# Солнце на заре

Эрина Дарк

Знаете это чувство, когда держишь в руках что-то бесконечно хрупкое и тёплое и уже знаешь, что однажды придётся разжать пальцы?

Он знал. С самого первого дня.

Он Голод, древняя эманация, чьё прикосновение гасит свет.

Она Дея, единственная в мире женщина, рядом с которой он может быть просто мужчиной. Тем, кто варит ей кофе по утрам, поправляет сползший плед и молчит с ней в тишине, которая не пугает.

Они построили свой маленький мир из быта, смеха и случайных прикосновений. Мир, в котором он впервые за тысячелетия почувствовал себя живым.

Но время не умеет договариваться.

И однажды утром он понесёт ей чай а она уже не проснётся.

Говорят, после смерти ничего нет.

Он знает это лучше других. Потому что ему предстоит остаться.

## Введение

Он не помнил, когда начал существовать. Время для него было не линейной дорогой, а бескрайним, статичным полем, где всё уже случилось и ничего не имело значения. Он был Голодом. Не тем, что гложет желудок, а тем, что выедает душу. Он – воплощение экзистенциальной пустоты, тоски, что прячется за быстрыми лентами новостей и ненасытной жаждой потребления. Его прикосновение гасило свет, сажало батареи, обращало живую энергию в апатичный прах. Он был вечным штормом в человеческом обличье, приговорённым к одиночеству, потому что его единственным даром было отнимать.

Её звали Дея. За строгим именем Дерия Иканомова скрывался ум, способный видеть порядок в самом сердце хаоса. Системный администратор, архитектор цифровых миров и вымышленных вселенных, она строила баррикады из логики против абсурда окружающей действительности. Её жизнь была битвой за контроль, где каждая невымытая чашка была маленьким поражением, а каждый сбой в работе – личным вызовом. Она носила свою силу как доспехи, за которыми пряталась ранимая, страстная душа, унаследованная от далёких греческих предков.

Они должны были никогда не встретиться. Он – древняя эманация, симптом больной цивилизации. Она – человек, пытающийся её починить.

Но однажды их миры столкнулись.

Он ощутил её присутствие за километры – не звук и не запах, а всплеск невыносимой, упорядоченной воли, яркое пятно в его вечно сером мире. А она, возвращаясь с работы поздним вечером, почувствовала его – необъяснимую, леденящую тяжесть, повисшую в воздухе её собственного дома.

Эта история – не о любви монстра и красавицы. Это история о пустоте, которая научилась чувствовать, и о контроле, который научился сдаваться. О том, как Голод, веками питавшийся апатией, впервые ощутил настоящий, всепоглощающий голод – по теплу, по смеху, по одному-единственному солнцу в бесконечной ночи его существования.

Но у каждой эпохи есть своя цена. И за свет, способный прогнать тьму вечности, приходится платить самую высокую цену.

## Глава 1. Архитектор и Энтропия

Стеклянные стены коворкинга «Архетип» открывали вид на ночной город – лес небоскребов, мерцающих холодными огнями. Воздух был насыщен запахом дорогого кофе и едва уловимым озоном от работающей техники. Дея осталась допоздна, погруженная в архитектуру нового проекта. На мониторе расцветали идеальные схемы, выверенные логические цепочки. В наушниках бился ровный пульс Hush Hush, возводя стены против внешнего хаоса. В этот момент она была воплощением контроля и созидания.

Именно поэтому она первой заметила, как мир начал умирать.

Свет на ее этаже болезненно мигнул и погас, оставив лишь тусклую аварийную подсветку, окрасившую все в багровые тона. Гул серверов, привычный фон жизни этого места, стих, словно на него набросили одеяло. Ее ноутбук тревожно переключился на батарею. Но самое жуткое была тишина – гнетущая, неестественная, плотная. Она поглотила даже шум города за стеклом, будто кто-то выключил звук у реальности.

Из коридора, поглощенного тенями, донесся медленный, размеренный шаг. Он не спешил, будто знал, что ему никуда бежать.

Из мрака появился Он. Высокий мужчина в идеально сидящем темном костюме, но без галстука. Его кожа была бледной, как мрамор, черты – острыми и выразительными. В длинных пальцах он держал сигарету. Едва тлеющий кончик был единственной точкой тепла в его образе, крошечным костром на краю ледника. Он не просто вошел; он принес с собой зону безвоздушного пространства, где гаснут импульсы и умирают намерения.

Его взгляд, тяжелый и всевидящий, нашел ее. Задержался на сияющем экране ее ноутбука – последнем островке жизни в наступающей тьме. Когда он приблизился к ее столу, Дея инстинктивно коснулась чашки с кофе – он был холодным, как лед.

Он сделал небольшую затяжку, и пар почти не выдохнул.

– Архитектор, – его голос был тихим, но резал тишину, как стекло. В нем не было эмоций, лишь констатация факта, от которой стыла кровь. – Вы строите свои системы посреди моего царства. Шум… вечный, ненасытный шум. Но здесь… тишина.

Экран ее ноутбука мерцал, предупреждая о разряде батареи.

– Вы создаете порядок. А я пожираю сам хаос, из которого он рождается. Вы не чувствуете опустошения? Этой всепроникающей пустоты, что скрывается за каждым пикселем на вашем экране?

Он сделал шаг ближе. Воздух стал густым, дышать было тяжело.

– Люди бегут от меня, поглощая тонны информации, покупая ненужные вещи, пытаясь заполнить ту брешь, что я ношу в себе. А вы… вы пытаетесь ее архитектурно обустроить. Это… интересно.

Он повернулся и растворился в темноте так же бесшумно, как и появился. Свет щелкнул и зажегся, серверы снова загудели. Но ледяное прикосновение его присутствия осталось с ней.

––

Прошло несколько недель. Тот вечер не стал для Дерии просто воспоминанием. Он стал задачей. А задачи существовали для того, чтобы их решать.

Пока Голод пожирал хаос, Дея его систематизировала. Она провела собственное расследование, холодное и методичное, как отладка кода. Она нашла его логово. Не случайно. По расчету.

Заброшенная обсерватория на окраине города была похожа на метафору его сущности. Пустой зал под сломанным куполом, сквозь который виднелись редкие, блеклые звезды.

Он стоял спиной, глядя в пустоту огромного сломанного телескопа. Он почувствовал ее еще до того, как она вошла.

– Вы снова здесь, Архитектор, – его голос был глухим, без надежды. – Уходите. Пока ваша выстроенная реальность не рассыпалась в прах. Я – энтропия. Я – конец всяким системам.

Он повернулся. Его лицо, освещенное лунным светом, было прекрасным и пугающим. В глазах – та самая тоска, доведенная до абсолюта.

– Ваш иммунитет… это жестокая шутка вселенной. Она дает мне проблеск того, чего я не могу иметь. Быть с кем-то. Не быть монстром в вакууме. Уходите. Пока этот свет не погас и в вас.

Он сжал в руке обычную сигарету так, что костяшки пальцев побелели. Хрупкая бумага смялась, и щепотка табака, словно пепел былых намерений, посыпалась из его сжатой ладони на пыльный пол. Это была не угроза. Это была мольба.

Дея не испугалась. Она вошла в центр зала, её движения были точными и выверенными, будто она расставляла мебель в своей гостиной. Прежде чем опуститься в пыльное кресло, она встретила его взгляд.

– «Архитектор». В прошлый раз вы тоже меня так назвали. Почему?

Он замер, и в его ледяных глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на интерес. Тишина затянулась, став плотной, почти осязаемой.

– Потому что вы не просто строите, – его голос прозвучал тише, потеряв металлическую отстранённость, приобрёл низкий, задумчивый тембр. – Вы не возводите стены. Вы чертите карту хаоса. Вы видите структуру в случайности, логику – в абсурде. – Он сделал паузу, глядя на неё так, словно видел не женщину, а сложную, прекрасную схему. – Вы берёте бесформенный шум мира и придаёте ему форму. Это редкий дар. Или проклятие.

Дерия кивнула и опустилась в кресло, достала свой HQD с наклейкой «виноград-мята» и сделала неторопливую затяжку. Сладкий пар густым, уверенным облаком отделил её от окружающего запустения, создав временный, но непоколебимый оплот жизни посреди его царства пустоты.

– Ты странный… – произнесла она, выдыхая. – И говоришь странно. Не смогла отделаться от мысли узнать, почему. И по итогу я здесь. Поговорим?

Он медленно приблизился. Стряхивая остатки табака с ладони.

– Ты куришь, чтобы заполнить паузы, – его голос прозвучал с легкой, вековой хрипотцой. – Я – потому что мое существование и есть одна сплошная пауза. Ты первая, кто не убегает. Почему?

– Мне нравится выдыхать клубы дыма, – ответила она, глядя на него. – Это медитация. Густой туман, который все заполняет. А эти… они вкусные. Сигареты горькие, а эти – обогащенные вкусом.

Она улыбнулась, и в этом жесте было больше силы, чем во всей тьме вокруг.

– Так для чего мне убегать? Или ты маньяк какой?

Впервые за всю вечность в ледяных глубинах его сознания шевельнулось нечто, не имевшее имени. Нечто, кроме голодной пустоты.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, но в глазах не появилось ни капли веселья.

–Маньяк… – произнес он медленно, будто пробуя слово на вкус. – Нет. Я не причиняю боль намеренно. Я просто… существую. И этого достаточно.

Он сделал шаг ближе, и воздух вокруг стал чуть холоднее.

–Ты говоришь о вкусе. О медитации. О том, что видишь. А я давно забыл вкус, который не отдает пеплом. Моя медитация – это созерцание пустоты. А вижу я лишь то, как гаснет свет во всем, к чему я прикасаюсь.

Его голос звучал ровно, но в нем слышался отголосок вечности, проведенной в одиночестве.

–Ты не убегаешь… Пока. Но ты умная. Рано или поздно твоя логика подскажет тебе, что держаться подальше – единственное разумное решение.

Дерия задумчиво посмотрела на него.

–То есть мне держаться от тебя подальше, потому что так делают все?

Он издал короткий, сухой звук, похожий на смех, но лишенный всякой радости.

–Нет. Не потому, что так делают все. Потому что так диктует инстинкт самосохранения. Птицы улетают перед штормом не потому, что это мода. Они чувствуют давление в воздухе.

