток его хватки.

Она лежала на своей узкой, жесткой койке в каморке, которую делила с Мирой. Сквозь щели в ставнях пробивались утренние лучи, тусклые и пыльные. Где-то за стенами будила к жизни угарный город Карстания, но здесь, в «Забытом Шёпоте», царила предрассветная, похмельная тишина.

Иветта попыталась пошевелиться, и тихий стон вырвался из ее пересохшего горла. Она чувствовала себя разбитой, как стеклянная кукла, брошенная на камни.

– Ты жива? – донесся испуганный шепот с соседней кровати.

Мира сидела, обхватив колени, и смотрела на Иветту широкими глазами. На лице девчонки застыл ужас, смешанный с нездоровым любопытством.

Иветта лишь кивнула, с трудом приподнимаясь на локтях. Голова закружилась.

– Он… он тебя… Говорят, он… – Мира не могла подобрать слов, ее взгляд скользнул по синяку на запястье Иветты, по царапинам на ее плече.

– Он сделал то, за чем пришел, – глухо ответила Иветта. Ее голос звучал хрипло и чуждо.

Дверь в каморку скрипнула, и на пороге появилась Лора. В руках она сжимала глиняную кружку с паром. Ее взгляд, опытный и усталый, скользнул по Иветте, и она молча протянула кружку.

– Пей. Травяной отвар. Помогает… с болью.

Иветта взяла кружку дрожащими руками и сделала маленький глоток. Горьковатая жидкость обожгла рот, но через мгновение по телу разлилось слабое тепло, слегка притупляющее остроту страданий.

– Вантор, – произнесла Лора, и в ее голосе прозвучало нечто, среднее между благоговением и страхом. – Он редко приходит сам. Обычно присылает слуг, чтобы его «развлекали» у него. Если он пришел лично… и выбрал тебя… – Она покачала головой. – Держись, девочка. С ним шутки плохи. Он не просто грубиян. Он… он как лед. Режет без злобы, без страсти. Просто потому, что может.

– Он заставил меня кричать, – прошептала Иветта, глядя в стену. Это признание было для нее горше самой боли. – Я не хотела. Но не смогла сдержаться.

Лора тяжело вздохнула.


– Со всеми так. Он не успокоится, пока не добьется своего. Он как будто проверяет на прочность. Ищет трещинки. А когда находит… – Она не договорила, но Иветта все поняла. Он не просто причинял боль. Он методично разрушал ее защиту, ее внутреннее убежище.

В коридоре послышались шаги Грика. Девушки замерли.


– Жива? – прокричал он, не заглядывая внутрь. – Отдыхай до обеда. Потом за работу. Вантор щедро заплатил, но это не значит, что ты можешь валяться без дела.

Когда его шаги затихли, Лора и Мира переглянулись.


«Щедро заплатил», – мысленно повторила Иветта. Значит, ее стойкость, ее боль, ее крик имели цену. Высокую цену. И это осознание было отвратительным.

Она поняла главное. Кассиус Вантор был не просто еще одним жестоким клиентом. Он был системой. Он был воплощением того мира, что сломал ее в детстве и держал в рабстве все эти годы. Холодным, бездушным, неумолимым. И теперь эта система обратила на нее свой пристальный взгляд.

***

В это же время, на самом верху башни Синдиката Вантор, в стерильной тишине пентхауса, Кассиус стоял у панорамного окна. В руке он сжимал бокал с выдержанным виски, но не пил. Он смотрел на раскинувшийся внизу город, на клубящийся смог, на движение толп, но не видел ничего.

Перед его внутренним взором стояло другое изображение: бледное лицо с огромными серыми глазами, полными слез и немой ненависти. Худое тело, содрогающееся под его руками. И тот самый, вырванный силой крик.

Обычно после таких визитов в «Забытый Шёпот» он чувствовал пустоту. Миг удовлетворения быстро сменялся привычной скукой и отвращением к себе и к этому миру. Но сейчас было иначе.

Его ум, острый и аналитичный, возвращался к ней снова и снова. К ее молчанию. К той невероятной силе воли, которая позволяла ей оставаться незримой в собственном теле. И к тому мгновению, когда эта воля дрогнула.

