# Под сенью креста

Nana_ LMAO

В центре повествования— судьба Энтони Джекилла, юноши из старинного аристократического рода. Его отец, доктор Генри Джекилл— учёный, погружённый в смелые эксперименты; мать, Валнесса Джекилл— талантливая математик, неизменно помогающая супругу в расчётах. Однако Энтони не стремится продолжить семейную традицию: с детства он мечтает посвятить жизнь служению Богу и стать священником. Жизненный путь Энтони немного меняется, когда он знакомится с Дарьей Лэньон – младшей племянницей доктора Хэсти Лэньона. Их встреча состоялась благодаря Ричарду Энфилду, близкому другу главного героя. На фоне зарождающихся романтических чувств в семье Джекиллов нарастает напряжённость. Доктор Генри Джекилл словно раздвоён: с одной стороны— благопристойный джентльмен, уважаемый член общества; с другой— зловещая ипостась, жаждущая совершать низменные поступки. Не менее загадочна и миссис Джекилл: её прошлое окутано тайной, а жизненный путь с ранних лет был полон испытаний и невысказанных историй.

> «Я не желаю хвалиться, разве только Крестом Господа нашего Иисуса Христа, которым для меня мир распят, и я для мира»

> (Гал. 6:14)

## Предыстория

Книга написана по мотивам произведения Роберта Льюиса Стивенсона "Странная история Доктора Джекила и Мистера Хайда"

Особняк Джекиллов стоял в почти заброшенном районе Лондона Болтон-Стрит. Он возвышался среди всех остальных домов, словно одинокий корабль, застывший во времени. Построенный в начале XIX века, он сочетал в себе строгость неоготики и мрачную элегантность: высокие стрельчатые окна, резные каменные балконы, массивная входная дверь, украшенная гербом рода. Вокруг особняка простирался сад, где вечнозелёные деревья казались застывшими. Тропинки, выложенные брусчаткой, вели к старым деревянным скамейками, где, казалось, просидело много поколений. Но главное, что скрывалось в глубине дома – лаборатория доктора Генри Джекилла. Она занимала небольшую часть первого этажа, ее стены были увешаны разными записями, рисунками с формулами и стояла полка со старинными книгами в кожаном переплете. В центре комнаты стоял огромный стол, покрытый следами химических опытов, а рядом— сейф, где хранились записи, доступ к которым имел только сам доктор.

Генри Джекилл родился 26 июня 1835 года в Англии в состоятельной и уважаемой семье. Его родители происходили из богатых и влиятельных кругов. Несмотря на материальное благополучие, семья Джекиллов придерживалась строгих правил воспитания, считая, что воспитание будущего джентльмена должно строиться на дисциплине, морали и высоких стандартах. Родители уделяли особое внимание образованию Генри, постоянно подчеркивая важность честности, ответственности и самоконтроля. Воспитание было очень требовательным: с ранних лет он проходил через множество уроков, дисциплинарные меры и постоянные проверки своих поступков. Он стал одним из самых выдающихся ученых в Англии, завоевав признание и уважение в научных кругах.

Валнесса родилась 22 мая 1840 года, когда Аргентина была охвачена гражданской войной. В шесть лет она лишилась родителей, которых казнили, и ей чудом удалось спастись, спрятавшись в укромном месте. В возрасте десяти лет, когда маленькая Валнесса пыталась найти себе еду ее внезапно схватили силой британские солдаты и забрали к себе в плен. И с тех пор она четыре года жила в вечном страхе, боясь, что ее убьют или изобьют. В двадцать лет Валнесса оказалась в Англии, не зная ни языка, ни культуры. Она ожидала встретить здесь свою гибель, но судьба распорядилась иначе. В Лондоне ей помогла женщина по имени Лоенора Барн, которая была также похожа на Нессу, чему обе удивились. Лоенора помогла ей выучить язык и адаптироваться в Лондоне.

Энтони родился 25 мая 1862 года в почтенной и состоятельной семье, проживавшей в Лондоне. С первых дней жизни Энтони рос в атмосфере, пропитанной духом знаний и книг. Его любознательность не знала границ. Он с жадностью поглощал самые разные произведения— от волшебных сказок до глубоких научных трудов и мудрых философских трактатов. Отношения в семье были всегда напряжёнными. Строгий нрав и высокие ожидания, которые Валнесса и Генри предъявляли к сыну, нередко становились причиной небольших конфликтов.

## Глава первая. "Шепот сада"

> «Но я не создан для блаженства; ему чужда душа моя.»

> (Евгений Онегин. А.С.Пушкин)

Тёплый июньский день. Солнце, уже не палящее, заливал старинный сад золотистым светом, превращая каждую каплю росы на листьях в крошечный драгоценный камень. Воздух был наполнен тонкими ароматами: сладковатой увядающей листвы, терпкого барбариса и едва уловимого запаха влажной земли после недавнего дождя. Энтони бродил по дорожкам, погружённый в мир собственных мыслей. Его шаги, размеренные и неторопливые, эхом отдавались в почти полной тишине. Лишь изредка стрекотала кузнечик да перекликались вдали птицы, готовящиеся к отлёту. Он держал в руках потрёпанный блокнот в кожаной обложке, исписанный неровным почерком: строки стихов, обрывки фраз, зарисовки пейзажей. Время от времени он останавливался, замирал, прислушиваясь к внутреннему ритму, и быстро заносил в блокнот очередную мысль. Сейчас он стоял у старой деревянной скамейки, увитой плющом. Её резные ножки давно покрылись патиной, а сиденье чуть прогнулось от времени, но она по‑прежнему оставалась любимым местом Энтони для размышлений. Он присел, вздохнул и вновь раскрыл блокнот:

– Может, начать так: «В тишине сада, где шёпот ветра звучит как стих…»? – произнёс он вслух, словно пробуя слова на вкус, – нет, слишком банально… «В тишине сада…» Слишком просто… «Шаги, как эхо…»

Он захлопнул блокнот, откинул голову и закрыл глаза. В воображении всплывали образы: листья, кружащиеся в медленном танце, тени, растягивающиеся по траве, далёкий звон колокола из соседней деревни:

– Может, так: «Листья шепчут забытые имена…» Но что за имена? Чьи? – Он нервно постучал карандашом по обложке. Внезапно тишину разорвал хруст ломающихся веток. Из густых зарослей барбариса, чьи ветви клонились под тяжестью алых ягод, словно кровавых бусинок, внезапно выпрыгнул Ричард Энфилд. Его румяное лицо сияло от удовольствия, а в зелёных глазах искрился весёлый, почти озорной блеск. Казалось, он нарочно устроил этот внезапный выход, наслаждаясь эффектом неожиданности:

– Энтони! – воскликнул он, хлопая ладонью по спинке скамьи. – Ты выглядишь так, словно пытаешься разгадать шифр древних египтян! Что это за «забытые имена»?

Энтони вздрогнул, блокнот выскользнул из рук и с глухим стуком упал на гравий:

– Ричард! Ты как всегда появляешься неожиданно. Я просто… пытаюсь написать что‑то настоящее. Не пустые рифмы, а чтобы в каждой строчке был смысл. Но пока выходит лишь туман и всё словно утеряно. Что тебе на этот раз?

Ричард, не дожидаясь приглашения, опустился рядом на скамейку. Он отмахнулся от назойливой пчелы, кружившей над его головой, и с любопытством заглянул в блокнот:

– Ничего особенного, – Ричард подмигнул, легко подбежал к деревянной скамье под раскидистым клёном и с размаху опустился на неё. – Просто шёл мимо, увидел тебя, погружённого в думы, и решил: надо встряхнуть! А то ты уже похож на древнего философа, который забыл, как улыбаться.

Он потянулся к кусту, сорвал несколько ярко‑красных ягод барбариса и, не раздумывая, отправил их в рот:

– Мгх, кисло! – зажмурился он, но тут же расплылся в улыбке. – Но вкусно. Попробуй.

Энтони покачал головой:

– Ты же знаешь, я не люблю кислое.

– А зря! – Ричард сорвал ещё пару ягод, покрутил их в пальцах. – Это как жизнь: сначала кислый сюрприз, потом сладкий привкус. Надо только не бояться пробовать. – Он снова отправил ягоды в рот, слегка поморщился, но тут же рассмеялся:

– Знаешь, когда я ем барбарис, мне кажется, будто я возвращаюсь в детство. Бабушка всегда варила из него варенье. Говорила: «Ричард, это лекарство от грусти». А я думал: «Ну уж нет, это просто повод съесть побольше сахара!»

Энтони поглядел на друга. В его беспечности, в этой привычке находить радость в мелочах было что‑то заразительное:

– И как, помогает? – спросил он.

– Ещё как! – Ричард хлопнул ладонью по скамье рядом с собой. – Садись ближе. Рассказывай, что тебя мучит. Стихи не идут? Или… что‑то другое?

Энтони помедлил, затем пересел. Карандаш всё ещё был в руке, блокнот лежал на коленях:

– Да вот, пытаюсь поймать мысль, – признался он. – Кажется, будто она где‑то рядом, за листвой, но стоит протянуть руку, то исчезает.

– Как призрак? – Ричард прищурился, глядя в крону дерева. – Или как имя, которое листья шепчут, но не договаривают?

Энтони вскинул взгляд:

– Ты слышал?

– Конечно. Ты же вслух бормотал. – Ричард усмехнулся. – «Листья шепчут забытые имена…» Звучит таинственно. А может, это и не важно? Потому что смысл— штука коварная, – Ричард подмигнул. – Стоит его поймать, и он тут же превращается в банальность. А вот загадка… – он наклонился ближе, понизив голос, – загадка остаётся. Она манит, дразнит, заставляет сердце биться чаще. Разве не лучше оставить имена забытыми? Пусть каждый читатель сам придумает, чьи они.

Энтони задумался. Ветер снова поднял ворох листьев, и на мгновение ему показалось, что среди их шуршания действительно слышны шёпоты далёкие, неразборчивые, но отчего‑то знакомые:

– Знаешь, – медленно произнёс он, – возможно, ты прав. Иногда тайна и есть ответ.