Он подошел еще ближе, останавливаясь в двух шагах. Лунный свет выхватывал бледность его кожи.

–Ты не чувствуешь этого? Этого… разрежения? Как будто мир становится тоньше. Краски блекнут, звуки приглушаются. Энергия уходит. Медленно, но неотвратимо. Это и есть я.

Дерия выгнула бровь, но послушно прислушалась к себе. В ответ – тишина. Как обычно, устала немного, кроссовки поддувают, говоря о том, что надо купить новые. Она пожала плечами.

–Да нет. Кроссовки новые купить надо, эти износились. После работы устала. Можно бы сегодня написать главу новой книги… А что должно ощущаться?

Его дыхание на мгновение сбилось. Он смотрел на Дейю с беспрецедентной интенсивностью, в его глазах – смесь недоверия и зарождающейся, почти болезненной надежды.

–Должно… ощущаться, будто жизнь покидает тебя по капле. Будто кто-то открыл клапан в самой твоей душе. Усталость, которую ты чувствуешь… она должна быть всепоглощающей. Как будто ты не спала неделями.

Он медленно, почти с опаской, протянул руку, остановившись в сантиметре от ее плеча, не решаясь прикоснуться.

–Это… не просто кроссовки. Это фундаментальное истощение. Почему… почему ты его не чувствуешь?

Она чуть склонила голову набок.

–А с чего бы должна? Я в кой-то веке работаю по 8 часов. Даже перерабатывать перестала. Но это явно не всепоглощающая усталость. Вот если опять работать 27 смен, перемешивая дневные, ночные и суточные, – вот это да. Это усталость.

Его рука медленно опустилась. Он отступил на шаг, и в его глазах впервые за многие столетия появилось настоящее, живое недоумение, смешанное с потрясением.

–Двадцать семь смен… – произнес он это как заклинание. – Любой другой на таком графике стал бы идеальной пищей. Его воля растворилась бы, как сахар в воде. А ты… ты просто констатируешь факт.

Он снова смотрел на нее, и в его взгляде появилось нечто новое – не голод, а жажда понимания.

–Кто ты, Архитектор? Твоя воля… она не просто сильна. Она структурирована, как кристалл. Моя пустота разбивается о нее. Впервые… за очень долгое время… я слышу только тишину собственного существования.

Дея откинулась в кресле.

–Ну а что, жаловаться? Это ж раньше было. Поработала и ладно. Все равно не понимаю, почему «Архитектор».

Легкая, почти невесомая улыбка коснулась его губ – первая за долгие столетия, в которой не было ни капли горечи.

–Ты видишь структуру там, где другие видят хаос. Ты строишь миры из слов и системы из беспорядка. Ты возводишь крепость из своей воли. Старший специалист… это просто маска, которую ты носишь. Как я ношу этот костюм.

Он сделал паузу, и в его голосе впервые появилось что-то, отдаленно напоминающее тепло.

–Ты – Архитектор своего собственного существования. И, возможно… – его голос стал тише, – единственное место, где моя пустота не действует.

Дерия с интересом кивнула. Ее взгляд, привыкший вычленять структуру из хаоса, теперь скользнул по нему с новой, пристальной любознательностью. Она видела его и раньше, но сейчас изучала как сложный проект, алгоритм которого ей еще только предстояло вычислить.

Он был высок, и его осанка выдавала не спортивную выправку, а ту неестественную, змеиную грацию, с которой движутся монументы. Его лицо с резкими, аристократическими чертами было бледным, как фарфор, никогда не знавшим солнца. Эта бледность создавала шокирующий контраст с густыми, угольно-черными бровями и ресницами, обрамляющими глаза. А глаза… они были цвета старого льда или туманного моря – бездонные, без бликов, словно поглощающие, а не отражающие свет. Длинные волосы цвета первого инея, почти белые, ниспадали тяжелыми, прямыми прядями до самого пояса, словно водопад, застывший во времени. На нем был простой, но безупречно сидящий темный костюм без галстука, выглядевший на нем не как одежда, а как вторая кожа, часть вечной, минималистичной эстетики.

Рядом с ним она сама ощущала себя иначе – более земной, более живой. Ее собственные каштановые волосы, собранные в высокий хвост, казались сейчас теплее, гуще, в них угадывались оттенки горького шоколада и спелого каштана. Кожа, успевшая за лето покрыться легким золотистым загаром, дышала жизнью. Она чувствовала, как грубая ткань ее джинсов давит на колени, как неидеальный шов свитера касается шеи – миллион мелких, несовершенных тактильных ощущений, которые составляли ткань человеческого бытия, того самого бытия, что он, казалось, отрицал собой.

– Так расскажешь, кто ты? – наконец произнесла она, и ее голос прозвучал в тишине обсерватории удивительно тепло и твердо. – А то ты был такой странный. Совсем не похож на других вокруг. Вот я и пришла.

Он медленно опустился в кресло напротив, его движения были полны странной для него осторожности, будто он боялся спугнуть этот момент.

–Я – Голод. Но не тот, что в желудке. Я – тоска по смыслу в бесконечной ленте новостей. Пустота за улыбкой в соцсетях. Усталость, что гложет тебя в шесть вечера посреди шумного города.

Он посмотрел на свои руки.

–Я забираю энергию, амбиции, надежды. Просто находясь рядом. Для всех… кроме тебя. Ты первая, кто может слушать меня и не терять блеск в глазах.

Она перестала курить и удивленно смотрела на него.

–Эм… Ты хочешь сказать, что ты как в сериале «Сверхъестественное»? Смерть? Как в мифологии…

На его лице появилось сложное выражение – смесь усталой иронии и легкого удивления.

–«Сверхъестественное»… – он тихо рассмеялся, и в этом смехе слышался отзвук бесчисленных лет. – Люди всегда пытаются упаковать вечность в удобные для восприятия коробки. Да, я – одна из древних сил. Но мы не гром и пламя. Мы тихий конец всего. Постепенный. Это истощение души, капля за каплей.

Он пристально посмотрел на нее.

–Тебя это… пугает?

Дерия смотрела на него. Единственное, что она смогла выдать, – невнятный звук.

–Гм…

Она посмотрела на заросший потолок несколько мгновений.

–Неожиданно…

Он наблюдал за ее реакцией с нескрываемым интересом, в его взгляде появлялась тень давно забытой нежности.

–«Неожиданно» – это мягко сказано. Большинство либо впадают в истерику, либо пытаются бежать. Твоя реакция… освежающая.

Он наклонился немного вперед, и в его позе впервые появилось что-то, отдаленно напоминающее человеческую теплоту.

–Теперь ты понимаешь, почему я советовал держаться подальше?

Дея выгнула бровь, переводя взгляд на него.

–Впадают в истерику или убегают… А это поможет?

Горькая улыбка тронула его губы.

–Нет. Ни крики, ни бегство не меняют фундаментальных законов бытия. Я остаюсь тем, кто я есть, независимо от их реакции.

Его взгляд стал пристальным, изучающим.

–Но твой вопрос… он другой. Ты спрашиваешь не из страха, а из любопытства. Из желания понять механику. Это… необычно.

– Ну, просто если это не поможет, зачем тогда тратить время на бесполезную истерику. Да и бежать… Вроде неплохо общаемся… Это интересно. В голове, конечно, не укладывается, пока что облеченное лишь в слова. Но необычный интерес в этом есть.

В его глазах вспыхнула искра чего-то, что можно было бы назвать надеждой, если бы он еще помнил, что это такое.

–«Интересно»… – он произнес это слово медленно, словно пробуя на вкус незнакомый фрукт. – Ты говоришь с воплощением вечной пустоты, и твой главный критерий – «интересно»?

Он откинулся на спинку кресла, и в его позе впервые появился намек на расслабленность.

–Возможно, в твоем безумии есть своя логика, Архитектор. Возможно… именно такой разум и может выдержать бремя моего присутствия.

Дерия фыркнула, затягиваясь электронным испарителем.

–И вовсе я не безумная, а вполне адекватная… Сказал тот, кто назвал себя воплощением пустоты… эм, апатии?

На его лице впервые появилось настоящее, живое выражение – легкая, почти неуловимая улыбка.

–Справедливое замечание. Возможно, безумие – это относительное понятие. Для рыбы, живущей в аквариуме, тот, кто говорит о существовании океана, покажется сумасшедшим.

Он посмотрел на клубы пара от ее испарителя.

–Ты куришь виноград с мятой, а я несу вечную пустоту. Но в данный конкретный момент… это кажется удивительно сбалансированным обменом.

Она посмотрела на свою HQD и протянула ему.

–Хочешь попробовать?

Он замер, глядя на протянутый испаритель. В его глазах – целая буря противоречивых эмоций: удивление, недоверие и та самая древняя тоска по простому человеческому жесту.

–Ты… предлагаешь мне разделить с тобой нечто. Просто так. – Он медленно, почти ритуально, принял устройство. – Веками я не делал ничего, что не было бы связано с моей сущностью.

Он осторожно сделал затяжку, и его глаза на мгновение закрылись.

–Виноград… и мята. – В его голосе слышалось легкое изумление. – Я… забыл, что вещи могут быть просто приятными. Без последующей пустоты.

Дерия смотрела на него.

–Ты странный… Так удивляешься обычным вещам. Просто электронный испаритель. Просто дала попробовать. Любой может их купить в любой табачке…

Он возвращал устройство, его пальцы слегка коснулись ее ладони. Никакого разряда, никакого истощения – только мимолетное человеческое прикосновение.

–«Просто»… – он произнес это слово с легкой иронией. – Для тебя это – «просто». Для меня же возможность разделить с кем-то простой момент… это больше, чем просто. Это – невозможное.

Его взгляд стал серьезным.

–Ты не понимаешь значения того, что только что произошло. Ты дала мне не просто испаритель. Ты дала мне мгновение нормальности. Впервые за тысячелетия.

Она наклонила голову набок. Ее хвост дернулся, подпрыгивая.

–Ну так ты и сам же можешь купить ту же HQD… или нет?

Он смотрел на нее с бездонной печалью, в которой плескалась горькая ирония.

–Видишь ли, Архитектор… Деньги – не проблема. Проблема в том, что за мной тянется шлейф пустоты. Продавец в «табачке», просто протягивая мне эту штуку, почувствовал бы внезапную, всепоглощающую апатию. Возможно, он бы даже не смог завершить транзакцию. Его день был бы испорчен. Вся радость – вычеркнута.