Он не испытывал к ней жалости. Жалость была для слабых. Он испытывал одержимость.

Он мысленно разбирал ее, как сложный механизм. Что заставляло ее молчать? Страх? Гордость? Или что-то еще, более глубокое? И что скрывалось за этой внешней хрупкостью? Он видел в ее глазах не просто страх животного. Он видел интеллект. Подавленный, израненный, но интеллект.

«Я должен знать», – прошептал он в тишину.

Он должен был разобрать этот механизм до винтика. Он должен был заставить каждую ее частицу признать его власть. Он должен был не просто сломать ее тело – он должен был разрушить саму ее суть, ее внутреннее ядро, которое позволяло ей существовать отдельно от него, даже когда он был внутри нее.

Его пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели. Обычные девушки были как открытые книги – предсказуемые, скучные. Она же была запертым сейфом с хитрым замком. И он, Кассиус Вантор, не терпел запертых дверей.

Он повернулся от окна и подошел к своему рабочему столу. На нем лежали доклады, контракты, планы поглощений конкурентов. Но сегодня цифры и слова не складывались в смысл. Его разум был занят другим.

Он должен был вернуться. Он должен был снова увидеть ее. И на этот раз он пойдет дальше. Он найдет новые способы добраться до нее. Он заглянет в самую глубину ее души и вытащит оттуда все, что она так тщательно прятала.

Одержимость, холодная и цепкая, как плющ, обвила его сердце. Иветта Ренвин перестала быть просто проституткой из борделя. Она стала его навязчивой идеей. Его главным проектом. И он не успокоится, пока не доведет его до конца. Пока от ее стойкости не останется лишь горстка пепла.

## Глава 5. Избранница

Не прошло и трех дней. «Забытый Шёпот» едва успел погрузиться в свой унылый, привычный ритм, когда знакомый страх снова повис в воздухе. Иветта мыла полы в дальнем коридоре, когда у входа послышался сдержанный, но отчетливый переполох. Сердце ее упало и замерло, прежде чем разум успел оформить мысль. Она знала.

Голос Грика, снова тот подобострастный визг, пробился сквозь стены:


– Господин Вантор! Какая честь! Мы не ожидали… сию минуту, все будет готово!

Иветта застыла на коленях, тряпка в ее руке перестала двигаться. Он вернулся. Так скоро. Это было неестественно, неправильно. Клиенты, даже постоянные, появлялись раз в неделю, а то и реже. Такой короткий промежуток говорил об одержимости. О болезни.

Грик, запыхавшийся, влетел в коридор, его глаза выхватили Иветту в полумраке.


– Ты! – он шипел, хватая ее за руку и грубо поднимая на ноги. – Быстро в свою комнату! Приведи себя в порядок! Он снова просит тебя! Только тебя!

Он не просто «просил». Он требовал. Это читалось в истеричных глазах Грика. Власть Кассиуса была настолько абсолютной, что даже намек на его желание заставлял всех прыгать, как марионеток.

Иветта позволила оттащить себя в каморку. Руки ее дрожали, но внутри росла ледяная глыба. Она видела, как другие девушки смотрели на нее из своих дверей – не с завистью, а с благоговейным ужасом. Она стала избранницей. Избранницей дьявола. Это было клеймо, хуже любого клейма рабыни.

Она не стала ничего менять. Не надела другое платье, не поправила волосы. Она лишь снова надела свое серое, будничное платье и вышла в зал.

Кассиус стоял там же, где и в прошлый раз. Он был одет в темное, его лицо было невозмутимым, но в глазах горел тот же холодный, сфокусированный интерес. Он наблюдал, как она выходит, и его взгляд скользнул по ее лицу, выискивая следы их последней встречи – физические и душевные.

– Господин Арбитр, – залебезил Грик. – Иветта к вашим услугам. Как и всегда, любая…

– Я знаю, кого я хочу, – Кассиус перебил его, не отводя взгляда от Иветты. – Красная комната свободна?

– Да, конечно! Сию минуту!

Кассиус кивнул и, не дожидаясь, пошел по коридору. Он знал дорогу. Иветта последовала за ним, чувствуя, как ее ноги стали ватными. На этот раз страх был иным. Не страх перед неизвестной болью, а страх перед известной. Она знала, чего ожидать. И он знал, что она знает.