– Вот это я понимаю— прогресс! А теперь давай-ка прогуляемся. Я знаю место, где подают отменный чай с имбирными пряниками. И там точно нет ни забытых имён, ни мучительных раздумий— только тепло, сахар и немного безумия. Он вскочил, протягивая Энтони руку. Тот, поколебавшись, закрыл блокнот и поднялся. Листья продолжали шептать за их спинами, но теперь это звучало не как загадка, а как музыка: лёгкая, мимолетная, но прекрасная. Энтони и Ричард шагали по оживлённой улице, где кареты сменялись спешащими пешеходами, а из витрин магазинов лился мягкий свет. Воздух был напоён ароматами свежеиспечённого хлеба и горячего кофе. Город жил своей размеренной, шумной жизнью. Уже через несколько минут стало ясно: Энтони Джекилл— фигура заметная. То и дело раздавались приветственные возгласы. Он привык к этому: к вежливым кивкам, к любопытным взглядам, к тому, что его имя неизменно связывали с отцом, с репутацией семьи, с «домом Джекиллов». Ричард, шагая рядом, наблюдал за этой маленькой церемонией с лёгкой иронией. Приветствия сыпались со всех сторон, как лепестки с распустившегося бутона:

– Мистер Джекилл! Добрый день! – Седовласый аптекарь в зелёном сюртуке приподнял шляпу, сверкая золотыми очками.

– Здравствуйте, мистер Джекилл! – Молодая дама в платье цвета слоновой кости присела в реверансе, её веер замер в воздухе.

– Рад видеть вас, сэр! – Торговец тканями, вытирая ладони о фартук, почтительно поклонился. Энтони отвечал сдержанно: лёгкий наклон головы, едва заметная улыбка, но внутри него каждый такой жест отзывался глухой болью. Он слишком хорошо знал, что скрывается за этими любезностями: вежливыми кивками, любопытными взглядами, полушёпотом пересказанными сплетнями. Его имя неизменно связывали с отцом гением, затворником, человеком, чьи эксперименты вызывали одновременно восхищение и страх и просто доброжелательным мужчиной, участвующий в благотворительностях. «Дом Джекиллов» был легендой, мифом, клеткой из позолоты и строгих правил, куда Энтони, казалось, был заключён с самого рождения. Ричард, шагавший рядом, наблюдал за этой «маленькой церемонией» с ироничной усмешкой, будто оценивал театральную постановку. Наконец, когда очередная группа дам рассыпалась в любезностях, он не выдержал:

– Знаешь, – заметил он, когда очередная группа дам рассыпалась в любезностях, – ты словно ходишь под прожектором. Каждый твой шаг – как на сцене.

– Это не прожектор, – тихо ответил Энтони, —а скорее… клетка. Из позолоты и хороших манер.

Ричард не стал спорить. Он лишь хмыкнул и свернул к небольшой кофейне с уютными столиками у окна. Они заняли место, откуда открывался вид на суетящуюся улицу. Официантка принесла чай и тарелку с имбирными пряниками, от которых поднимался пряный пар. Ричард с аппетитом откусил кусок, зажмурившись от удовольствия:

– Вот она, жизнь! – провозгласил Ричард, зажмурившись от удовольствия. – Ни тебе церемоний, ни взглядов, оценивающих, насколько ты достоин фамилии. Здесь просто чай, пряники и свобода. Разве не прекрасно?

Энтони рассеянно помешивал чай, его взгляд скользил по прохожим, витринам, теням, которые удлинялись с приближением вечера. В ушах всё ещё звенели шёпоты уже не листьев, а людских пересудов. Он вспомнил, как вчера в аптеке услышал обрывок разговора: «Говорят, миссис Джекилл снова уходит по ночами… А доктор Джекилл? Вы слышали, что он постоянно запирается у себя… Не считаете это странным?»

– Ты помнишь, – медленно начал он, не глядя на Ричарда, – те сплетни? О нашей семье.

Ричард замер с пряником в руке. Улыбка сошла с его лица:

– А, ты об этом… – протянул он, осторожно ставя пряник на блюдце. – Слухи ходят всегда. Особенно когда человек… отличается. Твой отец— гений, но его замкнутость, его эксперименты… Люди боятся того, чего не понимают.

– Не только отец, – Энтони сжал чашку так, что костяшки пальцев побелели. – Они говорят и о матери. О её «странностях». О том, что она… не такая, как остальные дамы, что она иностранка и все такое.

В голосе его прозвучала боль, которую он давно пытался скрыть. Ричард вздохнул:

– Энтони, ты же знаешь, как это бывает. Стоит кому‑то вести себя не по шаблону: тут же рождаются легенды. Твоя мать строга, да. Но разве строгость— это преступление?

– Нет, – согласился Энтони. – Но люди любят додумывать. Они видят тень и воображают чудовище.

Ричард наклонился вперёд, понизив голос:

– Слушай, я знаю, что тебе тяжело. Но ты не можешь отвечать за чужие слова. И за то, как другие видят твою семью. Ты— это ты. Не тень отца, не эхо матери. Ты сам решаешь, кем быть.

– Легко сказать, – возразил Энтони горько. – А как быть, когда каждое твоё действие взвешивают, каждое слово разбирают на части? Когда даже прогулка по улице становится… показом?

– Тогда сделай её своим показом, – Ричард подмигнул. – Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Но ты иди вперёд. И если кто‑то спросит: «Кто ты?»– ответь: «Я— Энтони Джекилл. И этого достаточно».

Энтони задумался. В словах Ричарда была та самая лёгкость, которой ему так не хватало. Лёгкость, не означавшая беспечности, но дававшая силы дышать глубже, смотреть дальше:

– Иногда мне кажется, что ты единственный, кто видит меня настоящего.

– Ну, – Ричард снова откусил пряник, – я просто не люблю усложнять. Люди— они как эти пряники: снаружи твёрдые, а внутри сладкие. Надо только найти, где откусить. Ах да! Я ведь совсем забыл! Мой дядя Габриэль Аттерсон вчера заходил и рассказал кое‑что интересное.

Он наклонился ближе, понизив голос:

– К доктору Хэсти Лэньону прибыла племянница из России— Дарья Лэньон. Представь себе: молодая женщина, едва перешагнувшая порог восемнадцатилетия, с безупречными манерами настоящей леди, но без той удушающей чопорности, что так часто присуща представительницам высшего общества. Она образована, умна не по годам, а её проницательность, говорят, граничит с даром.

Энтони поднял взгляд:

– Из России?

– Да. Молодая, примерно твоего возраста, красивая. И, кажется, обладает редким даром— видеть суть вещей. Аттерсон, будучи человеком проницательным, намекнул, что она могла бы стать для тебя идеальной спутницей жизни.

– Спутницей? Ты имеешь в виду… второй половиной? – в голосе Энтони прозвучала нескрываемая растерянность.

– Почему бы и нет? – Ричард пожал плечами. – Ты же не можешь вечно прятаться от мира за стенами фамильного особняка. А Дарья… Возможно, она станет тем самым лучом, который рассеет тени вокруг тебя. Аттерсон еще говорил, что она не похожа на наших лондонских барышень. В ней есть… глубина. Как будто она видит то, что скрыто от остальных. И глаза— зеленые, как глубокий лес, но в них искрится что-то неуловимо тёплое.

Энтони задумался, и перед его внутренним взором постепенно сложился образ. Не просто смутное представление, а живая, объёмная картина, будто он уже встречал эту девушку наяву. Он увидел её стоящей на фоне бескрайних русских полей, где золотистая рожь перетекает в лазурную даль неба. Она была словно часть этого пейзажа естественная, цельная, неотделимая от земли, на которой родилась. Кожа светлая, но не бледная, с лёгким загаром, свидетельствующим о привычке к полевым работам или долгим прогулкам. Она одета просто, но с особым, природным изяществом: длинная шерстяная юбка, вышитая по подолу красными нитями, тёплая кофта с узорчатой каймой, а на плечах мягкий платок, слегка сбившийся от ветра. Её тёмные волосы заплетены в тугую косу, но несколько непокорных прядей выбились и трепещут на ветру, обрамляя лицо. Лицо словно сошедшее с полотен старых мастеров: правильные черты, высокий лоб, свидетельствующий об уме, и глаза— те самые зелёные, о которых говорил Ричард, но в воображении Энтони они казались ещё глубже, словно два лесных озера, в которых отражается небо. На щеках естественный румянец, рождённый не пудрой, а морозным воздухом и здоровым, деятельным образом жизни. Её руки не изнеженные, как у лондонских леди, а крепкие, с чуть огрубевшей кожей, свидетельствующей о привычке к работе. Но даже в них есть особая красота: пальцы длинные, тонкие, способные и дрова наколоть, и изящную вышивку создать. Энтони мысленно увидел, как эти руки поправляют платок, как она складывает их на груди, когда задумывается, как они уверенно держат чашку чая или книгу. Он подумал, как странно и в то же время естественно она будет выглядеть в лондонском салоне: эта русская девушка из деревни, чья красота не создана парижскими портными, а дана самой природой; чей ум не замутнён светскими условностями, а отточен жизнью, полной настоящих испытаний и радостей.

Энтони продолжал слушать Ричарда, рассеянно помешивая чай ложечкой, мерные, почти механические движения выдавали внутреннюю борьбу. Ароматный пар поднимался над фарфоровой чашкой, расплываясь причудливыми узорами, словно пытаясь сложить из дымки ответы на тревожившие его вопросы. Но вдруг поток слов друга перестал достигать его сознания. Мысли Энтони свернули в иное русло, унося его далеко от уютной гостиной. Перед внутренним взором возник величественный зал особняка на Болтон‑сквер. Пространство, где время будто застыло в вечном танце роскоши и условностей. Он увидел зеркальные колонны, уходящие ввысь, словно стражи аристократической безупречности. Их грани отражали каскады живых цветов, расставленных в высоких вазах: белоснежные лилии, бордовые розы, нежные пионы— природа, укрощённая человеческим вкусом. Воздух был напоён тонким ароматом воска от сотен свечей, мерцавших в хрустальных канделябрах, и едва уловимым шлейфом дамских духов. Над паркетным полом, выложенным замысловатым узором из редких пород дерева, плыл вальс. Мелодия витала в пространстве, словно невидимая паутина, опутывающая каждого, кто вступал в этот мир изысканных условностей. Энтони мысленно проследил за парой, скользящей в танце: дама в пышном платье цвета слоновой кости, её веер трепещет, как крыло экзотической птицы, а кавалер в безупречном фраке, движения отточены до автоматизма.

Бал.

В его воображении возникли родители: мать с идеально уложенными седыми волосами, в платье от лучшего парижского кутюрье, её улыбка— безупречная маска светской дамы. Отец— высокий, сухопарый, с взглядом, способным заморозить неугодное мнение. А между ними Энтони, словно экспонат в музее фамильных достижений, обязанный соответствовать негласным стандартам рода. Он был запланирован на следующей неделе— ежегодный приём в честь покровителей науки, где соберутся сливки общества, включая отца, мать и, несомненно, сплетников, готовых пожирать его взглядом.