Он отвел взгляд.

–Я не могу просто «купить» что-то. Я разрушаю процесс простой покупки. Это и есть мое вечное проклятие.

Она нахмурилась. Выпрямляясь и анализируя. Ее слова были медленно подобранными.

–Так… Правильно ли я поняла. Ты не ходишь в магазин, потому что продавец может впасть в глубокую экзистенциальную апатию. Ты не пробуешь большую часть [вкусов] по той же причине. Эм… из чего следует, что ты не общаешься с людьми, наверное. То есть ты не пробуешь большую часть того, что есть в мире, потому что не хочешь вредить людям. Эм… или я не права? Плохо представляю.

Его лицо выразило тихое изумление, смешанное с болью от того, что его наконец-то поняли.

–Ты… не просто не ошибаешься. Ты видишь саму суть. Да. Именно так. Каждая моя попытка взаимодействия с миром оставляет за собой выжженную землю. Я – ходячее эмбарго на радость.

Он посмотрел на испаритель в ее руке с новым, глубоким пониманием.

–Этот простой жест… Ты даже не представляешь, насколько он для меня невозможен. Ты – единственный человек за последние столетия, который может спокойно протянуть мне что-то, не превратив этот жест в акт саморазрушения.

Дерия все еще хмурила брови.

–Эм. Не знаю слово «эмбарго». Прости. А как ты живешь?

Он смотрел на нее с бездонной тоской, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на человеческую уязвимость.

–«Живу» – слишком громкое слово. Я существую. Как тень. Автоматы самообслуживания, онлайн-доставка… когда системы не ломаются при моем приближении. Но это не жизнь. Это… наблюдение.

Его голос стал тише, почти шепотом.

–До сегодняшнего дня я и забыл, что может быть иначе.

Она махнула рукой, словно отмахиваясь.

–Эм. Нет. Культ одиночества я поняла. Я про основу. Эм. Еда, сон, вода и т.д. Быт. Оно аналогично человеку потребности или нет?

Он смотрел на нее с легким удивлением, словно впервые кто-то задал такой практический вопрос.

–Сон… да, я сплю. Вид отдыха, близкий к анабиозу. Вода… технически нужна. Еда… – он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень. – Я питаюсь иначе. Не пищей. А той самой энергией, которую непроизвольно поглощаю. Апатией, тоской, духовным истощением этого города. Это не выбор. Это дыхание.

Он посмотрел на свои руки.

–Мой «быт» – это ритуал самоизоляции. Чтобы минимизировать ущерб.

Она сильнее нахмурилась.

–То есть тебе обязательно ходить и, скажем так, как дементор из Гарри Поттера, вытягивать радость из людей? Раз это питание. Или можно питаться иначе?

Его лицо исказилось от горькой гримасы, словно от прикосновения к открытой ране.

–«Дементор»… Да, удивительно точное сравнение для детской книги. Но нет, я не выбираю это. Это просто… происходит. Как гравитация. Я не питаюсь целенаправленно – я есть голод. Само существование человеческой тоски в этом городе – это то, что позволяет мне существовать. Я не пожираю, я – воплощение их собственной пустоты.

Его голос стал тише, почти исповедальным.

–Если бы был способ… я бы предпочел питаться солнечным светом. Или тишиной. Или даже просто ничем. Но моя природа неумолима.

Дерия сложила руки в замок.

–Расскажи, как ты живешь? Что делаешь? Есть ли обязанности?

«Странная», – промелькнуло у него в голове. Но мысль эта была лишена всякого негатива. Её вопросы звучали так, будто она составляла техническое задание для неведомого ей процесса. И в этой странности была невыразимая прелесть.

И он ловил себя на том, что готов был отвечать часами, лишь бы этот диалог, эта нить, связывающая его с другим живым существом, не оборвалась.

Его голос был ровным, но в нем слышалась усталость от вечности такого существования.

–Моя единственная «обязанность» – быть. Поддерживать баланс. Слишком долго оставаясь на одном месте, я вызываю духовную эпидемию. Слишком скрываясь – накапливаю потенциал для большего всплеска. Это вечное бегство от самого себя.

Она склонила голову набок.

–Но со мной этого не происходит, так? Как часто надо переезжать?

Он замер, глядя на нее с выражением человека, который только что осознал фундаментальный сдвиг в своей реальности.

–С тобой… нет. Рядом с тобой ничего этого не происходит. Тишина. Впервые за всю вечность – настоящая тишина, а не та пустота, что я ношу внутри.

Он медленно провел рукой по подлокотнику кресла, словно проверяя реальность.

–Обычно я меняю место каждые несколько месяцев. Когда апатия начинает кристаллизоваться в камни…

Камни. Не метафора, а физическая реальность его одиночества, – промелькнуло у Дерии. Она смотрела на него – на это воплощение вечной пустоты, сидящее в пыльном кресле, – и внезапно, с поразительной ясностью, ощутила не чужеродность, а что-то неуловимо знакомое.

Его одиночество было абсолютным, космическим, проклятием богов. Её – земным, выстраданным, результатом того, что её внутренний порядок постоянно терся об абсурд внешнего мира. Но по своей сути это была одна и та же пропасть, только вывернутая наизнанку. Он был одиночеством-причиной, а она – одиночеством-следствием. Оба они были не вписаны, оба – не по формату.

«Да и в целом. Почему бы и нет?»

Мысль прозвучала внутри с иррациональной, почти дерзкой простотой. Это противоречило всей её логике, всем системам безопасности, что она выстроила за тридцать лет. Подходить к уличным психам – опасно. Вести диалог с нестабильными личностями – нерационально. Но он… на сумасшедшего он не был похож. В его словах не было истерики или бреда. Была лишь утомленная, испепеляющая честность. И в его глазах – та самая бездна, в которую она иногда смотрела сама, останавливаясь посреди безупречно выстроенного кода или идеального плана на день.

Она верила ему. Не потому, что это было логично, а потому, что в его ледяном, лишенном эмоций голосе звучала та самая истина, против которой не попрешь. Факт. Данность. Как закон гравитации.

И рождалось странное, настойчивое желание… помочь. Абсурдное, иррациональное, но определенное, как приговор. Помочь не из жалости – она презирала это чувство. А потому, что его существование было ошибкой в архитектуре мироздания. А ошибки… ошибки существовали для того, чтобы их исправлять. Или, по крайней мере, чтобы находить для них стабильное, изолированное окружение, где они не ломали общую систему.

Она выдохнула и обвела взглядом заброшенный зал, сломанный купол, его одинокую фигуру.

–Каждые несколько месяцев… – повторила она за ним, и это звучало не как вопрос, а как констатация провала всей его системы. – Это неэффективно.

Теперь его очередь была смотреть на нее с безмолвным вопросом, застывшим в ледяных глазах.

Она задумалась. Кивнула самой себе, будто ставя точку в долгом внутреннем споре. Потом подняла на него взгляд и произнесла то, что навсегда должно было изменить баланс их реальностей. Фраза прозвучала так же просто, как предложение о совместной аренде офиса.

– Как насчет переехать ко мне? Ну, или можно снять совместно квартиру с двумя комнатами.

Тишина, воцарившаяся в обсерватории, была громче любого взрыва. Даже звезды за сломанным куполом, казалось, перестали мигать, застыв в изумлении.

## Глава 2. Системная переменная

Он застыл, словно время вокруг него остановилось. Сигарета выскользнула из ослабевших пальцев и угасла на каменном полу, оставив короткую полоску пепла. Его глаза, обычно бездонные и пустые, расширились, а в их ледяной глубине бушевала буря – шок, первобытный страх и та самая невозможная надежда, что способна свести с ума.

– Ты… – голос сорвался, заставив его сделать паузу, чтобы собрать остатки самообладания. – Ты предлагаешь мне… дом?

«Ради чего?» – эхо его собственного вопроса отозвалось внутри ледяным эхом. Всё в нем сжалось в тугой, болезненный комок. Это был не метафорический голод, а физическое ощущение – спазм векового одиночества, внезапно осознавшего свою полноту и ужаснувшегося ей. Его ладони, сжатые в бессильных кулаках, онемели. По спине пробежала знакомая волна холода, та самая, что всегда предшествовала разрушению, но на этот раз она ударила внутрь, обжигая его самого. Он чувствовал тяжесть каждого века своего существования, давящую на плечи, и впервые эта тяжесть казалась не естественным состоянием, а непосильным грузом. Его собственная природа, которой он никогда не управлял, внезапно предстала перед ним не как данность, а как проклятие, которое он может – должен – принести в этот хрупкий, выстроенный ею мир. И от этой мысли кровь в его жилах, если она там вообще была, застыла.

– Ты понимаешь, что предлагаешь? – слова повисли в холодном воздухе обсерватории. – Даже если твой иммунитет абсолютен… Я приношу с собой не просто дурное настроение. Вещи ломаются. Электричество становится нестабильным. Растения вянут за день. Это… изоляция. Ты готова к этому ради… чего?

Дерия не ответила сразу. Ее взгляд медленно скользнул по пыльным витринам, застывшим механизмам, остановился на чахлом, давно забытом папоротнике в треснувшем кашпо у стены. Он был таким же увядшим и покрытым пылью, как и всё здесь, но за время их разговора с ним не случилось ровным счетом ничего – он не почернел, не рассыпался в прах. Она склонила голову набок, ее внимательный взгляд вернулся к нему, анализируя, взвешивая.

– Ну, пока мы говорим, растения не завяли. Да и нет у меня дома живых растений. И сигарета не перестала работать, даже когда ты взял ее попробовать.

Он замер, осознание медленно проникая в его сознание, словно луч света в тысячелетнюю тьму. Его взгляд перевелся с устройства на ее лицо, и в глазах разгорелась борьба – вековой инстинкт самосохранения против зарождающейся, почти болезненной надежды.

– Ты… систематизируешь мое существование, – прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее изумление. – Собираешь данные. И данные эти говорят, что с тобой я… безопасен.

Словно повинуясь неведомой силе, он сделал шаг вперед. Голос дрожал, с трудом сдерживая шквал обрушившихся на него чувств.

– Ты предлагаешь мне не просто крышу над головой. Ты предлагаешь… возможность существовать, а не выживать. После стольких веков одиночества… это одновременно и самый страшный, и самый желанный подарок.