Дверь закрылась. Он повернулся к ней. На этот раз он не приказывал ей раздеться. Он просто подошел и сам начал расстегивать пуговицы ее платья. Его движения были медленными, почти ритуальными. Ткань соскользнула с ее плеч, упала на пол. Он отступил на шаг, изучая ее тело. Синяк на запястье пожелтел, но все еще был ярок. На бедре проступал другой, фиолетовый отпечаток его пальцев.

– Ты помнишь, – констатировал он. Не вопрос, а утверждение.

Иветта молчала, уставившись в точку на его груди. Она начала уходить. Глубже, чем в прошлый раз. Она строила стены выше и толще. Она представляла себя камнем на дне глубокого, холодного океана. Никакой боли не должно было до нее достать.

Но Кассиус был готов. Он не стал сразу причинять ей физическую боль. Он подошел вплотную, его тело почти касалось ее, но не касалось. Он дышал ей в лицо, заставляя ее чувствовать его тепло, его запах – дорогого мыла, кожи и чего-то металлического, холодного.

– Смотри на меня, Иветта, – сказал он тихо.

Она не реагировала. Она была в своем океане.

Тогда его рука поднялась и коснулась ее щеки. Касание было почти нежным. Пальцы скользнули по ее скуле, по линии челюсти. Это было так неожиданно, так чуждо его природе, что ее внутренний щит на мгновение дрогнул от удивления. И в этот миг его пальцы резко впились в ее кожу, сжимая челюсть с такой силой, что ей показалось, кости вот-вот треснут.

Ее взгляд рефлекторно рванулся к его лицу. В его глазах она увидела не гнев, а торжество. Он поймал ее. Он доказал, что может до нее дотянуться, даже через ее отрешенность.

– Вот ты где, – прошептал он.

Он повел ее к кровати. На этот раз его методы были иными. Он использовал не только силу, но и психологию. Он завязывал ей глаза, лишая ее одного из чувств, обостряя другие. Он говорил ей тихим, монотонным голосом, описывая, что он будет делать, детально, безжалостно, прежде чем сделать это. Он создавал ожидание, страх перед неизвестным, которое было хуже самой боли.

Он находил новые, изощренные способы причинять страдания, не оставляя серьезных следов. Он использовал давление на определенные нервные узлы, вызывая волны мучительной, пронизывающей боли, которая, однако, быстро проходила, не оставляя синяков. Он экспериментировал с температурой, прикладывая то лед, то теплый воск, следя за реакцией ее кожи, за мурашками, за непроизвольными вздрагиваниями.

И все это время он требовал одного:


– Кричи. Проси. Скажи, чтобы я остановился.

Но Иветта молчала. Слезы текли по ее лицу из-под повязки, ее тело извивалось и сковывалось судорогами, ее губы были искусаны в кровь, но она не издавала ни звука. Ее молчание стало ее оружием, ее последним бастионом. И он, видя это, разжигался еще сильнее. Ее стойкость была вызовом, который он не мог проигнорировать.

Когда он закончил, он отступил, смотря на ее изможденное, залитое слезами лицо. Он не выглядел удовлетворенным. Он выглядел заинтригованным. Как ученый, столкнувшийся с аномалией, которая не поддается его теориям.

– Ты интересна, – сказал он, одеваясь. – Гораздо интереснее, чем я предполагал.

Он подошел к двери, затем обернулся.


– Я вернусь. Скоро.

И вышел.

Иветта лежала, содрогаясь. Физическая боль была ничто по сравнению с леденящим ужасом от его последних слов. «Я вернусь. Скоро». Это был не просто уход. Это было обещание. Это был приговор.

Она поняла, что стала объектом его нездорового, сфокусированного внимания. Он не просто приходил для утех. Он вел с ней войну. Войну на уничтожение. И отступать он не собирался.

Она медленно поднялась с кровати, ее тело кричало от протеста. Она посмотрела на дверь, за которой скрылся ее мучитель, и впервые за долгие годы почувствовала не просто страх, а полную, тотальную безысходность. Она попала в капкан. И единственный способ выбраться из него, как она понимала, вел через ее собственную смерть. Физическую или духовную.