– Ричард, – произнёс он, прерывая восторженный монолог друга, и в его голосе прозвучала непривычная твёрдость, – я вспомнил о бале.

– О бале? – Ричард приподнял бровь, в его глазах вспыхнул живой интерес. – Ты собираешься блистать? Обычно ты избегаешь подобных мероприятий, как кот— воды.

– Не совсем, – ответил Энтони, и в его тоне проскользнула нотка напряжения, которую он тщетно пытался скрыть. – Я хочу пригласить тебя… и Дарью Лэньон.

Ричард замер на долю секунды, словно пытаясь осмыслить предложение, а затем хлопнул ладонью по столу с таким энтузиазмом, что чашки на блюдцах вздрогнули, издавтонкий перезвон :

– Блестящая идея! – воскликнул он, и его глаза загорелись от восторга. – Представь: ты, я и загадочная русская красавица. Лондон будет гудеть! Все только и будут говорить, что о таинственной гостье из России и о том, как ты осмелился нарушить свои обычные правила затворничества. Это будет сенсация!

– Как думаешь, она согласится прийти? – спросил он, вертя в пальцах серебряную ложечку, будто пытаясь найти в этом простом движении ответ на мучивший его вопрос.

– Если дядя прав, то она не из тех, кто боится нового, – уверенно ответил Ричард. – Но тебе придётся убедить её. Не словами, не пышными фразами, а взглядом, жестом. Ты ведь умеешь быть… искренним, когда хочешь.

– Это ты про мои попытки не выглядеть как статуя в фамильном особняке? – с лёгкой иронией спросил Энтони, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство.

– Именно! – Ричард рассмеялся. – А теперь представь, что ты говоришь ей: «Приходите на бал. Там будет скучно, но я обещаю, что мы найдём уголок, где можно говорить без церемоний».

Энтони представил. И неожиданно почувствовал, как в груди разгорается странное тепло – не страх, не тревога, а предвкушение.

– Я очень хочу её пригласить, – произнёс он решительно, и в его голосе прозвучала непривычная твёрдость. – Но я не знаю, как подступиться. Возможно, ты сможешь передать ей приглашение?

Ричард вскинул брови, затем рассмеялся:

– Ты просишь меня выступить в роли свата? – Он подмигнул, явно наслаждаясь ситуацией. – Хорошо, я согласен. Но обещай, что потом расскажешь мне все подробности. Хочу знать, как пройдёт ваша первая встреча, какие слова ты найдёшь, как она отреагирует.

– Договорились.

## Глава вторая. "Утро перед банкетом"

Спальня Энтони в родовом особняке Джекиллов погружена в предрассветную полутьму. Бледно‑розовый свет едва пробивается сквозь тяжёлые бархатные шторы, рисуя на паркетном полу причудливые геометрические узоры. В комнате безупречный порядок, дубовый письменный стол с аккуратно сложенными листами бумаги, книжные полки, выстроенные по неуловимой, но строгой системе, портрет родителей и его самого в рамах из тёмного дерева. Над камином, словно молчаливые стражи, висели портреты: Генри и Валнессы Джекилл, а рядом юный Энтони в парадном сюртуке. Лица родителей казались застывшими, лишёнными малейших эмоций, будто запечатлёнными в момент, когда время остановилось по их воле. Энтони на портрете выглядел моложе, наивнее – таким, каким он, возможно, был когда‑то, но давно перестал быть. Его взгляд, устремлённый вперёд, таил в себе не юношескую мечтательность, а скорее настороженность, словно он уже предчувствовал груз, который ему предстоит нести. Воздух напоён запахом воска от вчерашних свечей и старых книг, переплетённых в кожу с золотым тиснением. Энтони спит беспокойно. Он то и дело переворачивается, хмурит брови, сжимает кулаки, будто во сне ведёт спор с невидимым собеседником. Его дыхание неровное, а на лбу проступает лёгкая испарина. Дверь вдруг бесшумно отворяется. На пороге возникают Генри Джекилл и Валнесса Джекилл. Они не зовут слуг, сегодня им важно самим поговорить с сыном. Их силуэты в утреннем полумраке выглядят почти монументально: Генри— высокий, прямой, в безупречном утреннем костюме; Валнесса— стройная, с холодной грацией, в платье приглушённого серого оттенка, подчёркивающем её статус. Генри Джекилл, не повышая голоса, но с той особой интонацией, от которой у Энтони всегда пробегает холодок по спине, произносит:

– Энтони. Пора вставать.

Энтони вздрагивает, открывает глаза. Сначала он не понимает, где находится, взгляд скользит по знакомым очертаниям мебели, по теням на стенах. Потом видит отца – и сон как рукой снимает. Он резко садится в постели, пытаясь собраться с мыслями:

– Отец, матушка? – произносит он с лёгким замешательством, проводя рукой по взъерошенным волосам. – Почему не Томас?.. Почему вы сами?..

Валнесса Джекилл перебивает, делая шаг вперёд. Её голос звучит ровно, но в нём чувствуется стальная нотка:

– Потому что сегодня не обычный день. Сегодня банкет. И ты должен помнить: ты не просто юноша, мечтающий о стихах. Ты наследник дома Джекиллов. Это не титул. Это— обязанность.

Она делает паузу, позволяя словам осесть в сознании сына, затем продолжает:

– Ты ведь помнишь, что произошло на прошлом приёме? Когда ты позволил себе… излишнюю вольность в разговоре с лордом Бромли?

Энтони опускает взгляд. Воспоминания о том вечере до сих пор жгут его изнутри: неосторожное замечание о «бессмысленности светских условностей», брошенное в кругу людей, чьё мнение определяет судьбу семьи.

Генри Джекилл скрещивает руки на груди. Его взгляд – холодный, оценивающий:

– Ты должен выглядеть… прелестно. Опрятно. Так, чтобы каждый гость, взглянув на тебя, сказал: «Вот юноша, в котором честь и порядок живут нераздельно». Ни пятнышка на манжетах. Ни сбитого ритма в походке. Ни тени рассеянности.

Энтони глотает ком в горле, опускает взгляд в пол. Он чувствует, как внутри нарастает тяжесть – не от упрёков, а от груза ожиданий, которые словно давят на плечи:

– Я понимаю. Я не опозорю семью, – произносит он тихо, но твёрдо. Валнесса Джекилл чуть наклоняет голову, словно проверяет звук его голоса на чистоту:

– «Понимать» это мало. Нужно быть. Сегодня ты не тот, кто бродит по аллеям, записывая строки в потрёпанный блокнот. Ты— лицо рода. И если ты позволишь себе слабость, если дашь повод шептаться…

Она делает паузу. В комнате повисает тяжёлая тишина.

– …то последствия будут необратимы, – завершает Генри, доставая из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. Когда он разворачивает его, слышен сухой хруст, единственный громкий звук в утренней тишине.

– Вот список гостей. Прочти. Запомни. С кем говорить сдержанно, кому улыбнуться, перед кем не опускать взгляда. Ты должен знать их имена, их связи, их слабые места. Это не игра. Это ответственность. И не вздумай забыть: за каждым словом стоит репутация. За каждым жестом— будущее дома.

Энтони берёт лист. Пальцы его чуть дрожат, когда он разворачивает бумагу. Перед ним имена, чуждые и тяжёлые, как камни: лорды, дипломаты, покровители. Он молча пробегает глазами по строчкам, пытаясь запомнить, уложить в голове эту новую реальность, где каждое имя— не просто звук, а узел связей, обязательств, возможных угроз. Родители разворачиваются и выходят, оставляя его одного. Дверь закрывается с тихим щелчком, и Энтони остаётся наедине с утренним светом, списком гостей и тяжестью, которая теперь лежит у него на груди.

Лорд Карлайл, министр иностранных дел – холоден, поддерживает отца в научных кругах, но недолюбливает семью из‑за «неортодоксальных методов». Сдержанность, но без холодности. Не касаться вопросов политики.

Леди Эвелина Мортлок, благотворительница— влиятельна, но сплетничает; избегай прямых высказываний. Лёгкий поклон, нейтральные фразы о погоде или искусстве.

Сэр Альфред Крэнфорд, банкир – жаден, возможно, попробует выведать информацию о финансовых делах семьи. Никаких деталей. Улыбка, но без откровенности.

Графиня Изабелла де Винь, покровительница искусств – обожает поэзию. Если заговорит о стихах, упомяни классиков, но не своих.

Барон Эдвард Хартли, военный советник – ценит прямоту. Чёткие ответы, без уклонений.

Энтони дочитывает список и поднимает глаза на родителей. В его взгляде мелькает вопрос, который он не решается произнести вслух: «А можно ли быть собой среди этих масок?». Генри, словно уловив невысказанное, делает шаг вперёд и произносит с чуть смягчившимся тоном:

– Знаю, это тяжело. Но ты— продолжение нас. Ты— будущее Джекиллов. И сегодня ты должен показать, что достоин этого имени.

Валнесса приблизилась к нему, резко откинула одеяло и окинула его с ног до головы критическим взглядом:

– Твоя пижама выглядит так, будто её изжевала собака, – произнесла она без тени сочувствия. – Томас должен был подготовить костюм. Но я проверю, чтобы ни одна складка не выдала твою небрежность.

Она резко развернулась, щёлкнула пальцами, и в дверях тут же возник бледный дворецкий Томас, будто материализовавшись из тени:

– Приготовь для молодого господина лучший сюртук, – приказала Валнесса ледяным тоном. – И проследи, чтобы манжеты были идеально выглажены. Если я замечу хоть намёк на беспорядок, отвечать будешь ты.

Наконец Валнесса резко повернулась к двери, её юбка шелестнула, как змеиная чешуя:

– У тебя два часа, – бросила она через плечо. – Не разочаруй нас.