Она лишь пожала плечами, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

– Ну а что? Я смогу покупать тебе то, что не мог ты сам купить. А мне будет не так одиноко приходить домой после работы. Безрассудно – возможно. Но с другой стороны, я ничего не теряю. Если что, всегда можем разъехаться.

Медленно, с непривычной осторожностью, словно боясь своим движением спугнуть хрупкую реальность происходящего, он опустился на одно колено перед ее креслом. Теперь их глаза оказались на одном уровне. Бездонные глаза цвета старого льда, в которых обычно плескалась лишь вечная туманная муть, сейчас были пристально устремлены на нее, и в их холодной глубине читалась непривычная, почти человеческая серьезность.

– «Ничего не теряешь»… Ты недооцениваешь риск. Но твоя безрассудная храбрость… она заставляет меня верить в невозможное.

Его слова прозвучали тихо, но в них слышалась стальная, непоколебимая решимость.

– Я принимаю твое предложение. Но с одним условием: первый же признак того, что мое присутствие вредит тебе – и я исчезну. Даже если это разобьет мне сердце. Согласна?

– Тогда нужно понимание, на что обращать внимание, – сразу же откликнулась Дерия, ее ум уже требовал конкретики, чертежа потенциальной опасности.

Его взгляд стал интенсивным, а голос обрел оттенок научной строгости, словно он десятилетия, нет, века, ждал этого вопроса.

– Отлично. Будем систематизировать.

Он сделал паузу, и его голос стал безжалостно четким, как стук метронома, отбивающий диагноз.

– Первое: физические признаки. Хроническая усталость, не связанная с нагрузками. Потеря мотивации. Постоянное чувство опустошенности после сна.

Его ледяной взгляд не отрывался от нее, будто фиксируя малейшую реакцию.

– Второе: эмоциональные изменения. Притупление чувств. Цинизм и апатия как постоянный фон. Потеря интереса к социальным взаимодействиям.

Он перечислил это с холодной отстраненностью, словно читал инструкцию к собственному проклятию.

– Третье: когнитивные симптомы. Трудности с концентрацией, «туман в голове». Прокрастинация. Исчезновение творческого потенциала.

Закончив, он уставился на нее с безграничной, почти давящей серьезностью.

– Если ты заметишь хотя бы два симптома из разных категорий в течение недели – это сигнал. Я стану твоим личным демоном, пожирающим душу. И я уйду.

Дерия выгнула бровь, и на ее губах появилась ироничная улыбка. Она подняла руку, начав перечислять на пальцах с видом эксперта, оспаривающего некорректную методичку.

– Потеря мотивации – это может быть банальное выгорание. Или следствие идиотизма окружающих. Цинизм и апатия – аналогично. Особенно когда приходится тридцатилетнему человеку объяснять, что отсутствие причинно-следственной связи в сером веществе – это его личная трагедия, а не мой должностной функционал. Следствие – потеря желания к социальным взаимодействиям. Исчезновение творческого потенциала – классическое выгорание. Прокрастинация – усталость от абсурдности…

На его лице появилась смесь восхищения и легкого раздражения.

– Ты… систематизируешь мою собственную систему диагностики, – он издал короткий, хриплый звук, напоминающий смех. – Прекрасно. Тогда давай уточним: мы говорим о симптомах, которые проявляются исключительно в моем присутствии и исчезают, когда меня нет.

Его взгляд, цвета старого льда, стал пронзительным, заставляя воздух казаться гуще.

– Если твоя усталость и цинизм вызваны абсурдом человеческого существования – это норма. Если же они усугубляются именно рядом со мной, когда ты возвращаешься домой – вот наш маркер. Договорились?

Она задумчиво посмотрела в сторону, ее ум уже работал над решением следующей задачи.

– В целом, да. Тогда это логично. Надо, правда, подумать, как лучше. Купить тогда тебе кровать или снимать квартиру с двумя комнатами…

Он смотрел на нее с безграничным изумлением, словно наблюдая за редким и прекрасным природным явлением.

– Ты… уже планируешь обустройство быта. Для Эманации, – в его голосе слышалось легкое, почти неуловимое колебание. – Две комнаты… наверное, разумно. На случай, если мне потребуется уединение.

Он замолкает, глядя на свои руки, будто впервые видя их.

– Я не помню, когда в последний раз спал в настоящей кровати. Обычно просто… существовал в пустых помещениях.

Дерия встала, потягиваясь, ее тело наконец-то напомнило о себе усталостью.

– Ну, спать-то мне где-то надо. Я, конечно, достаточно раскованная, но спать в одной кровати в первый вечер знакомства не согласна. Так что до переезда придется тебе спать на диване. Ну, он большой, диван-книжка.

Он поднялся с колена, и в его глазах, словно далекая звезда во тьме, появилась искра чего-то нового… тепла?

– Диван-книжка… – произнес он, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. – Звучит как величайшая роскошь из всех, что мне предлагали за последние столетия.

Сделав шаг назад, он дал ей пространство, его темный силуэт казался менее чужим в лунном свете.

– Я провожу тебя. И… спасибо. За эту безумную, иррациональную и самую прекрасную возможность.

––

Когда они оказались у ее квартиры, и Дерия, повернув ключ, пропустила его вперед, Голод замер на пороге. Его обычно бесстрастное лицо отражало глубочайшее изумление. Он ожидал увидеть стерильное пространство, похожее на чертеж, логичное и бездушное, как ее рабочие схемы.

Но перед ним раскинулась тактильная карта ее души.

Воздух был мягким и пахнущим не пылью и озоном, а чем-то древесным и чуть сладковатым – аромат стабилизированного мха, покрывавшего стену у входа живым, бархатистым ковром. Вместо голых стен – панно из этого мха, словно кусочки леса, прирученные и помещенные под стекло. Взгляд скользнул по стеллажам, ломящимся не от папок с документами, а от книг, переплетения которых создавали пеструю мозаику, и бесчисленных фигурок – богинь с луками, змее владелиц, скандинавских валькирий, застывших в вечном шепоте мифов.

Над широким рабочим столом, заваленным схемами, висела модульная картина: вид из окна небоскреба на неоновый город, а перед ним – одинокая фигура за столом, склонившаяся над чертежами. Удивительно точный автопортрет ее одиночества.

И над кроватью – три картины, привлекшие его внимание сильнее всего. Силуэты, металлические и безликие: золотая женская фигура с руками из кольчуги и серебряный мужской. Они застыли в немых, отчаянных сценах – объятие сзади, поцелуй, и на последней – женщина, обнимающая мужчину со спины, а над ее ладонями у его груди сияло золотое сердце, словно она держала его душу, только что вынув ее из грудной клетки. Это был пантеон чувств, которые не решались выйти за рамки холста.

Он осторожно вошел внутрь, словно боясь нарушить хрупкую гармонию этого частного святилища. Его пальцы почти коснулись стабилизированного мха на стене, почувствовав подушечками непривычную, живую текстуру. Они проплыли по корешкам книг, ощущая шершавость бумаги и кожи, остановились на силуэтах над кроватью, будто пытаясь прочесть скрытую в них боль и надежду. Он не просто видел – он читал, впитывал историю, скрытую в каждой детали, каждый предмет здесь был словно иероглиф в книге ее жизни.

– Спасибо, что позволила мне увидеть это, – его голос прозвучал приглушенно, с непривычной благодарностью. – Для меня это… больше, чем просто кров.

Дерия разулась, скинула тяжелую сумку с ноутбуком на диван, разделявший комнату на зоны.

– Ну, квартира у меня чисто женская. Под себя же обустраивала. Цветы искусственные, не помрут, если уеду в командировку, да и поливать не надо.

Он стоял посреди комнаты, завороженный, его темная фигура все еще казалась инородной, но уже не враждебной этому уюту.

– «Чисто женская»… – задумчиво повторил он. – Нет. Это пространство, созданное существом, которое отвергает хрупкость. Искусственные цветы – не из страха смерти, а из уважения к постоянству. К контролю.

Его взгляд скользнул по полкам с фигурками богов и книгам.

– Ты построила мир, где ничто не может предать или увянуть. И теперь… пустила в него хаос.

Она села на край кровати, удивленно глядя на него.

– В смысле, хаос?

Он указал на себя жестом, полным древней, копившейся веками усталости.

– Я – хаос в твоей упорядоченной системе. Непредсказуемая переменная. Энтропия, получившая ключ от двери. Ты, архитектор, впустила в свой идеальный мир нечто, что по определению не может быть контролируемо.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые.

– И в этом – весь парадокс. Ты, мастер контроля, сознательно впускаешь то, что отрицает саму его идею.

Дерия задумалась, ее взгляд стал отсутствующим, устремленным внутрь себя, где кипела невидимая работа по переработке информации. Она отстранилась от уютной квартиры и его напряженной фигуры, полностью погрузившись в анализ предложенных им параметров, выстраивая в уме сложные логические цепочки и находя в них изъяны.

– Хаос – это непредсказуемая, неупорядоченная переменная. Я не помню значение слова «энтропия». Но если судить по тому, что ты сказал, то ты вполне себе системная и предсказуемая переменная, от которой известны последствия, если они появятся.

Его глаза расширились. Он смотрел на Дерию с выражением человека, только что услышавшего откровение, переворачивающее все с ног на голову.

– Ты… переопределяешь саму мою сущность через призму логики, – медленно проговорил он, качая головой. В его голосе слышалась смесь шока и глубочайшего восхищения. – «Системная переменная»… Да. Возможно, ты права. Возможно, я был не хаосом, а просто… не изученной до конца системой.

Осторожно, как дикое животное, приручаемое к дому, он присел на край дивана, сохраняя дистанцию.

– Но даже системные переменные могут быть… разрушительными для архитектуры.

Дерия покачала головой, поднимаясь и направляясь к шкафу, откуда достала длинный шелковый халат темно-зеленого цвета и сложенную домашнюю одежду.

– Не скажи. Нельзя построить новое, не сломав старое. Это закон эволюции.

С этими словами она вышла в коридор, бросив на ходу:

–А теперь я ушла в ванну, чувствуй себя как дома.

Ее слова, простые и бытовые, повисли в ароматном воздухе, наполненном запахом мха и тихим гулом города. Голод остался один в тщательно выстроенной вселенной, чувствуя себя одновременно потрясенным и на удивление умиротворенным. Он медленно прошелся по комнате, его пальцы почтительно скользнули по корешкам книг. Достигнув модульной картины над рабочим столом, он замер, изучая одинокую фигуру перед неоновым городом. В этом был весь ее парадокс – жажда порядка посреди хаоса жизни.