## Глава 6. Трофей

Иветта пряталась в темной нише под лестницей, ведущей на второй этаж. Это было ее тайное место, где можно было перевести дух, когда становилось невмоготу. Сегодня она забилась сюда, едва заслышав у входа знакомый, леденящий душу голос. Кассиус пришел снова. В четвертый раз за две недели.

Она прижалась лбом к прохладной каменной стене, стараясь дышать беззвучно. Она не хотела идти. Она молилась, чтобы он выбрал кого-то другого, хотя знала – это бесполезно. Он приходил только за ней.

И вот, сквозь гул крови в ушах, она уловила обрывки разговора из кабинета Грика. Дверь была приоткрыта. Она не видела их, но каждый звук был ясен, как удар колокола.

– …неудобно, господин Арбитр, – голос Грика визжал от подобострастия. – Она одна из самых… востребованных…

– Я не спрашиваю твоего мнения, – голос Кассиуса был спокоен и негромок, но перебил Грика, как лезвие. – Я сообщаю тебе свое решение.

Иветта замерла, сердце заколотилось в груди. Решение? Какое решение?

– Но, господин… содержание, обучение… она приносит стабильный доход… – Грик явно потел, Иветта представляла, как он вытирает лоб рукавом.

Последовала пауза, такая тяжелая, что ее можно было потрогать.

– Твой «стабильный доход» исчезнет вместе с твоим заведением, если я захочу, – произнес Кассиус с ледяной вежливостью. – Ты дышишь, потому что Синдикат Вантор пока не решил, что твое дыхание ему мешает. Я предлагаю тебе не испытывать наше терпение.

Внутри у Иветты все оборвалось. Они говорили о ней. О ее «покупке».

– Понимаю, господин… конечно… – Грик залепетал, его голос срывался от страха. – Просто… учитывая ее уникальность… может быть, компенсация…

– Компенсация, – Кассиус произнес это слово с легкой насмешкой. – Ты получишь сумму, которая позволит тебе купить трех новых девочек. И возможность продолжать свою жалкую деятельность. Это не торг, Грик. Ты либо соглашаешься, либо твой бордель к утру станет грудой обугленных балок, а твой труп сбросят в шахтный ствол. Выбор за тобой.

Последовало долгое, тягостное молчание. Иветта слышала, как Грик тяжело дышит, словно рыба, выброшенная на берег.

– Я… я согласен, господин Арбитр, – наконец проскрипел он, и в его голосе слышалось не столько сожаление, сколько облегчение, что сохранил собственную шкуру.

– Умный выбор, – в голосе Кассиуса не прозвучало ни капли удовлетворения. Это была просто констатация. – Ее вещи?

– У нее… у нее нет вещей, господин.

– Как и следовало ожидать. Она выйдет так, как есть. Через пять минут. Будь готов.

Иветта услышала шаги. Кассиус выходил из кабинета. Она вжалась в стену, стараясь стать невидимкой. Он прошел мимо, не заметив ее, его темный плащ мелькнул в полумраке. Она сидела, не в силах пошевелиться, осмысливая услышанное.

Ее продали. Окончательно и бесповоротно. Грик, ее хозяин на протяжении девяти лет, избавился от нее, как от надоевшей вещи, едва лишь ему пригрозили. А новый хозяин… новый хозяин купил ее, как покупают редкий, капризный инструмент для своих опытов.

Через несколько минут Грик, бледный и все еще дрожащий, нашел ее.


– Ну, вот и твой звездный час, девочка, – его голос пытался казаться бодрым, но выходило только фальшиво. – Господин Вантор оказывает тебе великую честь. Ты уезжаешь с ним. Собирайся.

– У меня нечего собирать, – тихо сказала Иветта, поднимаясь. Ее ноги были ватными.

Он проводил ее к выходу. Девушки столпились в коридоре, глядя на нее с застывшими на лицах смесями зависти, жалости и страха. Для них она уходила в другой, непостижимый мир. Только Иветта понимала – она просто меняет одну клетку на другую. И новая клетка будет куда страшнее.

На улице, у обочины, стоял закрытый черный экипаж без опознавательных знаков. Лошади, могучие и ухоженные, нетерпеливо перебирали копытами. Кассиус уже сидел внутри. Кучер, суровый мужчина в форме слуг Синдиката, молча открыл дверцу.