Генри последовал за ней, его шаги были тихими, но уверенными, словно он ступал по невидимой линии долга. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив Энтони наедине с утренним светом, списком гостей и тяжестью, которая теперь, казалось, навсегда вросла в его грудь. Энтони медленно поднялся с постели, чувствуя, как утренний свет, пробивающийся сквозь шторы, будто вытягивает из него последние крупицы сна. Его худоба, всегда заметная, в этот момент казалась особенно резкой: костюм, висевший на плечиках рядом, выглядел слишком просторным, словно был сшит для кого‑то более крепкого сложения. Костлявые запястья, выступающие ключицы, впалая грудь— всё выдавало в нём человека, который либо пренебрегает едой, либо его тело поглощено чем‑то более важным, чем простое поддержание сил. Он направился к гардеробу, Энтони взял тёмно‑синий сюртук, который, несмотря на безупречный крой, всё же слегка провисал на его узких плечах. Дворецкий Томас, бесшумно появившийся в комнате, замер, увидев господина. В его взгляде промелькнуло едва уловимое беспокойство. Он давно замечал, что Энтони ест всё меньше, а его лицо становится всё бледнее:

– Вы выглядите… безупречно, сэр, – произнёс он сдержанно, хотя в голосе проскользнула нотка сожаления. – Уверен, никто не заподозрит, что вы… не вполне здоровы.

Энтони ответил коротко:

– Здоровье здесь не главное, Томас. Главное— видимость.

Он отвернулся от зеркала, будто не желая больше встречаться взглядом с этим чужим человеком. Взял перчатки, проверил, нет ли складок на манжетах, затем медленно двинулся к двери.

В полдень разливался по гостиной особняка Джекиллов тёплым, почти золотым светом. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружевные занавеси. Горничные суетились, расставляя хрустальные бокалы, проверяя сервировку, а дворецкий в безупречном фраке тихо раздавал указания, следя, чтобы каждый элемент банкета соответствовал высочайшим стандартам дома Джекиллов. Валнесса Джекилл стояла перед высоким зеркалом в позолоченной раме, сосредоточенно поправляя кружевную перчатку. Её силуэт, строгий и прямой, казался частью этого безупречного порядка: платье из тафты цвета слоновой кости, ниспадающее тяжёлыми складками, подчёркивало аристократическую стройность, а бриллиантовая брошь на груди сверкала, будто капля застывшего света. Энтони, только что спустившийся из своей спальни, замер в тени у лестницы, прислушиваясь к разговору:

– И кстати, не смей заикнуться, что ты поедешь в Америку учиться на священника! – резко бросила Валнесса, не оборачиваясь. Её голос, обычно мелодичный, сейчас звенел, как натянутая струна. – Ещё засмеют нас, подумают, что род Джекиллов вдруг обрёл смирение! Ты хочешь опозорить наш дом? Чтоб шептались за спинами: «Джекиллы— в рясах»? Нет! Ты наследник, а не послушник! И будешь вести себя, как подобает.

Она резко повернулась к сыну, и Энтони невольно отступил. Глаза матери горели негодованием, губы были плотно сжаты, а руки, сложенные на талии, дрожали от сдерживаемой страсти. В этот момент она казалась не просто матерью, она была воплощением рода, его незыблемых устоев, его молчаливого приговора. Генри медленно подошёл, мягко положил ладонь на плечо жены. Его движения были размеренными, словно он пытался уравновесить бурю, бушующую в душе Валнессы:

– Дорогая, – начал он тихо, – возможно, стоит выслушать Энтони. Может, у него есть причины…

– Знаешь ли ты, что скажут в обществе? Что напишут в газетах? «Джекилл в семинарии!» – повторила она, повышая голос. – Это не просто слух— это удар по репутации, по всему, что мы строили годами, Генри!

Генри поднял бровь, его взгляд оставался твёрдым, но в уголках глаз промелькнула усталость. Энтони, до сих пор стоявший в тени, сделал шаг вперёд. Свет упал на его лицо, оттеняя высокие скулы и задумчивую складку у губ. В глазах не было вызова, лишь тихая, непоколебимая решимость:

– Простите, что прерываю… Но я здесь, – сказал он негромко. – И слышу. И знаю, что вы обо мне думаете. Да, я размышлял об Америке, о священстве. Не потому, что хочу вас обидеть или бросить. Я думал о том, что мир— не только бал, не только гербы, приёмы, хрустальный бокал. Есть боль. Есть голод. Есть те, кто не знает, где взять завтрашний хлеб, где найти надежду, где обрести опору. Я хочу быть тем, кто протянет руку. Кто разделит их страдания, а не будет лишь наблюдать со стороны, будто зритель в театре. Если ошибусь, – произнёс он мягко, но твёрдо, – это будет моя ошибка. Моя боль. Моя вина. Моя правда. Я не прошу благословения… Я прошу позволить мне попробовать. Хотя бы шаг.

Генри кивнул, его взгляд остался тёплым, но строгим:

– Шаг можно, – сказал он. – Но помни: ты— Джекилл. И где бы ты ни был, храни и статус свой. Не позволяй обстоятельствам стереть ту честь, что в тебе заложена.

Валнесса долго молчала, её пальцы нервно теребили кружево перчатки. Затем, словно преодолевая внутреннюю бурю, она прошептала:

– Придёшь. Обязательно придёшь. Потому что ты наш.

Энтони увидел за маской строгости ту мать, которая когда-то читала ему сказки перед сном, пока отец занимался делами рода. Он склонил голову в знак согласия. Парадный зал особняка Джекиллов сиял. Люстры, подвешенные на витых бронзовых цепях, рассыпали свет, будто россыпь бриллиантов, – он скользил по белоснежным скатертям, отражался в фарфоровых тарелках, выхватывал из полумрака лица гостей, превращая их в ожившие портреты. Стены, увешанные портретами предков в тяжёлых золочёных рамах, казались свидетелями столетий, а гирлянды из роз, свисающие с карнизов, источали аромат, густой и сладкий, как обещание роскоши. Воздух висел между вином, шёпотом разговоров и сдержанным смехом, который то и дело вспыхивал, как искра, и тут же гас. Валнесса Джекилл, как дирижёр невидимого оркестра, расхаживала вдоль столов, отдавая приказы слугам:

– Ещё бокалы к правому краю стола, – приказала она, не повышая голоса. – И проверь, чтобы розы не начали вянуть. Каждый лепесток как нота в симфонии бала, и каждая нота должна звучать безупречно.

Она остановилась у центрального стола, провела пальцем по краю серебряного подноса, проверяя, нет ли невидимой пыли. Удовлетворённо кивнув, повернулась к старшей горничной:

– Убедитесь, что лёд для шампанского доставлен из погреба. Ни одна бутылка не должна быть теплее шести градусов. Гости заметят разницу, а мы не можем позволить себе оплошность.

Горничная склонила голову:

– Всё под контролем, миссис Джекилл.

Валнесса едва заметно приподняла бровь:

– «Под контролем»– это когда я не задаю вопросов. Подойдите и лично проверьте температуру. Я хочу, чтобы шампанское шипело, как смех юной дебютантки, а не как вздох усталого купца.

В дальнем конце зала Энтони стоял, слегка ссутулившись, с бокалом вина в руке. Его взгляд скользил по толпе: лорды в строгих фраках, леди в платьях, сверкающих, как северное сияние. Он чувствовал себя чужаком, наблюдателем, который случайно попал на чужую сцену. Из толпы вынырнул Ричард, в руках бокал шампанского, в глазах плясали озорные искры. Он приблизился, нарочито понизив голос:

– Ну что, поэт, как ощущения? Вокруг лорды, леди, всё как в сказке. А ты… как олень в свете фар. Не скроешь волнения, но выглядишь… Достойно. Почти как наследник.

Энтони нервно поправил манжету, ткань хрустнула:

– Я чувствую, что каждый взгляд как игла, каждое слово как золото на весах, – признался он, не отрывая взгляда от танцующих пар. – Здесь всё— игра, где правила не я писал, но я должен играть, будто знаю их наизусть.

Ричард рассмеялся, но тут же приглушил смех, бросив взгляд на отца Энтони, который наблюдал за ними с другого конца зала:

– Так и есть! – сказал он. – Но ты держишься. Видишь? Даже отец кивает, значит, всё в порядке. Давай-ка к столу, а то гости начнут шептаться: «Джекилл-младший прячется от света!»

В этот миг среди кружащихся пар и шелеста шёлковых юбок Энтони замер, словно время остановилось. В дальнем конце зала, у колонны, обрамлённой каскадом белых роз, он увидел её. Дарья Лэньон приближалась неспешно, будто скользя по паркету, а не шагая. Её платье цвета неба, глубокого, насыщенного, как будто впитавшего в себя тайну непостижимых высот, струилось вокруг стройной фигуры, подчёркивая плавность движений. Каждый её шаг был продуман, почти ритуальный, но лишённый жеманства: в ней не было ни тени суеты, ни намёка на желание привлечь внимание. Её кожа, светлая, с лёгким румянцем, казалась полупрозрачной, словно фарфоровая, а зелёные глаза глубокие, как лесные чащи после дождя смотрели мягко, но с той проницательностью, которая заставляла чувствовать себя одновременно обнажённым и защищённым. Энтони ощутил, как сердце пропустило удар. Не было ни головокружения, ни внезапной бури эмоций, только тихая, но непреодолимая уверенность: это она. Та, о которой говорил Ричард, та, чей образ преследовал его сны.

– Добрый вечер, – произнесла она мягко, останавливаясь рядом с Ричардом и Энтони. Голос её, низкий, с едва уловимым мелодичным акцентом, прозвучал как шёпот ветра в листве. – Можно к вам присоединиться? Здесь так много людей, а я ещё не всех знаю. Всё такое… совершенное. Как в музее. Боюсь сделать шаг не в такт, сказать не то.

Ричард, заметив замешательство друга, поспешил нарушить неловкую паузу:

– Конечно, мисс Лэньон! – воскликнул он с той непринуждённой любезностью, которой славился в свете. – Мы будем только рады. Позвольте представить вам моего друга— Энтони Джекилла. Уверен, вы найдёте с ним немало общих тем для беседы.

Энтони словно очнулся от наваждения. Он поклонился, стараясь унять внезапную дрожь в пальцах:

– Для меня честь познакомиться с вами, мисс Лэньон. – Его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал, хотя внутри всё переворачивалось. Он поймал её взгляд – тот самый, о котором говорил Ричард: глубокий, как лесная чаща после дождя, но при этом удивительно тёплый. Дарья слегка склонила голову, и в её глазах мелькнула искра искреннего интереса:

– Я много слышала о вас, мистер Джекилл. Ваш отец— выдающийся учёный, а вы… – она на мгновение запнулась, словно подбирая слова, – вы, кажется, не слишком любите балы.

– Вы удивительно проницательны, – признался он, невольно улыбнувшись. – Действительно, я предпочитаю уединение шумным приёмам. Но сегодня… сегодня всё иначе.