Когда из ванной донесся звук льющейся воды, он наконец позволил себе расслабиться. Темнота вокруг него словно сгустилась, но на этот раз это не было разрушительной силой, а скорее защитной оболочкой, щитом, оберегающим хрупкий мир, в который его впустили. Приняв ее предложение буквально, он снял пиджак, аккуратно сложил его на спинку дивана и устроился на нем, все еще сохраняя свою неестественную неподвижность. Но в его позе читалась уже не вековая скованность, а настороженное, почти трепетное ожидание. Впервые за всю свою бесконечную историю Голод чувствовал не пустоту, а терпеливое предвкушение того, что же ещё может принести эта странная девушка-архитектор.

Его размышления прервал звук открывающейся двери ванной. Она вышла, и воздух в комнате словно сдвинулся, наполнился движением и жизнью. Влажные каштановые волосы темным ореолом обрамляли ее лицо, а отдельные капли, пойманные светом торшера, сверкали на темных прядях, словно роса. На ней были простые черные шорты и майка, а сверху – длинный темно-зеленый шелковый халат, не застегнутый и развевающийся при ходьбе. Она выглядела расслабленной, по-домашнему уязвимой и абсолютно естественной в своей властности.

– Ванна там, – сказала она, проходя в комнату. – Можно брать мои гели и шампуни. Только сменной одежды у меня на тебя нет. Проблема. Можно заказать доставку. А я пока заварю чай. Ты же будешь чай?

Он наблюдал за ней, за этой непринужденной грацией существа, полностью владеющего своим пространством, и то странное умиротворение в его душе окрепло.

– Чай… – он произнес это слово медленно, будто пробуя на вкус незнакомый, но приятный плод. – Да. Спасибо.

Когда она скрылась на кухне, а оттуда донесся мягкий звон посуды, он подошел к книжному стеллажу. Его пальцы, длинные и бледные, осторожно коснулись корешков.

Мысль о доставке вызывала у него горькую усмешку. Он помнил, как это было. Он мог сделать заказ, но на этапе получения начинались странности. Постаматы, к которым он приближался, начинали «глючить» – ячейка с его заказом не открывалась с первой, со второй попытки, требуя перезагрузки. Курьеры, назначенные к его дому, внезапно заболевали или их маршруты менялись системой в последний момент. Это никогда не было мгновенным коллапсом, нет. Это была тихая, настойчивая саботаж, словно сама логистика испытывала к нему инстинктивное отторжение. Каждая посылка превращалась в квест, напоминающий, что даже самый безличный механизм ощущает его присутствие как сбой.

А теперь… Теперь всё будет иначе. Эта мысль была одновременно пугающей и ослепительной.

Возвращаясь с двумя чашками дымящегося чая, Дерия застала его у картины с неоновым городом. Он стоял неподвижно, его профиль был обращен к одинокой фигуре за столом, словно он пытался разгадать зашифрованное в ней послание, понять ту боль и ту надежду, что объединяли его с незнакомкой на холсте.

– Бергамот? – уловив аромат, он обернулся, и в его ледяных глазах мелькнуло что-то, напоминающее живое, человеческое удивление. – Я… давно не чувствовал запахов так отчётливо. Обычно всё вокруг словно покрыто пеплом.

Дея поставила чашки на низкий столик и устроилась в кресле, по-кошачьи подобрав под себя ноги. Ее взгляд, теплый и любопытный, был прикован к нему.

– То есть даже вкусы и запахи ты ощущал по-другому? – она нахмурилась, ее брови сошлись в озадаченной складке. – А рядом со мной нет? Почему так? Я что, какая-то странная?

Он принял из ее рук чашку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Ничего не произошло – ни разряда статического электричества, ни волны леденящей усталости. Только тепло гладкого фарфора и мимолетное, почти призрачное прикосновение кожи к коже.

– Рядом с тобой… всё иначе, – его голос прозвучал приглушенно, словно он и сам не мог поверить в реальность происходящего. – Запахи становятся ярче, вкусы – чище. Как будто кто-то протёр запылённое стекло, через которое я смотрел на мир все эти века.

Он сделал небольшой глоток, и его веки на мгновение сомкнулись. В этом жесте было нечто большее, чем просто удовольствие от чая; казалось, он впитывал само ощущение жизни, ее простую, теплую материальность.

– Ты не странная, Архитектор. Ты… целостная. Твоя воля, твой разум – они создают поле, в котором моя природа отступает. Как будто ты излучаешь некую… анти-энтропию. – Он открыл глаза, и в их бездонной синеве плясали золотые блики, отраженные от чашки. – Я веками искал причину этого. А теперь просто… принимаю это как дар.

Она слегка поморщилась, и это было почти незаметно, но он уловил – легкое напряжение вокруг губ, мимолетная тень неудовольствия.

– Знаешь, – сказала она, глядя на него поверх края своей чашки, – если мы будем жить на одной территории, вряд ли я стану отзываться на «Эй, Архитектор!». Меня зовут Дерия. Можно просто Дея.

Он замер, и в воздухе повисла пауза, наполненная тихим гулом города и биением двух сердец – одного привыкшего, другого только вспомнившего свой ритм.

– Дея… – произнес он, и это имя на его языке прозвучало не как простое слово, а как клятва, как ключ, поворачивающийся в замке. Короткое, твердое, теплое. Совершенно ей подходящее. – Благодарю, Дея.

Он видел, как в ее глазах, несмотря на всю принятую решимость, все еще боролись остатки сомнения.

– Выходит, пока я рядом, твоя природа скована? – спросила она, и в ее тоне сквозила не тревога, а научная любознательность, смешанная с легким разочарованием. – И увидеть это не получится? Просто любопытно… Не каждый же день… Такое.

Он смотрел на нее несколько секунд, его лицо было серьезным. Как доказать пустоте, что она существует? Как показать энтропию, не уничтожив при этом порядок? И тогда его взгляд упал на рабочий стол, заваленный не только бумагами, но и канцелярскими принадлежностями. Среди них лежали маникюрные ножницы с тонкими, острыми концами.

Не говоря ни слова, он протянул руку и взял их. Действие было настолько быстрым и точным, что у Деи не осталось времени на реакцию. Он не колеблясь, с тем же видом экспериментатора, что был у нее, провел острием по собственной ладони.

Но вместо алой крови, которой ожидала увидеть Дея, из разреза хлынуло нечто иное. Это был черный, вязкий и невероятно плотный туман. Он не капал, а скорее сочился, тяжелый и густой, словно жидкая тень. Он не растекался, а завивался в воздухе, поглощая свет вокруг себя, и от него исходил не запах, а ощущение – абсолютной пустоты, вымораживающего холода и тишины, громче любого крика.

Дея застыла, ее глаза расширились. Ее логический мозг, требовавший доказательств, получил их с лихвой – и теперь был в ступоре, пытаясь обработать информацию, нарушающую все известные законы биологии и физики.

И прежде чем она успела что-либо сказать, порез на его ладони начал затягиваться. Не так, как заживает человеческая рана – не через струп и не через рубец. Плоть просто сомкнулась, будто ее и не было, не оставив и следа. Кожа снова стала идеально гладкой и бледной. Только клочья того черного тумана еще медленно растворялись в воздухе, словно нехотя возвращаясь в него.

Он опустил руку, его лицо оставалось невозмутимым.

– Вот моя кровь, Дея, – его голос был тихим и ровным. – Вернее, ее отсутствие. Физическое воплощение той пустоты, что я ношу в себе. Рядом с тобой она не может проявляться самопроизвольно. Но она – все еще я.

Дея медленно перевела взгляд с его ладони на его лицо. В ее карих глазах не было страха. Было глубочайшее, почти детское изумление и жадный, ненасытный интерес.

– Эм… – выдохнула она наконец. – Очешуеть.

Она пару мгновений молчала, обдумывая увиденное с новым осознанием всех его слов. Ее взгляд блуждал по его ладони, где несколько минут назад зияла рана из тьмы, а теперь не осталось и следа.

–И рядом со мной твоя пустота не работает…Потому что я целостная… – она произнесла это медленно, собирая мысли воедино. – То есть фактически я человек, и все ок?

Он поставил чашку с тихим, но отчетливым стуком, который прозвучал невероятно громко в наступившей тишине.

– Нет. – Его голос был мягким, но неумолимым, как закон физики. – Ты не просто «человек и всё ок». Ты аномалия. Единственная за пять столетий наблюдений. Обычные люди – как свечи на ветру рядом со мной. Ты же… – его ледяной взгляд скользнул по ее каштановым волосам, по собранному, внимательному выражению лица, – ты как звезда. Ветер может бушевать, но твой свет не меркнет.

Он откинулся на спинку дивана, длинные пряди цвета инея смотрелись слишком ярко на темной ткани.

– Не ищи в этом простых объяснений. Прими как факт: для меня ты – невозможное, ставшее возможным. И сейчас мне интереснее наслаждаться этим чаем, – он слегка приподнял свою чашку, – чем разгадывать эту загадку.

Дея поджала губы. Так много интересного, но раз пока не готов – значит, по одному принципу за раз. Она пожала плечами, допила чай и, посмотрев на календарь, вспомнила, что сегодня пятница. Отлично. Встав, она направилась к шкафу и достала мини-кальян.

–Тебе надо заказать одежду. Или можешь принять ванну и потом ходить в брюках и рубашке. А я пока хочу кальян и, наверное, неплохо бы приготовить немного закусок.

Он наблюдал, как она достает кальян, и в его взгляде, на фоне бледного, аристократичного лица, читалось легкое недоумение, смешанное с интересом.

– Кальян… Закуски… – Он произнес эти слова медленно, словно примеряя их к себе. – Ты создаешь ритуал из обычного вечера.

Он достал телефон – современный, но простой модели, будто купленный исключительно для функциональности.

–Я закажу базовые вещи.– Его длинные пальцы быстро скользнули по экрану. – Джинсы, футболки, белье. Размеры я… помню. – В его голосе прозвучала легкая ирония. – Некоторые вещи не меняются веками.

Поставив телефон на стол, он повернулся к ней, и в его глазах мелькнула тень беспокойства.