Грик бессмысленно суетился рядом.


– Слушайся господина, девочка, и… и все будет хорошо.

Иветта не взглянула на него. Она остановилась перед экипажем, глядя на темный проем двери. Оттуда пахло холодной кожей и дорогим табаком. Это был портал в ее новую жизнь. В жизнь, где не будет даже призрачной свободы борделя, где не будет других девушек, Грика, смены клиентов. Будет только он. Только Кассиус Вантор и его неумолимая, всепоглощающая воля.

Она сделала шаг внутрь. Дверца захлопнулась с глухим стуком, отсекая ее от старой жизни. Экипаж тронулся с места, плавно покачиваясь.

Она сидела на сиденье напротив Кассиуса, не смея поднять на него глаза. Он молчал, рассматривая ее, как рассматривают новое приобретение.

Иветта смотрела в затемненное окно, на проплывающие мимо тусклые огни Карстании. Она не знала, что ждет ее впереди. Но она знала одно: из одного ада она попала в другой. И этот новый ад был создан для нее одним-единственным человеком. И бежать из него будет невозможно.

## Глава 7. Золотая клетка

Экипаж остановился, и дверца открылась. Прежде чем Иветта успела что-либо разглядеть, ее обдало порывом ледяного ветра, гулявшего на такой высоте. Он пробирался до костей, резкий и незнакомый после спертой атмосферы нижних колец города.

Кассиус вышел первым и, не оглядываясь, двинулся к массивным бронзовым дверям, ведущим в здание, которое вздымалось в небо черной, отполированной до зеркального блеска громадой. Это была Башня Вантор. Сердце Синдиката.

Иветта последовала за ним, ее тонкие башмаки скользили по идеально гладкому полу вестибюля. Здесь пахло холодным камнем, металлом и чем-то стерильным, почти больничным. Ни души. Ни звука, кроме эха их шагов. Лифт, обшитый темным деревом, умчал их наверх с такой скоростью, что у нее заложило уши.

Когда двери лифта бесшумно раздвинулись, Иветта замерла на пороге.

Пентхаус.

Это было пространство, которое казалось бесконечным. Целый этаж, превращенный в одну огромную комнату. Стеклянные стены от пола до потолка открывали панораму всего города, лежащего внизу, как растекшаяся лужа из неона и теней. Тусклые огни домов, багровые отсветы заводских труб, извилистые реки освещенных улиц – все это было у ее ног. Она никогда не видела Карстанию с такой высоты. Она была ее центром, ее точкой отсчета. И от этого ей стало невыносимо одиноко.

Внутри царила пустынная, пугающая роскошь. Все было выдержано в оттенках серого, черного и холодного металла. Гладкие поверхности, глянцевый пол, отражавший тусклый свет, несколько лаконичных диванов из черной кожи. Ни ковров, ни картин, ни безделушек. Ничего, что говорило бы о том, что здесь живет человек. Это была не квартира, а архитектурный манифес, демонстрация абсолютной власти и абсолютного контроля. Здесь не было места ни для чего лишнего, ни для чего живого.

Кассиус сбросил плащ на один из диванов.


– Добро пожаловать домой, – произнес он, и в его голосе не прозвучало ни капли радушия. Это была констатация факта.

Он прошел через гостиную, и Иветта, как привязанная, последовала за ним. Ее тело напряглось, когда они приблизились к одной из глухих стен, в которой была встроена единственная дверь. Он открыл ее.

– Твоя комната.

Иветта заглянула внутрь и почувствовала, как у нее подкашиваются ноги.

Комната была абсолютно пустой. Не было кровати, нет тумбочки, никакой мебели вообще. Голые, выкрашенные в серый цвет стены, такой же глянцевый пол, как и везде, и встроенный в стену небольшой душ с туалетом за матовой стеклянной перегородкой. Ни окон. Ни единой щели, через которую можно было бы увидеть внешний мир. Единственный источник света – холодная светодиодная лента на потолке.

Это была не комната. Это была камера. Камера в самой роскошной тюрьме мира.

– Здесь ты будешь спать, – голос Кассиуса звучал позади нее, безразличный, как голос экскурсовода. – Правила просты. Ты не носишь одежду в этих стенах. Твое тело не должно ничего скрывать. Ты не покидаешь эту комнату без моего разрешения. Ты делаешь то, что я говорю, когда я это говорю. Ты всегда в моем поле зрения, когда я нахожусь дома. Ты – часть интерьера. Понятно?

Иветта стояла, не в силах пошевелиться, глядя на это пустое, бездушное пространство, которое отныне должно было стать ее домом. В «Забытом Шёпоте» у нее была жалкая койка, занавеска, дававшая призрачную иллюзию уединения, общие стены с другими живыми душами, пусть и такими же несчастными. Здесь же не было ничего. Только она, четыре голые стены и всевидящее око хозяина.

Стены этой золотой клетки давили на нее с такой силой, какой не знали даже самые грязные стены борделя. Там она была частью системы, винтиком. Здесь она стала единственным объектом, центром вселенной одного человека. Его внимания, его воли, его одержимости.

Она сделала шаг внутрь, и дверь бесшумно закрылась за ее спиной, не издав ни щелчка. Но Иветта знала – она захлопнулась навсегда. Она повернулась и прижалась спиной к холодной, гладкой стене, медленно сползая на пол. Она обхватила колени руками, пытаясь согреться, скрыть свою наготу, но это было бесполезно.

Она сидела в идеальной, стерильной, беззвучной пустоте. И впервые за долгие годы тихие, бесслезные рыдания начали сотрясать ее тело. Не от боли, а от осознания полной, абсолютной потери. Она потеряла последние крохи свободы, последние остатки того, что можно было назвать жизнью. Теперь у нее была только эта клетка. И ее хозяин.

## Глава 8. Новые правила

Первый день в золотой клетке начался без звука. Иветта проснулась от того, что дверь в ее комнату бесшумно отворилась. В проеме стоял Кассиус. Он был уже одет в безупречный темный костюм, в руках он держал сверток.

– Встань, – сказал он.

Она поднялась с холодного пола, на котором провела ночь, съежившись в углу. Каждое движение отзывалось болью в затекших мышцах. Она инстинктивно попыталась прикрыть руками грудь и лоно, но его взгляд, тяжелый и неумолимый, заставил ее опустить руки. Стыд пылал на ее щеках.

Он бросил сверток к ее ногам. Это было ее серое, убогое платье из «Забытого Шёпота».


– Надень. На завтрак.

На мгновение в ее груди вспыхнула слабая надежда. Может быть, он передумал? Может быть, правило о наготе было лишь частью первого унижения?

Она надела платье, и ткань, грубая и знакомая, на мгновение подарила призрачное ощущение защищенности. Но это ощущение длилось ровно до тех пор, пока они не вышли в основное пространство пентхауса.

Кассиус указал на небольшой стол у окна, на котором стояло блюдо с фруктами и кувшин с водой.


– Ешь.

Пока она ела, сидя на жестком стуле, он стоял у панорамного окна, спиной к ней, но она чувствовала его внимание каждой клеткой своего тела. Завтрак был коротким и проходил в гнетущей тишине.

Когда она закончила, он повернулся.


– Сними.

Она замерла, кусок хлеба застрял у нее в горле.


– Простите? – прошептала она, надеясь, что ослышалась.

– Я сказал, сними платье. Оно было нужно, чтобы ты не запачкала пол крошками. Теперь оно больше не требуется.

Ее пальцы онемели. Она смотрела на него, не в силах пошевелиться. Унижение было таким острым, таким обнажающим, что она почувствовала тошноту. Это было хуже, чем любая боль, которую он причинял ей раньше. Это было систематическое разрушение ее как личности, низведение до состояния голого животного.

– Не заставляй меня повторять, – его голос оставался спокойным, но в нем прозвучала стальная нотка.

Дрожащими руками она расстегнула пуговицы и стянула платье через голову. Оно упало на пол беззвучным упреком. Теперь она снова стояла перед ним нагая, но теперь – в этом стерильном, огромном пространстве, при дневном свете, льющемся из гигантских окон. Она чувствовала себя полностью обнаженной, уязвимой и бесправной.

– Хорошо, – произнес он. – Теперь твоя основная обязанность на сегодня. Следуй за мной.

Он провел ее в кабинет – еще одну комнату с видом на город, обставленную минималистично: огромный стол из черного дерева, несколько стеллажей с книгами и документами, кожаное кресло. Он сел за стол и начал работать, просматривая бумаги на своем терминале.

Иветта стояла у двери, не зная, что ей делать.


– Сядь, – не глядя на нее, приказал он и указал на пол у его ног. – Здесь.

Она медленно опустилась на холодный глянцевый пол. Она попыталась поджать под себя ноги, скрестить руки на груди, сделать себя меньше, незаметнее. Но он, не поднимая глаз от экрана, сказал:


– Руки на колени. Сиди смирно.

Она повиновалась. Так начался ее день. Она сидела на полу, у его ног, как собака, в то время как он работал, иногда разговаривая по видео-связи, иногда делая пометки. Она была частью интерьера, как он и обещал. Невидимой, но обязательной к присутствию.

Она пыталась снова уйти в себя, но это было невозможно. Ее унижение было слишком физическим, слишком навязчивым. Она чувствовала холод пола под обнаженной кожей, каждый мускул ее спины напрягался от неудобной позы. Она видела его начищенные сапоги в полуметре от себя, слышала его ровное дыхание, скрип его пера.

Он периодически бросал на нее взгляд, и она видела в его глазах странную смесь удовлетворения и… раздражения. Его бесила ее отрешенность. Даже в таком унизительном положении, она умудрялась сохранять внутреннюю дистанцию. Ее тело было здесь, подчиненное, но ее дух, казалось, оставался неуловимым.

Один раз, во время видеозвонка с кем-то из его подчиненных, он вдруг положил руку ей на голову, как на собаку, и медленно провел пальцами по ее волосам. Иветта вздрогнула, как от удара током. Она чуть не отпрянула, но сдержалась, закусив губу до крови. Он чувствовал ее напряжение, ее подавленный импульс оттолкнуть его, и это, наконец, вызвало у него слабую, почти невидимую улыбку.

– Да, продолжайте, – сказал он в микрофон, все так же медленно поглаживая ее волосы, демонстрируя свою власть не только над ней, но и над ситуацией в целом.

Для Иветты эти часы стали пыткой нового рода. Не было грубого насилия, не было криков. Было методичное, неумолимое стирание ее достоинства. Каждая минута, проведенная нагой у его ног, каждое его бесстрастное прикосновение, каждый взгляд, скользящий по ее телу, – все это было кирпичиком в стене ее нового существования.

Когда день подошел к концу и он отпустил ее обратно в ее пустую комнату, она почти побежала, чувствуя, как сходит с ума. Дверь закрылась, и она прижалась спиной к ней, тяжело дыша. Физически она почти не пострадала. Но душа ее была исколота и изуродована так, как никогда прежде. Она поняла, что его цель – не просто ее тело. Его цель – ее воля. И он использовал для этого самое простое и самое страшное оружие – тотальный контроль и абсолютное унижение.

## Глава 9. Коллекционер

Следующие несколько дней стали для Иветты погружением в сюрреалистичный кошмар, где боль была не всплеском ярости, а хладнокровным экспериментом. Кассиус не просто приходил к ней в комнату, чтобы удовлетворить свою похоть. Он являлся с предметами.

Впервые он вошел с небольшим серебряным подносом, на котором аккуратно были разложены несколько предметов: куски прозрачного льда, свеча в тяжелом канделябре, маленькая металлическая чаша с тлеющими углями и несколько инструментов, напоминавших хирургические – щипцы, зонд с тонким наконечником.

Он поставил поднос на пол и оглядел ее, стоящую посреди пустой комнаты.


– Ложись, – сказал он. – На спину.

Иветта повиновалась, ее сердце бешено колотилось. Она не знала, чего ожидать, и эта неизвестность была страшнее самой боли.

Он начал со льда. Он взял кусок и медленно, с выверенным давлением, провел им по ее ключице, затем по груди, по животу. Он наблюдал за реакцией ее кожи – как она покрывается мурашками, как сосок сжимается от холода, как она непроизвольно вздрагивает. Он перемещал лед, находя особенно чувствительные места, и задерживался на них, пока ее тело не начинала бить дрожь.