– О, вот это уже похоже на начало поэмы! Энтони, ты нашёл свою музу. Ну что, пойдём к столу? А то отец твой уже косится, как будто мы тут заговор устраиваем.

Энтони взглянул на Дарью, затем на Ричарда, и на мгновение ему показалось, что этот вечер, вопреки всем правилам, может стать чем-то большим. Пока они шли к столу, Энтони украдкой наблюдал за Дарьей. И впервые за весь день он подумал, что, возможно, игра по чужим правилам не обязательно означает потерю себя. Возможно, в этом зале, полном золота и хрусталя, всё ещё есть место для поэзии. Стол в парадном зале ломился от яств, словно природа сама решила продемонстрировать роскошь: серебряные подносы с запечёнными перепелами, заливные рулеты, украшенные веточками петрушки, горы фруктов, мерцающие в свете люстр, как драгоценные камни. В центре возвышалась гигантская ваза с розами – их аромат перебивал даже запах специй, разлитых по залу. Дарья, Энтони и Ричард заняли места неподалёку от края стола, там было чуть меньше суеты и больше возможности для приватного разговора. Ричард, едва опустившись на стул, тут же принялся за еду с энтузиазмом, которому мог позавидовать любой гурман. Он подхватывал кусочки паштета, отправлял в рот оливку, небрежно макал хлеб в соус – и при этом умудрялся поддерживать беседу:

– Вы только посмотрите на эти десерты! – воскликнул Ричард, подхватывая с блюда крошечный миндальный тарт. – Клянусь, если бы я был художником, я бы писал картины едой. А потом ел их.

Он с аппетитом откусил кусочек, зажмурился от удовольствия, а крошки бисквита тут же осыпались на белоснежную скатерть. Дарья сдержанно улыбнулась, наблюдая за его прожорливостью с лёгким удивлением. В её взгляде читалась не насмешка, а скорее тёплое любопытство, словно она разглядывала редкое, но очаровательное создание. Энтони, напротив, ел мало, почти не притрагиваясь к изысканным яствам. Его внимание целиком поглощал разговор. Это единственное, что придавало этому вечеру хоть какой‑то смысл.

– Скажите, Дарья, – начал он, аккуратно разрезая перепелёнка, – вы когда-нибудь задумывались о том, что скрывается за фасадом этих балов? За блеском бокалов и улыбками гостей…

Дарья наклонила голову, и прядь её волос скользнула по плечу, будто живая:

– Конечно, – ответила она негромко. – Иногда мне кажется, что здесь, среди роскоши, люди забывают, как выглядит дождь. Или как пахнет земля после грозы.

Энтони замер с вилкой в руке. Её слова, простые, но пронзительные, будто отозвались в его душе:

– Именно это я и пытаюсь сказать, – произнёс он, понизив голос. – Мир за этими стенами… он другой. Там люди страдают, а мы здесь танцуем, как будто ничего не знаем.

Ричард, в этот момент запихивавший в рот ломтик сыра с трюфелем, поперхнулся и закашлялся. Он похлопал себя по груди, сделал глоток вина и, наконец, отдышавшись, просипел:

– Простите, – прохрипел он, едва отдышавшись. – Вы двое говорите, как философы на пикнике. Может, переключимся на что‑то менее… возвышенное? А то я чувствую, как мой аппетит тает под тяжестью мировых проблем.

Дарья приподняла бровь:

– Например?

– Например, на то, что я, возможно, скоро лопну, – усмехнулся Ричард, хватая бокал с вином. – Энтони, ты уверен, что не хочешь попробовать этот паштет? Он тает во рту, как мечты о свободе.

Энтони покачал головой:

– Я предпочитаю мечтать на пустой желудок, – сказал он, глядя на Дарью. – А вы, Дарья? Что вы мечтаете увидеть за пределами этого зала?

Она задумчиво провела пальцем по краю бокала:

– Я мечтаю вернуться, – тихо произнесла она. – В деревню. В Россию. Туда, где воздух пахнет сеном и печным дымом, где утром на траве лежит иней, а вечером над полями стелется туман. Там всё иначе. Там не нужно улыбаться, если не хочется. Там можно встать на рассвете, пойти в лес за грибами, а потом целый день готовить обед. Борщ с пампушками, блины с малиновым вареньем, пироги с капустой…

Ричард всплеснул руками:

– Борщ! Вот это поворот! Я готов отправиться в Россию прямо сейчас, лишь бы отведать блюдо, о котором говорят с таким благоговением. Скажите, Дарья, он правда настолько хорош?

– Это не просто еда. Это вкус детства. Запах дровяной печи, звук кипящего бульона, аромат свежей сметаны… Всё это вместе создаёт нечто большее, чем просто блюдо.

Ричард шумно выдохнул и потянулся к блюду с закусками, схватив сразу три канапе:

– Господи, вы меня убиваете, – простонал он. – Я сейчас лопну не от переедания, а от слюны!

– О, это ещё не всё, – продолжила Дарья, и в её голосе зазвучала ностальгия. – Зимой – блины с икрой, с солёной рыбой, с мёдом. А летом – окрошка на квасе, холодная, с огурцами, зеленью, редиской…

– Хватит! – вскричал Ричард, театрально закрывая уши руками. – Я больше не могу! Кто‑нибудь, принесите мне сразу кастрюлю этой окрошки, или я умру от голода и зависти!

Энтони внимательно слушал, отмечая, как меняется её лицо, когда она говорит о доме. В этих чертах, обычно сдержанных и аристократичных, проступала детская непосредственность, искренняя любовь к простым вещам.

– Значит, вы скучаете по России? – спросил он мягко.

– Иногда, – призналась она. – Но не по дворцам и балам. По лесам, по рекам, по людям, которые говорят прямо, без светских полунамёков. По тому, как пахнет свежевыпеченный хлеб на деревенской площади…

Ричард вздохнул:

– Вот теперь я точно чувствую себя обделённым. Никогда не был в России, но уже хочу туда отправиться, чтобы попробовать всю русскую кухню. Может, организуем экспедицию? Энтони, ты ведь мог бы взять отпуск от семейных обязанностей, а я… я возьму с собой достаточно вина, чтобы пережить культурный шок.

Энтони поглядел на друга, чей бокал уже опустел в третий раз за вечер:

– Отпуск от семейных обязанностей? Боюсь, родители воспримут это как дезертирство. Особенно после сегодняшнего бала.

Дарья рассмеялась, и её смех прозвучал легко, словно звон хрустальных подвесок на люстре:

– Вы говорите так, будто путешествие в Россию— это поход в соседнюю кондитерскую.

Ричард, набивший рот очередной порцией, издал звук, похожий на согласие:

– А почему нет? – Ричард, набивший рот очередной порцией канапе, издал звук, похожий на согласие. – Эксцентричность – это просто свобода, упакованная в странный костюм, – пробормотал он с полным ртом. Пока они разговаривали, слуги бесшумно обновляли тарелки, их движения были отточены до автоматизма, словно танец без музыки. Гости вокруг обменивались репликами, полными намёков и скрытых смыслов, но здесь, за этим уголком стола, время словно замедлилось. Разговор шёл без церемоний, без оглядки на условности, и это было самым драгоценным из всех возможных удовольствий. Ричард, наконец, откинулся на спинку стула, тяжело вздохнув. Он провёл ладонью по лбу, будто стирая следы гастрономического восторга:

– Думаю, я выполнил свой гражданский долг перед кулинарным искусством, – объявил он, утирая губы. – Теперь можно и потанцевать.

В тот миг, когда Ричард Энфилд, утирая губы салфеткой, поднялся со стула, намереваясь направиться к танцплощадке, зал словно замер. Музыка. изящный вальс, льющийся из оркестра в дальнем конце зала, вдруг сделалась громче, будто сама судьба подчёркивала важность момента. Внимание всех присутствующих внезапно переключилось: в центр зала, освещённый хрустальными люстрами, величественно вступили родители Энтони. Миссис Джекилл, высокая и статная, двигалась с безупречной грацией, её черные волосы, уложенные в сложную причёску, сверкали бриллиантами. Каждое её движение было исполнено достоинства, словно она не танцевала, а демонстрировала эталон аристократического поведения. Доктор Джекилл, напротив, держался чуть свободнее, его шаги были широкими, а улыбка искренней, почти мальчишеской. Он слегка наклонял голову к супруге, что‑то ей шептал, и Валнесса изредка позволяла себе едва заметную улыбку в ответ. Ричард, наблюдавший за этой парой, вдруг оживился. В его глазах вспыхнул озорной огонёк:

– Смотрите! – громко воскликнул он, указывая рукой в их сторону. – Вот истинный образец супружеской гармонии! Доктор Джекилл ведёт так уверенно, будто оперирует, а миссис Джекилл следует за ним с точностью научного прибора!

– Ну надо же, – прошептал Энтони, невольно улыбаясь. – Отец танцует. Впервые за столько лет…

– И миссис Джекилл выглядит… почти счастливой, – добавила Дарья, прикрыв рот рукой в перчатке, чтобы скрыть изумление.

Ричард, мгновенно позабыв о своём «гражданском долге перед кулинарным искусством», выпрямился на стуле, глаза его заблестели озорным огнём. Он окинул взглядом зал: гости замерли, наблюдая за необычной парой, шёпоты пробегали по рядам, словно волны по воде. Кто‑то прикрывал рот ладонью, сдерживая смех, кто‑то переглядывался с недоумением, а несколько юных леди, краснея, перешёптывались, бросая взгляды то на танцующих, то на Ричарда:

– О, это исторический момент! – громко провозгласил Ричард, поднимаясь с места. – Минутку внимания, уважаемые гости! Прошу заметить: сам доктор Джекилл демонстрирует нам, что наука— это, конечно, прекрасно, но вальс— настоящее искусство трансформации!

Его голос, усиленный вином и энтузиазмом, разнёсся по залу, заставив нескольких дам вздрогнуть, а джентльменов удивлённо обернуться. Валнесса на мгновение замерла в танце, её веер дрогнул, а взгляд метнулся к столику, где сидели молодые люди. Генри тоже обернулся, на его лице промелькнуло нечто среднее между смущением и весельем, словно он разрывался между родительским укором и искренним восхищением юношеской непосредственностью.