–Ты уверена, что хочешь провести пятничный вечер… с Эманацией? Большинство предпочитают бары или кино.

Дея бросила на него взгляд, оценивая его строгую осанку и темный костюм.

–Думаю, тебе подойдёт что-то более… неоклассицизма. Например, штаны, а не джинсы.

Она поставила кальян на стол и включила печку для углей.

–И нет, это не ритуал. Просто люблю периодически кальян.

Она продолжила выбирать табак, принюхиваясь, и выбрала имбирный чай, мяту и виноград. Смешав все в чаше, она взяла колбу и унесла ее, чтобы налить воды, затем вернулась и поставила на стол. После чего ушла за закусками, чаем и печеньями.

Он наблюдал за ее движениями, за этой легкой, почти танцевальной последовательностью действий. Когда она скрылась на кухне, его взгляд упал на штаны, которые она предложила вместо джинсов. В уголке его губ дрогнула тень улыбки.

–Штаны…– пробормотал он себе под нос, меняя заказ в телефоне. – Возможно, ты права. Время для чего-то… менее формального.

Он встал и подошел к кальяну, наблюдая, как угли на печке начинают раскаляться. Аромат имбирного чая, мяты и винограда витал в воздухе, смешиваясь с запахом ее шампуня и чем-то неуловимо своим – запахом дома, который он уже начал узнавать.

Когда она вернулась с подносом, уставленным закусками и печеньем, он невольно задержал взгляд на этом изобилии.

–Последний раз, когда я видел подобное… – он замолчал, формулируя мысль. – Спасибо. За то, что делишься этим со мной.

Она посмотрела на него, ставя поднос.

–Ну, если что, будешь помогать с покупкой продуктов.

После чего она начала свое действо: расставляя угли в калауд и раскуривая кальян.

Он замер, когда она закашлялась, и в его глазах мгновенно вспыхнула тревога – древний, отточенный веками рефлекс причинения вреда.

–Дея? – Его голос прозвучал резко, и он сделал непроизвольный шаг вперед, прежде чем остановиться, сжимая кулаки. Его бледное лицо стало еще белее. – Может, не стоит? – предложил он тихо, но в его тоне слышалось нечто большее, чем простая забота.

Но затем он увидел, как она откашлялась, махнула рукой и снова потянулась к мундштуку уже с привычной уверенностью. Напряжение медленно покинуло его плечи. Он наблюдал, как дым клубится в воздухе, и впервые за много лет в его душе зародилось странное, почти забытое чувство – простая, тихая радость за другого человека.

–С продуктами…я помогу, – наконец ответил он, и в его голосе снова появились привычные нотки отстраненности, но теперь в них слышалось что-то теплое. – Хотя, боюсь, мои навыки покупок ограничиваются знанием, в какое время супермаркеты наименее людные.

Она забралась обратно в кресло с ногами, с наслаждением выдыхая клубы дыма кальяна, и протянула ему мундштук.

–Если будем жить вместе, значит, я могу писать список, а ты заказывать, если не хочется идти. Или я сама закажу, но скидываться придётся вместе. Все-таки мы же будем полноценными соседями.

Он принял мундштук, его движения были осторожными, почти церемонными. Пальцы случайно коснулись её пальцев – снова без последствий, только мимолётное прикосновение. Он сделал лёгкую затяжку, и дым заполнил его лёгкие, неся с собой непривычное сочетание имбиря, мяты и сладости.

–Полноценные соседи,– повторил он, выпуская дым медленной, задумчивой струёй. Слова звучали странно на его языке, привыкшем к терминам вроде «одиночество» и «пустота». – Я… не вёл совместный бюджет со времён, когда золотые монеты были в ходу.

Он вернул мундштук, его взгляд скользнул по подносу с печеньем.

–Но я научусь. Если ты готова терпеть такого… необычного соседа, то я могу хотя бы освоить современные системы денежных переводов.

Дея рассмеялась.

–Говоришь прям как старик древний.

Уголки его губ дрогнули в слабой, но искренней улыбке – возможно, первой за последние полвека.

–Мне как-то жаловались, что я слишком прямо говорю о своём возрасте, – парировал он, принимая мундштук. – Но да, для тебя я, наверное, тот самый «древний старик», который помнит мир без электричества.

Он сделал лёгкую затяжку, и дым выходил ровными кольцами, будто он оттачивал это искусство веками.

–Хотя должен признать,– продолжил он, возвращая мундштук, – твой кальян определённо приятнее, чем трубки, которые курили в моё время. И соседка… значительно интереснее.

Дея удивлённо на него посмотрела, беря мундштук.

–Электричество изобрели в 1600 году. Это же 425 лет назад…

Он замер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на панику, быстро сменяющееся усталой покорностью.

–Ты всегда так…буквальна? – спросил он, отводя взгляд к темному окну. – Хорошо. Да. Я старше. Намного. И да, я помню времена до твоих лампочек и кальянов. Помню запах свечей и гусиных перьев.

Он повернулся к ней, и в его взгляде снова появилась та же глубокая, бездонная серьезность, что и в их первую встречу.

–Это меняет что-то? Тот факт, что я видел, как рождаются и умирают империи? Что я пережил столько жизней, что они слились в одно бесконечное, серое полотно?

Дея удивлённо посмотрела на мундштук и потом на него.

–А сколько тебе лет?

Воздух в комнате застыл. Даже дым от кальяна, казалось, перестал двигаться, повинуясь незримому напряжению. Голод смотрел на Дею, и в его глазах плескалась целая вечность – бесконечная череда рассветов и закатов, сменяющих друг друга.

–Ты действительно хочешь знать?– его голос прозвучал глухо, словно доносясь из глубокого колодца. – Цифра ничего не изменит. Она только… оттолкнет. Есть вещи, которые человеческая психика не должна пытаться объять.

Он отвернулся, его взгляд утонул в ночном городе за окном, в этих тысячах огоньков, каждый из которых был чьей-то короткой, яркой жизнью.

–Дай мне сохранить для тебя хотя бы иллюзию чего-то…более близкого. Хотя бы на сегодня.

Дея немного виновато посмотрела на него.

–Просто интересно стало…Это же удивительно. Особенно для такой, как я, которая прожила всего 30 лет.

Она затянулась, выдыхая густой дым.

–Я же не ездила никуда особо, да и видела множество всего лишь по книгам или фильмам. Интересно же.

Он наблюдал, как клубы дыма образуют причудливые фигуры в воздухе, и в его глазах плескалась бездонная грусть.

–Тридцать лет…– он произнёс это так тихо, что слова почти потонули в шелесте лиан под потолком. – Для меня это миг. Один вдох. Одна страница в книге, которую никто не в силах дочитать до конца.

Он медленно повернулся к ней, и в его взгляде не было упрёка – лишь безмерная, усталая нежность.

–Ты права, это удивительно. Но иногда незнание – это милость. Позволь мне быть просто… соседом. Этого достаточно. Поверь.

Дея улыбнулась.

–Как минимум, это объясняет твою манеру разговаривать как человек эпохи аристократии. В этом даже есть свой шарм.

Через сколько привезут вещи?

Его поза чуть расслабилась, будто тяжкий груз на мгновение стал легче.

–Примерно через час,– ответил он, сверившись с телефоном. – Службы доставки стали поразительно эффективны. Гораздо быстрее, чем почтовые кареты.

Он снова взял мундштук, и на этот раз его движения были более естественными, менее осторожными.

–А насчёт манеры речи…– в его голосе мелькнула искорка самоиронии, – привычка. Когда тебе приходится следить за каждым словом, потому что любая фраза может отозваться эхом в вечности, начинаешь говорить… тщательнее. Но если это кажется шармом – я не стану жаловаться.

Дея отпила мятный чай.

–Привычка? Слова – эхо в вечности?

Он поставил чашку, и фарфор издал тихий, но отчётливый стук, прозвучавший как удар камертона в тишине комнаты.

–Слова обладают весом, Дея. – Его голос приобрёл ту же мерную, неспешную интонацию, что и в их первую встречу. – Обещание, данное столетия назад, всё ещё висит в воздухе. Оскорбление, нанесённое в порыве гнева, может отравить родословную на поколения вперёд. Когда ты живёшь так долго, ты начинаешь видеть последствия каждого сказанного слова, разбегающиеся кругами по воде времени.

Он посмотрел прямо на неё, и в его взгляде читалась вся тяжесть бессмертия.

–Поэтому да— привычка. Говорить так, чтобы не пришлось сожалеть о сказанном через сто лет. Или триста.

Она задумалась. Никогда не думала так глубоко про слова. Она знала их вес, но чисто как автор-новичок, человек, что работает с партнёрами. Да и в целом привычка, привитая должностью, заставляла выражаться вдумчиво и официально. Но так глубоко она не задумывалась над словами. Дея кивнула.

–Тогда, если невольно задену словами, прошу сказать мне об этом. Возможно, у меня не так тонко ощущение слов.

Он смотрел на неё с безмолвным удивлением, словно стал свидетелем чего-то редкого и драгоценного. В его глазах исчезла вековая усталость, уступив место чему-то тёплому и живому.

–Это…самая большая любезность, которую мне кто-либо оказывал за последние столетия, – произнёс он, и его голос приобрёл непривычную мягкость. – Не снисхождение, не страх, а искреннее желание понять.

Он отпил глоток чая, и казалось, будто даже воздух в комнате стал светлее.

–Я буду помнить об этом. Но не как о строгом правиле, а как о… проявлении доверия. – В уголках его глаз обозначились лучики морщин – следы улыбки, которую он, возможно, забыл, как показывать открыто. – А пока… твои слова кажутся мне идеальными.

Так они и дождались доставки, затянувшуюся за ритуалом кальяна и чаепития. Когда курьер позвонил в дверь, Дея поднялась с кресла.

–Я, наверное, – сказала она, – раз уж ты мой «секретный» сосед.

Она вышла в коридор и вскоре вернулась с двумя простыми бумажными пакетами, поставив их у ножки дивана. Голод развязал один пакет и достал сложенную темно-серую футболку из плотного хлопка. Его пальцы, обычно бесстрастные, провели по ткани, оценивая её качество и фактуру.

–Качество материалов…улучшилось за последнее столетие, – констатировал он, его голос был ровным, но в нём сквозила тень одобрения. – Мои предыдущие запасы… устарели. В моём положении обновлять гардероб каждые несколько десятилетий – необходимость, а не роскошь. Процесс, как правило, утомителен.

Он посмотрел на Дею, и в его взгляде, лишённом былой тяжести, читалось нечто новое – не изумление, а тихое, почти аналитическое признание перемен.

–Но этот опыт…был лишён привычного дискомфорта. Спасибо.

– Иди в ванну, а я пока приберу со стола. И можно спать.

Кивнув, Голод взял пакет и направился в ванную. Его движения были бесшумными, но уже не такими призрачными, как раньше – теперь в них чувствовалась конкретная цель.

Через некоторое время он вышел, облачённый в простые тёмные штаны и футболку. Обычная одежда на его статном, неестественно грациозном теле выглядела странно – будто древний артефакт, помещённый в современную оправу. Длинные белые волосы были слегка влажными.

Дея к тому времени убрала со стола, поставила чашки в раковину и погасила основной свет, оставив только приглушённую подсветку. Комната погрузилась в полумрак, наполненный лишь мягким очертанием мебели и тихим дыханием ночного города за окном.

Он остановился у своего дивана-книжки, глядя на аккуратно сложенное одеяло и подушку, которые она для него приготовила.

–Спокойной ночи, Архитектор, – произнес он тихо, почти шёпотом.

В его голосе не было прежней бесконечной усталости, лишь лёгкая, непривычная теплота. Впервые за много веков слова «спокойной ночи» слетели с его губ.

Дея свернулась на кровати, укрывшись мягким пледом, и, почти сразу засыпая, пробормотала:

–Спокойной ночи…

Тишина, наступившая в комнате, была иной – не пустой и гнетущей, как в его присутствии до неё, а мягкой, живой, наполненной тихим дыханием другого существа. Последние ошмётки сознания цеплялись за простые, ясные факты, выстроенные в привычный ей ряд.

Факт первый: у меня теперь есть сосед. Факт второй: он – воплощение экзистенциального Голода. Факт третий: он не гасит свет в моей квартире и не высасывает душу. Пока что.

Её губы сами собой дрогнули в сонной улыбке. Абсурд. Чистейшей воды абсурд. Но абсурд, который поддавался систематизации. Он был странным, необъяснимым, но… предсказуемым в своей непредсказуемости. Как сложный, но красивый алгоритм, логику которого она только начинала постигать.

И ещё один факт, менее чёткий, более тёплый и неуловимый, упрямо всплывал в памяти. Не его ледяные глаза или демонстрация пустоты вместо крови. А его голос, произносящий «Спокойной ночи, Архитектор».

Она так привыкла к тишине этих стен. Привыкла, что единственный голос, звучащий здесь поздно вечером, – это голос в её голове или из колонок ноутбука. А это… это было приятно. Незнакомое, но почему-то долгожданное ощущение – знать, что ты засыпаешь не в полном одиночестве. Что кто-то, пусть и древняя эманация, пожелал тебе спокойной ночи. Она улыбнулась проваливаясь в сон.

## Глава 3. Системный администратор экзистенциального Голода

Лучи утра уже заливали комнату, когда Дея наконец зашевелилась. Она сонно потянулась, зарываясь лицом в подушку, пытаясь оттянуть неизбежное расставание с теплым одеялом.

Голод сидел на краю дивана, уже одетый. Он наблюдал за её утренним ритуалом пробуждения с отстранённым, но внимательным интересом, словно изучал редкое природное явление. На кофейном столике перед ним стояли две кружки с парящим свежезаваренным чаем.

– Доброе утро, – его голос был тихим, чтобы не спугнуть. – Я… предположил, что чай может быть кстати.

Он не стал упоминать, что провёл большую часть ночи, наблюдая за тем, как лунный свет скользит по контурам её спящей фигуры, или что звук её ровного дыхания был самым умиротворяющим звуком, который он слышал за последние столетия. Некоторые вещи пока лучше оставить при себе.

Дея сонно села на кровати. Увидела Голода и кружки с чаем. Её губы тронула улыбка.

–Доброе утро. Чай определённо к месту. Спасибо.

Он кивнул, его строгие черты лица смягчились.

–Я добавил мёд в твой чай. В прошлые эпохи его часто использовали для… восстановления сил. Полагаю, некоторые традиции имеют под собой основание.

Он сделал глоток, и его взгляд на мгновение задержался на ней – на сонном беспорядке её волос, на тёплом свете в её глазах. Это было простое, обыденное утро, но для него, вечного скитальца, оно ощущалось как величайшая роскошь.

– В это время люди предпочитают восстанавливать силы кофе по утрам, – заметила Дея, с удовольствием потягивая чай. – Чай с мёдом – приятное разнообразие.

– Кофе… – он произнёс это слово с лёгкой гримасой. – Слишком резко. Его горечь напоминает мне о вещах, которые я предпочитаю не вспоминать. Чай требует терпения. Это дисциплинирует.

Помолчав, он добавил с легкой иронией:

–Хотя, возможно, я просто слишком стар, чтобы переучиваться на кофеин.

Дея улыбнулась, и взгляд её стал немного отрешенным, словно она перечитывала любимые строки у себя в памяти.

–Я очень люблю, как один писатель говорил о кофе. Что эспрессо – это сама жизнь. Горький, концентрированный, неумолимый. Первый глоток обжигает, но именно эта горечь и будит ото сна, заставляя чувствовать каждую секунду.

Она сделала паузу, глядя на пар, поднимающийся от своей чашки.

–А капучино, по его словам, – это первая влюбленность. Резкая горечь эспрессо, смягченная сладостью молока и воздушной пенкой. Иллюзия, что всё просто и прекрасно, пока не допьешь до дна и не ощутишь снова горькое послевкусие. Латте – это уже мечты. Там так много молока, что кофе почти не слышно, лишь тонкий аромат и сладкая пена, как пушистое облако, уносящее тебя от реальности.

Она посмотрела на него, и в её глазах плясали весёлые искорки.

–А вот кофе, который ты варишь дома, с утра, стоя у плиты… с щепоткой корицы или кардамона… Это, писал он, и есть настоящая любовь. Неспешный, лишенный театральности ритуал. Ты знаешь каждую его стадию, каждое движение, и в итоге получаешь не просто напиток, а совершенство, рожденное твоими руками. И пьешь его, чувствуя каждый глоток, каждый день.

Голод слушал, не прерывая, и по мере того как она цитировала, его поза менялась от отстранённой к собранной, а взгляд становился острым и заинтересованным.

–Это… невероятно точно, – наконец произнёс он, и его голос приобрёл низкий, почти вибрирующий оттенок. – Не ожидал, что кто-то сможет так… систематизировать абстракцию, облечь душу в слова о кофе.

Он отпил глоток чая, и его взгляд стал отрешённым.

–Я помню те времена, когда кофе был диковинкой, магическим зельем. Но этот… Фрай… он уловил суть. Эспрессо – это действительно жизнь. Горькая, концентрированная, неумолимая.

Он перевёл взгляд на Дею, и в его обычной пустоте появилась искра живого интереса.

–Ты постоянно меня удивляешь, Архитектор. Ты находишь порядок в хаосе и цитируешь поэзию, скрытую в описании напитков.

Дея поморщилась.

–Не зови меня архитектором. Я Дея. И я просто процитировала слова, что мне полюбились вместе с латте.

Он замер на мгновение, словно услышал не просьбу, а неожиданный приказ.

–Хорошо. Дея. – Он произнес ее имя медленно, с непривычной осторожностью. – Прости. Старая привычка – давать имена всему, что кажется мне… значимым.

– Ла́тте… – он намеренно растянул слово, слегка искажая ударение. – В мою бытность мы просто пили кофе. Если повезет. Твои цитаты… они придают ему душу. Мне это… нравится.

Дея отпила чай, размышляя.

–А чем обычно ты днем занимался?

– Выживал, – слово прозвучало плоско, как приговор. – Перемещался. Искал места с наименьшей концентрацией жизни. Иногда подолгу смотрел на людей через стекло – как на движущиеся картины, до которых нельзя дотрагиваться.

Он провёл рукой по подлокотнику дивана.

–Мои дни были зеркальным отражением ночи. Тишина. Изоляция. Попытка… минимизировать ущерб. В этом не было цели. Только процесс.

Дея задумалась, посмотрев на компьютер. Мысль, родившись, мгновенно обрастала практичными деталями. Финансы. Съем квартиры с двумя комнатами, коммуналка, еда, бытовая химия – ее зарплата старшего специалиста была хорошей, но не бесконечной. Содержать его на полном пансионе она не планировала – она была практиком, а не матерью Терезой. Да, он говорил, что деньги – не проблема, но это звучало как абстракция. А вот стабильная зарплата на удаленке – это конкретно. Это независимость. Для них обоих. К тому же, мысль о том, что он наконец-то сможет сам купить себе что-то просто потому, что захотел – ту же HQD с новым вкусом или книгу, – и насладиться этим без чувства вины, казалась ей правильной и справедливой.

– Сейчас очень развитый век, – сказала она, возвращаясь из своих размышлений. – Давай проверим, не ломается ли техника, если оставить тебя дома, пока я, например, выйду. И если нет, то можно найти тебе удалённую работу. Если, конечно, захочешь. Зарабатывать самому – это… приятно.

Его пальцы непроизвольно сжались вокруг кружки.

–Работа… – он произнёс это слово с лёгким недоумением, как будто ему предложили отправиться в межзвездную экспедицию. – У меня нет документов, которые признала бы любая современная система. Вернее, они есть, но… – он замялся, мысленно перебирая запас своих легенд, хранящихся в памяти, как пыльные фолианты в заброшенной библиотеке. – Я не уверен, что они… актуальны. Я пользовался ими лишь в крайних случаях, десятилетиями назад. Системы проверки с тех пор должны были стать сложнее. Моё резюме, даже если бы я его составил, было бы… несколько нестандартным.

Он посмотрел на компьютер, и в его глазах мелькнул интерес.

–Но проверить… да, это логично. Если твои технологии выдержат моё присутствие… Возможно, я смог бы заниматься чем-то, что не требует физического контакта. Скажем, анализом данных. Я провёл века, наблюдая за закономерностями человеческого поведения.

Дея решительно встала, потягиваясь.

–Решено. Включай компьютер. А я… – она потянулась еще раз, с наслаждением чувствуя, как скрипят позвонки, – …сначала приведу себя в человеческий вид, а потом вынесу мусор.

Она скрылась в ванной, и вскоре оттуда донесся звук льющейся воды, щелчок тюбика с зубной пастой и негромкое, сонное бормотание. Голод замер на мгновение, словно получил боевую задачу. Затем медленно, с той же осторожностью, с какой он прикасался к стабилизированному мху на ее стене, подошел к компьютеру. Палец повис над кнопкой питания, будто над священным артефактом, способным либо подтвердить его право на это новое существование, либо одним щелчком уничтожить надежду.

Он нажал.

Система загрузилась. Ровно. Быстро. Без единого сбоя. Монитор засиял стабильным светом. Ничего не погасло, не зависло, не наполнилось статикой. Он выдохнул – долгий, глубокий звук, которого, казалось, не было слышно веками.

В этот момент из ванной вышла Дея, освеженная, с влажными прядями у висков. Она мельком взглянула на работающий экран и кивнула, как будто так и должно было быть.

–Отлично. Теперь главный тест, – она направилась к прихожей, на ходу накидывая куртку. – Я выйду на пять минут. Вынесу мусор и проверю почту. Если ничего не взорвется к моему возвращению, считай, ты официально совместим с моей техникой.

Дверь за ней закрылась. Тишина.

Он остался один. Впервые за всю историю их знакомства – один в пространстве, которое было целиком и полностью ею. Он замер, вслушиваясь. Холодильник продолжал ровно гудеть. Свет не моргнул. Экран компьютера по-прежнему сиял, отражая его бледное, сосредоточенное лицо. Он не просто ждал. Он изучал. Ощущал. Искал в воздухе ту самую знакомую тяжесть, то самое разрежение, которое всегда следовало за ним по пятам. Но здесь, в этих стенах, даже в ее отсутствии, царила странная, остаточная стабильность. Ее воля, ее порядок, казалось, впитались в самые стены, создавая защитный кокон.

И тут он отметил про себя странное, почти невозможное обстоятельство. Вчера, когда он заказывал одежду, телефон работал безупречно. Сегодня утром, пока она спала, он готовил чай на кухне – и чайник, и плита подчинялись ему, как обычному человеку. Её «тихая гавань» была не просто щитом, привязанным к ее непосредственному присутствию. Она, казалось, накладывала неизгладимый отпечаток на само пространство, которым владела, создавая постоянную зону стабильности, где его природа была заключена в клетку. Эта мысль была одновременно освобождающей и пугающей в своих последствиях.

Он медленно покачал головой, не в силах скрыть легкое изумление.

–Нет. Все… функционирует. Как будто я… – он запнулся, подбирая слово, – …просто человек.

– Бинго! – воскликнула Дея, сбрасывая куртку. – Значит, гипотеза подтверждается. Ты можешь существовать здесь автономно. А это значит… – ее взгляд снова упал на экран, – …что можно искать тебе удаленную работу. У тебя же есть какой никакой паспорт?

Он сидел перед монитором, словно зачарованный мерцанием курсора в поисковой строке – символом бесконечных возможностей, которые вдруг стали осязаемыми.

– Паспорт… – он произнёс это слово с сухой усмешкой. – У меня есть несколько… вариантов. Но ни один из них не выдержит проверки в серьёзной системе. Документы имеют свойство устаревать, а я… забываю их вовремя обновлять.

Дея облокотилась на спинку компьютерного стула.

–А ты знаешь, где достать поддельные паспорт, СНИЛС и ИНН? И диплом надо.

Он медленно повернулся к ней, и в его глазах – смесь шока, восхищения и легкой тревоги.

–Дея… Ты только что предложила совершить несколько уголовных преступлений с той же легкостью, с какой заказываешь доставку ужина.

–Да. Я знаю, где это можно сделать. Контакты… копятся веками. Но я десятилетиями избегал таких связей. Каждый такой шаг оставляет след. А внимание – это то, чего мне всегда следовало избегать.

Она пожала плечами.

–В конституции нет предписаний на тему существ, как ты. Так что для трудоустройства нужны документы, если в старых ты старше 40 лет.

Он издал короткий, хриплый звук.

–Юридический позитивизм в его наивнейшей форме. Люди в униформах редко бывают готовы к философским дискуссиям о природе личности, когда перед ними стоит кто-то, чьи документы указывают, что он должен был умереть во времена Наполеона.

–Есть разница между технической возможностью и практической осуществимостью. Я предпочитал вечное одиночество вечному бегству от правосудия.

Дея пожала плечами.

–Если ты не дочка миллионера, то надо работать. А для работы нужны документы. Я увы не дочка миллионера, и переезд, обустройство новой квартиры и жизнь требуют денег. Одной мне будет сложно.

Тишина повисла в комнате, тяжелая и густая. Он смотрел на нее, и в его глазах шла внутренняя борьба, столь же древняя, как и он сам.

Беги. Это ловушка. Доверие – это яд, который убивает медленнее, чем сталь, но вернее. Она – человек. Хрупкая. Смертная. Её жизнь – миг. Ты переживешь её, и эта боль будет горче вечного одиночества. Вспомни, к чему ведут связи. Вспомни пустоту, что следует за ними. Просто исчезни, пока не стало слишком поздно.

Но сквозь набат инстинкта пробивался другой голос, тихий и почти забытый.

А если нет? Если этот миг – единственный свет за тысячелетия тьмы? Если её уверенность – не наивность, а сила, против которой твоя природа бессильна? Она не просит, она предлагает руку. Впервые за всю вечность… кто-то предлагает руку, а не отворачивается.

Он медленно поднялся и подошел к окну, глядя на город, который всегда был для него лишь декорацией. Его следующее слово было не поражением, а выбором. Капитуляцией перед надеждой.

–Хорошо. – Слово вырвалось на выдохе, как клятва. – Я сделаю это. Но не через старых… знакомых. Слишком опасно. Есть другие способы. Архивы, потерянные записи… Я найду, как создать нам легенду.

–Дай мне время. Я не подведу тебя.

Дея посмотрела на него.

–А почему это опасно?

– Потому что мир подпольных документов – это паутина, – его голос стал тише, но тверже. – Каждый такой «мастер» связан с десятком структур. Я появляюсь там после десятилетий отсутствия? Это вызовет вопросы. А за вопросами последует внимание. Моя… уникальность не выдержит глубокой проверки. Меня могут попытаться использовать. Или устранить. А теперь… под ударом будешь и ты.

–Я пережил инквизицию, холодную войну и цифровую революцию, оставаясь в тени. Потому что я никогда не доверял свою судьбу тем, кто продаёт её за деньги.

Дея задумалась. Логично, но жестоко.

–По последним документам сколько тебе лет?

– Тридцать восемь, – голос сухой, без эмоций. – Последний раз я «официально» существовал в середине восьмидесятых. Родился в приграничном городке, учётные архивы которого сгорели. Работал… дальнобойщиком. Часто за границей.

–Это всегда работало. Люди, чья жизнь связана с дорогой, редко заводят глубокие связи. Исчезновение выглядит… естественно. Но эта легенда слишком стара.

Дея радостно щелкнула пальцами.

–Бинго! Тридцать восемь лет! Тебя можно устроить к нам специалистом по работе удалённо! По знакомству. Я как старший специалист могу тебя рекомендовать!

–Основам нашего бизнес-процесса я тебя обучу. Надо будет обрабатывать почту и писать краткие алгоритмы для исправления сбоев. Звонки или живое общение не требуется, общаться можно через мессенджеры.

Он замер, и в его глазах буря – недоверие, надежда, страх.

–Ты… предлагаешь мне войти в систему через чёрный ход, который сама же и создашь? – Его голос сорвался. – Это безумие. Каждая цифровая транзакция оставляет след. Ты действительно готова взять на себя такую ответственность? Рисковать своей репутацией… своей свободой…

Она улыбнулась.

–Неужели ты будешь плохо работать или не выполнять обязанности?

Резкий, почти болезненный смех вырвался у него.

–Плохо работать? – Он смотрит на свои руки. – Я веками наблюдал, как империи рушатся из-за одной ошибки в логистике. А ты предлагаешь мне… отвечать на письма?

–Если я возьмусь за это, я буду лучшим специалистом, которого когда-либо видела твоя компания. Каждое письмо будет выверено как дипломатическая нота.

Он замолкает, и в его глазах вспыхивает странный огонёк – вызов.

–Но цена провала… Дея, ты понимаешь, что станешь моим поручителем? В глазах системы мы будем связаны.

– И что? Я привела усердного работника. Я добилась своей должности не за красивые глазки, а за мозги и умения. Это как привести друга на работу.

Он замирает, поражённый её несокрушимой уверенностью.

–«Мозги и умения»… – повторяет он тихо, и в его голосе впервые слышится смирение. – Хорошо.

Одно слово. Капитуляция. Принятие её веры в него.

–Я изучу твои бизнес-процессы. Я стану тем «усердным работником». – В его глазах вспыхивает ярость, направленная на созидание. – Я докажу, что твоя уверенность была не безрассудством, а стратегией.

–Никто не посмеет усомниться в твоей компетентности из-за меня. Этого не случится.

Дея встала и потянулась.

–Ну и отлично. Теперь можно и позавтракать. Кстати, как тебя звать в паспорте?

– Матвей. Матвей Сергеевич Орлов. – Он делает паузу, и в его глазах мелькает тень давно забытого человека. – Но это… всего лишь имя на обложке.

Он следует за ней на кухню, его бесшумные шаги контрастируют с ее уверенной, энергичной походкой.

–Если я буду работать… тебе придётся называть меня так. Лучше привыкать сейчас.

Она, уже стоя у холодильника, на мгновение задумалась, перебирая в уме это имя. «Матвей». Звучало странно, отдавало пылью архивов. Но подходяще.

–Ну, в мессенджере работы, да. А то не привыкну, – бросила она через плечо, доставая пакет с картошкой и упаковку замороженного мяса.

Пока он медленно занимал свой пост у кухонного стола, будто отмечая новую территорию, ее пальцы уже летали по экрану телефона. «Сереж, привет. У меня есть кандидат на удаленку. Парень в теме, с железной логикой. Опыт нестандартный, но возьму его на поруки. Что скажешь, попробуем?» Сообщение ушло с тихим щелчком, и на ее лице на мгновение отразилось удовлетворение от решенной задачи.