– Ричард! – шикнул Энтони, краснея до корней волос. – Ты не мог бы…

Но Ричард уже не мог остановиться. Он сделал несколько шагов к танцевальной площадке, размахивая бокалом (к счастью, почти пустым), и продолжил, нарочито торжественно, с театральным пафосом, который только усиливал комичность ситуации:

– Мадам, вы танцуете так, что даже законы физики склоняются перед вашей грацией! А вы, доктор, доказали, что гений способен не только расщеплять атомы, но и… э‑э… расщеплять танцпол на элементы удовольствия!

По залу прокатился сдержанный смех, кто‑то оценил шутку, кто‑то ужаснулся его дерзости, а пара пожилых дам в углу даже переглянулись с осуждением, покачивая головами. Ричард, не замечая или не желая замечать их неодобрения, сиял, словно ребёнок, сорвавший самый удачный розыгрыш. Миссис Джекилл выпрямилась ещё строже, её губы сжались в тонкую линию, а глаза сверкнули стальным блеском. Она сделала знак музыкантам, и те, уловив намёк, плавно завершили мелодию, последний аккорд растворился в напряжённой тишине:

– Мистер Энфилд, – произнесла она ледяным тоном, подходя к их столику. Её голос, хоть и негромкий, заставил всех вокруг притихнуть. – Ваша экспансивность, безусловно, впечатляет. Но позвольте напомнить, что балы— это не арена для цирковых номеров.

Ричард мгновенно побледнел, осознав, что зашёл слишком далеко. Он неловко поклонился, чуть не потеряв равновесие, и поспешно поставил бокал на ближайший столик:

– Прошу прощения, миссис Валнесса. Я лишь хотел… выразить восхищение. Ваш танец был поистине вдохновляющим. Видите ли, я… я просто не смог сдержать эмоций. Вы с доктором выглядели так, будто сошли со страниц старинного романа о любви и благородстве.

Доктор Джекилл, подойдя ближе, положил руку на плечо Ричарда и тихо рассмеялся, звук получился тёплым и заразительным, словно напоминание о том, что жизнь не должна быть слишком серьёзной:

– Оставим юноше право на ошибку, дорогая. В конце концов, он прав в одном: танец действительно способен преобразить. Даже нас, старых учёных. – Он подмигнул Ричарду. Миссис Джекилл вздохнула, но в её взгляде мелькнуло что‑то похожее на улыбку, едва заметное, как первый луч солнца после грозы. Она поправила перчатку на руке, словно приводя в порядок свои мысли, и сказала уже мягче:

– Что ж, – произнесла она, – если это была попытка сделать комплимент, то она… оригинальна. Но впредь, мистер Энфилд, прошу вас выбирать выражения. Балы— это традиция, а традиции требуют уважения.

– Клянусь, впредь я буду сдержаннее, – торжественно пообещал Ричард, прижимая руку к груди. – Хотя, должен признаться, удержаться было сложно. Вы с доктором выглядели так, будто сошли со страниц старинного романа. И я… я просто хотел, чтобы все это заметили.

На этот раз миссис Валнесса не смогла сдержать лёгкой улыбки, она тронула уголки её губ, смягчая строгость лица:

– Хорошо, – кивнула она. – Но только потому, что вы, кажется, действительно не хотели никого обидеть. А теперь, если позволите, мы с Генри вернёмся к танцам. Музыка ещё не закончилась.

Она величественно развернулась и, взяв мужа под руку, направилась обратно к площадке. Доктор подмигнул Энтони на ходу, и тот с облегчением выдохнул, чувствуя, как напряжение покидает плечи. Когда родители отошли, Дарья повернулась к Ричарду и, не выдержав, расхохоталась от души, прикрывая рот рукой:

– Ты невозможный человек, Ричард! Как тебе только в голову пришло?

– Сам не знаю, – признался тот, опускаясь на стул и вытирая со лба испарину. – Просто увидел их и… ну, вырвалось. Видимо, вино и восторг сыграли со мной злую шутку.

Энтони покачал головой, но чувствуя, как неловкость момента растворяется в тёплой атмосфере вечера:

– В следующий раз предупреждай, когда решишь устроить представление. А то я чуть не поседел.

– Обещаю, – серьёзно кивнул Ричард, но его глаза уже снова заблестели озорством. – Хотя… кто знает, что придёт мне в голову в следующий раз?

Банкет достиг своего апогея. Зал, утопающий в мягком свете люстр, казался воплощением роскоши: музыка струилась, как шёлк, а шёпот гостей сплетался в невидимую симфонию. Энтони и Дарья кружились в танце, их шаги были неторопливы, будто они боялись нарушить хрупкое равновесие вечера. Ричард, стоя у колонны, наблюдал за ними с лёгкой усмешкой, изредка поправляя манжеты фрака. Вдруг у входа раздался взрыв смеха— в зал вошли Мэри и Лоенора, давние подруги Валнессы. Мэри, облачённая в воздушное платье цвета лаванды, с лентами и кружевами, напоминала ожившую акварель. Её французский акцент звенел, как колокольчик:

– Ah, chérie! Какое великолепие! Валнесса, ты волшебница! Этот зал как сон, где всё из серебра и света. Я готова поклясться: даже воздух здесь настоян на роскоши и безупречном вкусе!

Лоенора, напротив, в тёмно-синем шёлке, прямая, как стрела, сдержанно кивнула. Она наклонилась к Валнессе, понизив голос:

– Мэри, не шуми. Мы и так опоздали. – Затем, почти шёпотом: – Ты не видела… его? Хэсти Лэньон ещё не приехал?

Валнесса мягко, но серьёзно ответила:

– Лоенора, Хэсти всегда приходит вовремя. Ты же знаешь, он не любит суеты. Проходи, не стой в дверях. Гости уже замечают.

Пока Лоенора скользила вглубь зала, Мэри, размахивая веером, кружилась, касаясь лепестков роз в вазах, будто проверяя их совершенство. Её глаза горели восторгом. Тем временем Энтони и Дарья завершили танец. Энтони, слегка покрасневший, проводил Дарью к её месту за столом, а сам задержался, чтобы обменяться парой фраз с Ричардом. И вдруг внезапный возглас Мэри:

– О, кто эта девушка рядом с Энтони? Такая… тихая, но в ней огонь! Смотри, как она держит спину, будто знает что-то важное, что мы все забыли.

Лоенора, окинув Дарью оценивающим взглядом, сдержанно заметила:

– Так это племянница доктора Лэньона… Довольно… своеобразная, надо признать. В глазах не покорность, не светский блеск, а что-то иное. Как будто свой кодекс.

Валнесса, услышав это, слегка нахмурилась, но тут же улыбнулась, приветствуя новых гостей. Тем временем Дарья, почувствовав на себе любопытные взгляды, слегка побледнела, но сохранила невозмутимость. Энтони, заметив её беспокойство, незаметно сжал её руку. Мэри, Лоенора и Валнесса застыли в полукруге, словно три королевы, обсуждающие судьбу королевства. Слова Мэри о свадьбе Валнессы и Генри повисли в воздухе, заставляя хозяйку дома опустить взгляд, румянец на её щеках казался почти неприличным в этом царстве безупречной сдержанности.

– Да… – медленно произнесла Лоенора, мягко касаясь руки Валнессы. – Тот вечер был легендой. Все шептали: «Какая пара!» И вы, Валнесса, действительно были ангелом в белом, а Генри— рыцарем, который нашёл свою звезду. Мэри, заметив, что переступила невидимую грань, слегка понизила голос, но её глаза всё ещё искрились восторгом. Тем временем у окна Энтони, Дарья и Ричард продолжали разговор, будто отрезанные от остального зала невидимой стеной:

– …И что он ответил? – переспросила Дарья, наклоняясь чуть ближе, чтобы не утонуть в гуле музыки.

Энтони хмыкнул, вспоминая недавний спор:

– Он фыркнул: «Поэзия мертва, Энтони. Это как танцевать под дождём – красиво, но бессмысленно». Но я видел… – он понизил голос, – в его глазах мелькнуло что-то. Будто искра, которую он сам боится разжечь.

Ричард, лениво облокотившийся на стол, вздохнул:

– Ты, Энтони, как алхимик: ищешь золото в обыденности. Но порой золото— просто ржавчина, замаскированная под мечту.

Дарья мягко возразила:

– Не ржавчина. Просто металл, которому нужно время, чтобы засиять.

Они рассмеялись – двое, кроме Энтони, который лишь хмыкнул, погружённый в свои мысли. Музыка в зале плыла, как туман над рекой, а свечи бросали мягкий свет на лица гостей. Но Энтони, Дарья и Ричард словно оказались вне времени – здесь, у окна, где бархат штор приглушал шум бала, слова звучали весомее, чем золотые монеты. Энтони, сжимая бокал, произнёс после короткого молчания, и в его голосе звенела решимость:

– Я знаю, друзья, путь мой будет не из лёгких. Скоро я уеду в Америку, хочу учиться на священника, чтобы нести свет людям, чтобы душа моя была без обмана.

Дарья и Ричард переглянулись. В глазах Дарьи мелькнула тень грусти, а Ричард, казалось, на мгновение растерялся – его обычная насмешливая маска чуть дрогнула. Дарья первой нарушила молчание. Её голос звучал тихо, но в нём угадывалась искренняя печаль:

– Америка… Как далеко! И как же будет нелегко без твоих речей, без твоего живого огня родного… Скажи же, Тони, когда ты вернёшься к нам? Мы будем жить все вместе – ты и я, без сомненья! Не томи душу!

Ричард, словно очнувшись, всплеснул руками, изображая преувеличенное возмущение:

– Ах, голубки вы тут влюблённые! На свою свадьбу хоть потом только позвать меня не забудьте, я ж свидетель, без меня нет венчанья! – Он театрально приложил ладонь к сердцу, закатив глаза. – Шучу, конечно… Но в каждой шутке – доля правды, друзья!

Дарья вспыхнула, как маков цвет, и опустила взгляд, её голос дрожал:

– Ричард, ну как ты можешь! Мы просто… просто друзья… и нечего тут домысливать, право.

Энтони, покраснев не меньше Дарьи, неловко отворачивался, теребя манжету:

– Да, Ричард, ты как всегда меткий стрелок на слова. Но между нами… ничего такого, поверь, честна речь.

Ричард рассмеялся, запрокинув голову, будто услышал самую смешную шутку века:

– О, как вы краснеете – это лучше всяких признаний! Глаза говорят громче, чем робкие оправдания. Ну да ладно, не буду смущать, я ведь друг, а не враг, просто шучу, чтоб смех был, а не боль, не обман.

Он сделал вид, будто его внезапно заинтересовала позолоченная ваза с фруктами на соседнем столике, нарочито медленно разглядывая персики. Дарья, всё ещё пряча лицо за веером, едва слышно прошептала:

– Может, он и прав… чуть-чуть… но это так ново, так странно, я не знаю, как назвать то, что чувствую, честно.

Энтони, набравшись смелости, шагнул к ней так осторожно, будто боялся спугнуть бабочку. Его голос звучал непривычно мягко, почти робко:

– И я не знаю… Но когда вы рядом, то мир ярче, теплее, и слова сами рвутся, хотя я молчу.

Ричард, который, казалось, уже погрузился в созерцание персиков, вдруг резко обернулся, притворно вздыхая:

– Ну вот, теперь я чувствую себя лишним в этой сцене нежной. Ладно, оставлю вас, пусть сердце говорит без помехи. Только помните: если свадьба всё же случится когда-то, я первый в списке гостей, и без споров, без счёта!

С этими словами он подмигнул, театрально раскланялся и неспешно направился прочь, мурлыча под нос какую-то фривольную песенку. Его спина, казалось, излучала самодовольство, а каждый шаг был пропитан смесью облегчения и лёгкого злорадства: «Наконец-то эти двое перестанут притворяться!» Как только его шаги стихли, в воздухе повисла хрупкая, напряжённая тишина. Дарья опустила веер, и Энтони заметил, как в её глазах плещется смесь тревоги и решимости.Он медленно приблизился, и их тени слились в одну на полу. Свечи трепетали, отбрасывая на стены танцующие блики. Музыка вдалеке казалась далёким эхом, неспособным нарушить этот момент:

– Дарья… – начал Энтони, и его голос сорвался. Он прокашлялся, пытаясь собраться с духом. – Вы… вы понимаете, что я чувствую?

– Понимаю, – прошептала она. – Но… Америка… Это слишком далеко. Что, если…

Он не дал ей закончить. Шагнув ближе, он накрыл её руку своей, осторожно, почти благоговейно. Дарья вздрогнула, но не отпрянула.

– Обещаю, – произнёс Энтони, и каждое слово звучало клятвой. – Я вернусь. И когда вернусь, ничто не помешает нам… быть вместе.

Она подняла глаза, и в них сверкнули слёзы:

– Но что, если… – начала она, но он мягко приложил палец к её губам, обрывая фразу. Несколько мгновений они стояли так, в молчании, которое говорило больше любых слов. Затем Энтони медленно наклонился, и их губы соприкоснулись. Это был не пылкий, страстный поцелуй, а скорее прикосновение: лёгкое, трепетное, как первый снег. Но в нём таилась сила, способная растопить даже самое ледяное сердце. Дарья ответила, и на мгновение весь мир сжался до этого мгновения: шёпот свечей, далёкий звон бокалов, аромат роз и его руки, бережно обнимающие её плечи. Музыка стихла, свечи догорали, а гости, утомлённые весельем, начали расходиться. Бал, подобно пышному цветку, медленно увядал, слуги бесшумно собирали подносы с недоеденными лакомствами, полировали зеркала, а воздух, ещё недавно насыщенный ароматами духов и роз, теперь казался разрежённым, будто сам зал выдохнул с облегчением. Тем временем Дарья и Ричард собрались в дальнем углу зала, где ещё сохранились отголоски музыки. Энтони, погружённый в мысли об отъезде, машинально теребил манжету. Дарья, стоя рядом, рассеянно касалась кружева на своём платье, а Ричард, прислонившись к колонне, лениво наблюдал за суетой.

– Ну, – протянул Ричард, растягивая слова, – кажется, бал закончился так же эффектно, как и начался. Жаль только, что я не успел попробовать тот десерт в форме лебедя. Возможно, он был бы вкуснее моих надежд.

Дарья слабо улыбнулась, но её взгляд оставался задумчивым. Энтони, наконец, нарушил молчание:

– Я должен отправить письмо завтра же. Америка… Она кажется далёкой, но, возможно, именно там я найду себя.

– Или потеряешь, – хмыкнул Ричард, но в его голосе проскользнула искренняя тревога. – Не забывай, Энтони, что некоторые истины можно найти и здесь, не пересекая океан.

Дарья мягко коснулась руки Энтони:

– Вы обязательно вернётесь, – сказала она, но её голос дрогнул. – И мы будем ждать. Каждый день.

Энтони кивнул, не находя слов. Между ними повисла пауза, тяжёлая, как шёлковые шторы, занавешивающие окна.

## Глава третья. "Тени сомнений и невысказанных слов"

Столовая особняка Джекиллов утопала в мягком свете бронзовых подсвечников. За столом сидели трое: Генри, Валнесса и Энтони. Воздух был пропитан ароматом чая, воском свечей и едва уловимым шлейфом духов Валнессы. Генри, откинувшись на спинку стула, поднял бокал с вином и с тёплой улыбкой обратился к Энтони:

– Энтони, мой мальчик, позволь сказать без лишних слов: ты вчера был – истинный джентльмен, без сомненья. Как держался, как говорил, как взглядом встречал гостей… Всё в тебе, достоинство, такт и свет благородных идей.

Энтони слегка склонил голову, но его лицо оставалось бесстрастным, будто он играл роль, заученную наизусть:

– Благодарю, отец. Но это не заслуга моя, просто старался быть тем, кем быть должна семья.

Валнесса, сидевшая напротив, не произнесла ни слова. Её взгляд, острый, как лезвие, скользнул по Энтони, будто пытаясь прочесть мысли, скрытые за вежливой маской. Про себя она едва слышно прошептала: «О, как ты старался… Но что скрываешь за этой улыбкой? В глазах твоих – буря, а не покой, мой милый». Генри, поглощённый восторгом, не заметил напряжения. Он продолжал, воодушевляясь:

– Ты видел, как леди Мортон тебе кивнула с одобреньем? А лорд Бейкер сказал: «Юный Джекилл— образец воспитанья!» Это не просто слова— это честь семьи, её продолженье, и ты сегодня эту честь держал на высоком уровне.

Валнесса медленно подняла глаза от тарелки, её голос прозвучал холодно, почти отстранённо:

– Да, Энтони был… безупречен. Как и положено. Но безупречность— не всегда синоним счастья, не так ли?

Генри замер, будто налетев на невидимую преграду. Его улыбка дрогнула, но он быстро восстановил самообладание:

– Валнесса, ты, как всегда, склонна к мрачным обобщениям. Вчерашний вечер был безупречен во всех отношениях. Бал удался, гости в восторге, а наш Энтони…

– Я не говорю о вечере, – перебила Валнесса, впервые позволив себе резкость. – Я говорю о нём.

Энтони, чувствуя в голосе матери скрытую тревогу, ответил сдержанно, но твёрдо:

– Счастье – в том, чтобы делать то, что должно, мама. Не искать лёгких путей, не прятаться за маской.

Генри, не уловивший подтекста, добродушно рассмеялся:

– Вот это речь! Ты уже почти философ, мой дорогой! Но помни: даже философу нужен отдых. Но! прежде чем приступить к трапезе, – произнёс он, сложив руки, – давайте вознесём краткую молитву. Благослови, Господи, сей хлеб и сии пития, даруй нам силу и разумение, дабы мы служили Тебе и ближним нашим. Аминь.

Энтони, сидевший справа от отца, склонил голову, машинально повторяя слова. Валнесса, напротив, застыла с вилкой в руке, её улыбка, всегда безупречная, сегодня казалась выточенной из мрамора, холодной, безжизненной. Она, казалось, тоже смирилась с процедурой. Но вдруг её лицо исказилось, будто невидимая рука сжала горло. Несса резко побледнела, её рука метнулась ко рту. Прежде чем кто-либо успел отреагировать, её вырвало прямо на пол, на безупречно чистую плитку, рядом с ножкой стола. Звук получился хриплым, неловким, а запах мгновенно пропитал воздух, нарушив хрупкое равновесие столовой. На мгновение в столовой повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Валнессы и тихим шипением чайника на буфете. Генри отпрянул, уронив руки, будто молитва внезапно лишилась всякого смысла. Его лицо, обычно невозмутимое, исказилось смесью ужаса и растерянности:

– Валнесса! – выдохнул он, делая шаг вперёд, но не решаясь прикоснуться. Генри застыл с молитвенником в руке, его лицо исказилось от смеси ужаса, неловкости и гнева. Энтони, подскочив, едва успел подхватить мать, которая, казалось, вот-вот упадёт:

– Матушка! – выдохнул он, поддерживая её за плечи. – Что с вами?

Валнесса, бледная как полотно, прижалась к его груди, её тело сотрясали слабые рыдания:

– Простите, – прошептала она едва слышно, голос дрожал. – Я… не знаю, что на меня нашло.

Слуги, до этого бесшумно стоявшие у стен, разом встрепенулись. Молодая горничная с испуганным писком бросилась за тряпками, а дворецкий, кашлянув, попытался разрядить обстановку:

– Возможно, миледи просто переутомилась… Бал, знаете ли, был весьма напряжённым.

Но Генри, всё ещё не пришедший в себя, резко оборвал его:

– Не вмешивайтесь! Уберите это немедленно!

В этот момент в дверях появилась старшая горничная— миссис Грейвс, женщина с суровым лицом и железной выправкой. Она окинула взглядом сцену, коротко кивнула и распорядилась:

– Марта, возьми тряпки и ведро. Томас, принеси освежитель воздуха. И чтобы ни одна живая душа за пределами дома не узнала об этом происшествии!

Генри, наконец, взял себя в руки. Его лицо разгладилось, будто маска вновь приросла к коже:

– Не стоит поднимать шум, – сказал он, хотя в голосе проскальзывала нотка беспокойства. – Вероятно, это последствия вчерашнего вечера. Валнесса, пожалуйста, отдохни в своей комнате. Я распоряжусь.

Валнесса кивнула, благодарная за возможность уйти. Она позволила Энтони проводить себя до лестницы, бросив через плечо едва заметный взгляд, полный невысказанных просьб. Как только дверь спальни захлопнулась, Генри обернулся к сыну. Его тон стал жёстче:

– Энтони, ты, кажется, забываешь, кто здесь глава семьи. Подобные инциденты не должны выходить за пределы этих стен.

Энтони сжал кулаки, но сдержался:

– Отец, матушка явно не в порядке. Может, стоит…

– Никаких «может»! – оборвал Генри. – Валнесса просто переутомилась. Это не повод для паники. И без того достаточно слухов о наших… странностях. Не усугубляй положение.

– Странностей?! – Энтони не смог сдержать возмущения. Голос его дрогнул, но он упрямо продолжил: – Вы называете это странностями? Она едва держится на ногах, а вы… вы боитесь только сплетен!

– Довольно! Ты забываешь своё место. Я— глава семьи, и я решаю, что лучше для всех нас.

И вот тогда Энтони понял, что пора бы ему понять, о каких таких странностях они говорят. А наверху, в спальне, Валнесса, закрыв глаза, прижимала ко лбу влажный платок. Её мысли метались, как птицы в клетке: «Они никогда не поймут. Никогда не простят. Но я не могу… не могу больше скрывать это».

## Глава четвертая. "Тень в ночи"

Ночь окутала особняк Джекиллов плотным, вязким мраком. В комнате Энтони царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь редким шелестом листвы за окном и далёким звоном церковных колоколов. Энтони спал беспокойно. Одеяло сбилось к ногам, рука безвольно свисала с кровати, а дыхание было рваным, будто он бежал сквозь густой туман. В воздухе висел тяжёлый, почти осязаемый холод, такой, что, казалось, сама ночь затаила дыхание, ожидая момента для удара. Внезапно Энтони замер. Лёгкий шорох, тень, мелькнувшая в углу, и его сердце пропустило удар. Дыхание прервалось, а тело, будто скованное невидимыми цепями, отказывалось подчиняться. Медленно, словно против воли, он приоткрыл глаза.В углу у двери сгустилась тьма плотная, осязаемая, как сгусток чернил. Фигура не двигалась, но Энтони чувствовал, как она приближается не шагами, а растекаясь по полу, как чернила по промокашке. Его губы пересохли, а язык прилип к нёбу: он хотел крикнуть, но голос застрял в горле, будто проглоченный тьмой.

«Мама?..» —мысленно прошептал он, не узнавая собственный хриплый шёпот. Фигура сделала шаг вперёд. Лунный свет упал на её лицо, и Энтони едва не потерял сознание от ужаса. Перед ним стояла Валнесса, но не та утончённая леди, которую он знал. Её кожа отливала ярко-красным, будто обожжённой кислотой. Глаза были абсолютно чёрными, без белков, с жёлтыми, звериными зрачками, которые, казалось, пульсировали в такт его собственному сердцебиению. Волосы, тёмные, как смоль, липли к лицу, извиваясь, как мокрые змеи. Рот был широко раскрыт, зубы чуть темнее обычного, острые, как лезвия, а вокруг губ проступали тёмные полосы, напоминавшие запёкшуюся кровь. В руке матери тускло блестел топор. Металл казался смазанным чем-то липким, возможно, маслом, но Энтони знал, что это не так. Фигура подняла оружие, и лунный свет отразился на лезвии, как последний луч надежды, гаснущий во тьме. Она шагнула ближе. Пол не скрипел, но каждый её шаг, казалось, разрывал тишину, делая её гуще, плотнее, чем прежде. Энтони попытался отползти, но ноги будто прикованы к кровати. Он мог лишь беспомощно наблюдать, как тень Валнессы накрывает его.

– НЕТ!– вырвался наконец хриплый, надломленный крик, разорвавший ночную тишину. Он резко сел, хватая воздух ртом, будто вынырнул из глубокого омута. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудь. Пот стекал по вискам, пропитывая простыни, а пальцы судорожно сжимались, словно пытаясь удержать что-то ускользающее. Комната была пуста. Ни тени, ни шороха, только рассветный свет робко пробивался сквозь занавески, рисуя на полу бледные квадраты. Энтони с трудом сглотнул, дрожащими руками ощупывая одеяло, будто проверяя, не осталось ли на нём следов ночного кошмара:

– Это… сон… всего лишь сон… – прошептал он, но слова звучали неубедительно даже для него самого. Он бросил взгляд на дверь, за которой, как он знал, находилась комната матери. Что-то внутри подсказывало: это не просто сон.

Энтони спускался по лестнице, словно пробираясь сквозь вязкую патоку. Движения были скованными, спина напряжена – ночной кошмар всё ещё висел за плечами, как тень. Холл, обычно наполненный приглушённым гулом голосов, теперь сотрясался от голоса Валнессы. Её слова резали воздух, резкие, как удар хлыста:

– Как вы смеете, как вы только смеете оставлять пыль на зеркалах, будто в какой‑то лачуге?! – её слова резали воздух, острые и беспощадные, словно удары хлыста. – Каждая поверхность должна сиять, как слеза! А вы… вы словно слепые, не видящие ничего!

Горничные стояли перед ней, склонив головы. Одна нервно теребила край передника, пальцы её дрожали, будто пытались найти опору в этой ткани. Другая едва сдерживала слёзы, её плечи вздрагивали при каждом новом окрике, словно каждое слово Валнессы вонзалось в кожу невидимыми ножами. У камина застыл Генри. Его лицо, обычно невозмутимое и спокойное, сейчас напоминало маску сдержанного терпения. Он не вмешивался, лишь наблюдал, сжав кулаки в карманах сюртука. Заметив Энтони, Генри чуть приподнял бровь, едва уловимым жестом указывая отойти к окну, за тяжёлую портьеру. «Не привлекай внимания» безмолвно прочитал Энтони в его взгляде. Он сделал шаг назад, стараясь двигаться бесшумно, но Валнесса, почувствовав его присутствие резко обернулась. Её взгляд острый, как лезвие впился в сына, будто пронзая насквозь. На мгновение Энтони почувствовал, как внутри всё сжалось, будто она могла прочесть его мысли, увидеть тот ночной кошмар, что всё ещё терзал его сознание.

– Ах, Энтони, – её голос прозвучал неожиданно мягко, но в этой мягкости таилась угроза. – Уже встал? И что, скажи, ты думаешь об этом беспорядке? О нерадивости, что царит в нашем доме?

Энтони сглотнул, стараясь сохранить хладнокровие. Он знал: любое неосторожное слово может разжечь её гнев ещё сильнее:

– Мама, я… не заметил ничего необычного, – начал он, тщательно подбирая слова. – Возможно, горничные просто не успели завершить уборку. Утро ведь только началось…

– «Не успели»? – перебила Валнесса, приближаясь. Её шаги звучали, как удары метронома, отсчитывающего последние секунды его спокойствия. – О, как мягко ты говоришь, Энтони. Как будто правда это лишь вопрос тона. Но порядок— не роскошь, не прихоть, не каприз. Это основа, каркас всего! Без него будет хаос, разрушение, падение!

Она резко повернулась к горничным, и те вздрогнули, будто ожидая удара:

– Ещё один промах и вы покинете этот дом. Без рекомендаций, без прощальных слов, без жалости.

Горничные закивали, торопливо пятясь к выходу. В холле повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. Генри медленно приблизился к Валнессе, осторожно кладя руку на её плечо. Она не отстранилась, но тело её оставалось напряжённым, как натянутая струна:

– Валнесса, достаточно, – произнёс он тихо, но твёрдо. – Они поняли. И Энтони… он не должен быть свидетелем этого.

Валнесса резко развернулась к мужу, глаза её вспыхнули:

– Свидетелем чего? Правды? Порядка? Или ты считаешь, что я слишком строга? Что я – чудовище, что пугает всех вокруг?

Энтони, сделав шаг вперёд, заставил себя говорить ровно:

– Мама, никто так не думает. Но… почему сегодня ты так сердита? Что случилось?

На мгновение в глазах Валнессы промелькнула трещина – уязвимость, столь редкая, что Энтони почти усомнился в увиденном. Но маска вернулась мгновенно: холодная, непроницаемая.

– Ничего, – отрезала она, отворачиваясь. – Ничего, что тебя касается. Иди. У тебя свои дела, у меня – свои.

Она стремительно вышла, шурша шёлком платья, оставив Энтони и Генри наедине. Генри вздохнул, проводя ладонью по лбу:

– Не принимай это близко к сердцу, – сказал он, обращаясь скорее к самому себе. – Мать… она просто утомлена.

Но Энтони лишь молча кивнул, чувствуя, как внутри разрастается тревожный узел. Утомлена? – эхом отозвалось в мыслях. – Или что-то куда более тёмное пробуждается в ней? Он бросил взгляд вслед матери, исчезающей за поворотом, и перед глазами вновь всплыло видение из сна: обожжённая кожа, звериные глаза, топор в руке. А сам Генри ушел к Валнессе в свой кабинет. Кабинет Генри, утопавший в полумраке, казался островом спокойствия посреди бушующего океана семейных тревог. Тяжёлые шторы едва пропускали серый свет рассвета, а полки с книгами, будто стражи, выстроились вдоль стен, храня в корешках пыль веков. В центре комнаты, у массивного стола из тёмного дуба, застыла Валнесса. Она стояла спиной к мужу, устремив взгляд на корешки томов, словно в них искала ответы на вопросы, которые не решалась задать. Плечи её были напряжены, как тетива лука, готового выпустить стрелу, казалось, она ждала удара. Генри вошёл почти бесшумно, но Валнесса, чуждая малейших вибраций, не обернулась. Он медленно приблизился, ступая по мягкому ковру, который глушил шаги, но не мог заглушить тяжесть его слов.

– Ты прячешься за строгостью, как за щитом, – начал Генри тихо, но каждое слово падало, будто камень в бездонный колодец. – Но щит этот из боли, из старых обид. Скажи мне, Валнесса… Когда мы в последний раз просто сидели вдвоём, не боясь?

Валнесса не оборачивалась. Её голос, ледяной, как осколки зимнего озера, разрезал тишину:

– Когда это было – не имеет значения. Прошлое – не дом, а руины, где бродят привидения. Я не хочу туда. Не позволю им войти в наш мир, где порядок— единственный щит от беды.

Генри сделал ещё шаг, его голос слегка окреп, но в нём всё ещё слышалась нотка мольбы:

– Вспомни, – продолжал Генри, делая шаг ближе, – как ты была до нашей свадьбы. Помнишь тот бал? Ты смеялась над моими неуклюжими шутками, а ветер играл с твоими локонами, как с шёлковой нитью. Тогда ты была… живой. Искренней. Не боялась показать слёзы, радость, гнев. А во время медового месяца? – голос Генри смягчился, но в нём прорезалась сталь. – Мы бродили по полям, собирали лютики, и ты сочиняла стихи о ветрах, которые «танцуют, не зная о тяжести земли». Где та женщина, Валнесса? Куда ты её спрятала?

Валнесса резко обернулась. Её глаза пылали, как угли в остывающей золе: