Константин Савватеев
Ранние произведения

ГУСЬ И РОЗА

I. Гусь

Гусь жил, подобно многим другим гусям, во дворе среди других животных и, подобно другим животным ел, пил, ходил на прогулку и спал. Это был самый обыкновенный гусь, каких полно на свете. У него были типичные для всех гусей белые перья и оранжевые лапки-ласты с оранжевым клювом, из которого то и дело доносился характерный гогот. Каждое утро Гусь, поднимаясь со своего ложа направлялся к кормушке, где первым делом утолял жажду, и затем ждал раздачи зерна. Друзей Гусь, собственно говоря, не имел – его вполне устраивало одиночество, но даже если он с кем-то и водился – длилось это, однако недолго.Так, однажды Гусь проводил много времени с одной свиньей, а точнее со свином, который часто угощал Гуся остатками своего богатого ужина, ведь Гусь был вечно голоден, а потому никогда не отказывался от любого предложения поесть. И хотя, как говорят в известной пословице: «гусь свинье – не товарищ» – были они, однако еще какими товарищами. Свин обладал довольно сангвиническим темпераментом, и любил как следует повеселиться, не упуская при этом возможности рассказать очередную шутку, которая не могла не вызвать смех у всех тех, кому довелось ее услышать. Гусь гоготал во весь голос, в то время как Свин катался в луже грязи, радостно похрюкивая от того, что его шутка очередной раз сумела всех рассмешить.Но как мы уже сказали, Гусь долго не задерживался у кого-либо в товарищах и постепенно начал отдаляться от Свина и его компании, пока снова не остался один. Прогуливаясь по саду, усеянному цветами, Гусь наслаждался благоуханием, а также красотой местных цветов. Дойдя до розовых кустов, Гусь направился к расположенным неподалеку розовым грядкам. И прогуливаясь вдоль грядок, Гусь встретил взглядом ее…

II. Роза

Роза росла в саду, среди сотни других, подобных ей роз. Это была самая обыкновенная алая роза, внешне не отличавшаяся ничем от остальных роз, но Гусь почему-то приметил именно ее. Сначала он смотрел на Розу, державшись от нее на некотором расстоянии. Затем начал подходить все ближе и ближе. Роза, казалось, была польщена тем, что из всех роз, обратили внимание именно на нее, хотя она никоим образом к себе этого внимания не привлекала. Тем не менее Гусь, несмотря на свою робость по отношению к особям противоположного пола, приближался к Розе все ближе и ближе, а та, словно чувствуя симпатию к себе со стороны гостя – распускалась. Гусь аккуратно вдохнул благоухание, которое исходило от Розы и, словно опьяненный этим благоуханием – гаркнул. С того момента Гусь проводил с Розой практически все свое время, расставаясь с ней лишь на время ночного, а иногда и дневного сна. Целыми днями они были друг с другом, наслаждаясь совместным пребыванием. Гусь рассказывал разные истории, а Роза слушала, но когда заканчивалась очередная история, Роза просила Гуся рассказать еще что-нибудь и Гусь, охотно повинуясь, продолжал рассказывать. Когда Гусь сблизился с Розой настолько, что не мог представить свое существование без нее, Роза, и хотя было в некоторой степени тяжело, однако же сказала Гусю, быть осторожным, так как на стебле имеются шипы, способные ранить любого, кто будет иметь неосторожность с ними соприкоснуться. Но Гусь, казалось не слышал, или вернее не слушал предостережения Розы, прижимаясь головой к ее цветку. С тех пор как Роза сделала Гусю такое признание, она периодически, хотя и не часто повторяла Гусю, что уже не одно животное, которое имело дело с ней, поранилось. Но Гусь пропускал все ее предостережения мимо своих гусиных ушей, и хотел сблизиться с Розой настолько, насколько это было возможно. Стояла жаркая летняя погода.

III. Осень

Наступила осень, и летняя жара начала постепенно идти на спад. Гусь по-прежнему каждый день и каждый вечер проводил рядом со своей возлюбленной – Розой. Он по-прежнему нежно прижимался головой к ее цветку и даже делал попытки прижаться к ее стеблю, где, как она неоднократно предупреждала – находятся шипы, которые могут быть весьма опасными для него. Но вот Гусь, не обращая внимания на некоторый дискомфорт, доставляемый маленькими, однако не такими острыми, как казалось с первого взгляда шипами – постепенно прижимался к Розе все ближе и ближе.В один из лунных вечеров, во время очередных ласк Гуся и Розы, когда Гусь с удовольствием и восхищением глядел на Розу, а та в свою очередь глядела на него – Гусь почувствовал резкую пронзительную боль в боку. Как оказалось – шипы, находящиеся на всем протяжении стебля Розы вонзились с невероятной силой в тело Гуся. Гусь даже не шелохнулся, но продолжал смотреть на Розу. Было даже видно, как слеза скатилась по его лицу, но он однако не отрывал от нее своего взгляда. Медленными осторожными движениями Гусь попытался отстраниться от Розы, извлекая тем самым ее шипы из своего раненого тела. Кровь струилась из зияющей раны. Ничего не сказав, Гусь направился к своему ложу, в надежде, что скоро рана заживет и боль утихнет. Роза осталась одна, а с ее шипов капала кровь, некогда боготворившего ее гуся.Не дойдя до своего ложа, Гусь устроился за сараем и от бессилия лег на холодную землю. Той же ночью он скончался. Нашли его утром растерзанным, по-видимому, лисицей. Сырая холодная осенняя земля стала Гусю последним прибежищем в этом мире. Что же касается Розы – она была пересажена в горшок и поставлена на подоконник. Роза вовсе не желала такой жизни, ведь теперь ей попросту незачем было выпускать шипы, которые она бы с радостью применила против себя самой, что было в принципе невозможно. Так заканчивается история о Гусе и Розе.

Июнь 2024

СТАРЫЙ СОЦИАЛИСТ

Между бывшей фабрикой бытовых отходов, а ныне институтом современных технологий, и некогда элитным жилым домом «Товарищ», находившемся ныне в аварийном состоянии и практически полностью расселенным, расположился в одной из дореволюционных построек уютный трактир «Наливай», вывеска которого провокационно гласила: «Нам не нужен повод!» В этом-то трактире, за столиком у входа, глядя через окно на проезжающие по дороге автомобили, из-под колес которых летела во все стороны грязь; в длинном плаще с коротко стриженной поседевшей от времени бородой сидел уже давно немолодой человек, которому шел шестой десяток. На столе лежала его старая потрепанная шляпа, а рядом стоял уже пустой графинчик из-под водки. Старик пребывал в раздумьях о том, где бы раздобыть еще денег, ведь водка-то уже закончилась, а желание пить еще – только возрастает, а время всего каких-то десять часов вечера. Он машинально сунул руку в карман, и немного пошарив, убедился, что денег действительно больше нет, и глубоко вздохнул. Решившись таки подойти к трактирщику, предчувствуя провал сего плана, он попросил очередной раз налить ему «в долг», на что очередной раз получил категорический отказ, ибо он не рассчитался еще с несколькими предыдущими долгами. Еще раз глубоко вздохнув, старик смирился с тем, что сегодня больше никакой водки не будет и уже решил пойти домой.Только он вышел из трактира, как навстречу ему стремительным шагом направлялся молодой человек, в коротком белом пальто, собранными сзади волосами и в черных перчатках. Он взял старика под руку и повел обратно в трактир. Старик сначала ничего не понял, с какой это стати некто вот так вот хватает его под руку на улице и тащит в трактир, но минуту поразмыслив, пришел к выводу, что этот некто определенно при деньгах, и скорее всего намеревается его угостить, а в таком случае – грех не повиноваться. Усевшись за тот же самый стол, который пару минут назад был покинут стариком, молодой человек тут же заказал водку. «Откуда он знает где я сидел и что я пил?» – Еле слышно произнес старик, хотя и не рассчитывал на ответ.

– Итак, – начал молодой человек, – водка значит?

– Вы меня собираетесь допрашивать? – Изумленно спросил старик, – Вы же сами заказали.

– Да, но меня интересует почему именно она и так много.

– Позвольте, я не обязан перед Вами отчитываться что и сколько я пью! – Возмутился старик, – я взрослый человек, свободный гражданин в конце концов, я вправе делать все, что захочу!

– Меня интересует, отчего такое количество? – Спокойным тоном повторил свой вопрос молодой человек, глядя прямо в глаза старику.

– Если я захочу, то выпью еще больше, – гордо ответил старик.

– Не выпьешь, так как не на что, – старик почувствовал в этих словах некую издевку и уже было собирался затеять скандал, хотя все еще рассчитывал что водка ему полагается за счет оскорбителя, – мне нужны причины, понимаешь? – Как всегда спокойно произнес молодой человек.

– А как тут не пить, когда у меня все забрали? – Громко сказал старик.

– Кто «забрали»?

– Как кто? Государство!

– Какое такое государство?

– Как это какое? В которым мы с Вами живем. Которое украло у меня все, что было.

– А много ли у тебя было? Лично у тебя.

– А как же! Ты просто не знаешь как мы жили.

– Ну так поведай. Только без приукрашений.

– Ну так я и поведаю. Море два раза в год по путевке, мороженное по пятнадцать копеек в каждой палатке.

– Ну на море нужно заработать, как и на все в этой жизни, – невозмутимым тоном сказал молодой человек.

– Заработать! Вы сейчас только и знаете слово «заработать». Вот в мое время тебе все давали и ты жил особо не напрягаясь.

– Но при этом был жестко ограничен как и в правах, так и в действиях. А за неподчинение режиму – смерть.

– Чушь! – Крикнул старик, – каждый мог делать все, что ему вздумается, и государство обеспечивало тебя по полной программе. Да, были предатели, и их отправляли на смерть. Но были и честные люди как я, как все те, кого я знал. Все были равны. А если кто-то старался, в подражание буржуям иметь что-то сверх того, что ему положено – конечно у такого отбирали.

– Свободен в действиях, но при этом не имеешь права иметь чего-то сверх положенного… А кто устанавливает этот предел «положенного»?

– Вы совершенно не понимаете что говорите, молодой человек, – и старик отхлебнул водки, – у нас было все. Все, чего только может пожелать человек. Да, были предатели, которые смотрели на этот запад. Они отделывали свои квартиры на их манер, приобретали дорогие вещи, кто-то вообще отстраивал большой дом, в каком могло спокойно разместиться три семьи. И ты как порядочный гражданин обязан был написать на такого буржуя донос. И приходили, и отбирали у него все его «честно заработанное».

– И отдавали доносчику.

– Да что там, как Вы выразились «доносчику» перепадало. Одни тряпки. Так моя матушка их на тряпки и пустила.

– Интересный получился каламбур, – подметил молодой человек.

– Я работал слесарем-механиком на часовом заводе. Мы продавали часы по всей республике.

– То есть завод продавал? – Уточнил молодой человек.

– Нет, именно мы, те кто честно стоял у конвейера, пахал в три смены, и получал это гроши, мы собирали например партию и продавали из-под полы.

– То есть воровали у завода, как честные граждане.

– Если бы этот завод платил нам по достоинству – никто бы ничего, как Вы выразились не «воровал». Мы лишь брали свою честно заслуженную долю.

По мере принятия все большего количества водки организмом старика, он все больше и больше уходил в свои собственные заблуждения, обеляя социалистический режим, при котором он прожил половину своей жизни, приводя при этом совершенно противоречащие друг другу, а порой и весьма абсурдные аргументы.

– Вы никогда не задумывались над тем, что в революции смысла было не больше, чем в этом графине? – И молодой человек указал пальцем на стоявший между ними по центру стола графин водкой.

– Молодой человек, революция изменила нашу и, попрошу заметить, Вашу жизнь в лучшую сторону, в отличие от того, какой она была при короле. Помню, в школе на уроках полит. истории нам рассказывали про рабство, царившее в то время, про умирающих на улице от голода и холода людей, в то время, как король пировал в своем дворце со своими приближенными, а всё, что не смогли съесть – отдавали собакам. Червонец чеканили из чистого золота, а армия покорила половину континента. А у нас?! Образование бесплатное, попрошу заметить самое лучшее в мире. Работа гарантирована, зарплата такая, что и прачка могла жить на широкую ногу, путёвки в санаторий ежегодно для всей семьи, мороженное в каждой палатке, бесплатный проезд на метро для инвалидов, ветеранов и страдающих клаустрофобией, самолёт три шиллинга в одну сторону и много чего ещё. А главное, что все были равны. Никто не был ни беднее ни богаче. Да и не нужно было это никому, если кухарка могла позволить себе на выходных свозить всю семью на «Выставку Нашего Хозяйства». Да были брюки заграничные, стоили они немало. В очереди на автомобиль, бывало стоишь по 5–6 лет, но и этот срок можно было сократить, написав донос… А нечего ему доллары держать, у нас в стране всё равно их ни на что обменять нельзя было, только если подпольно. А подпольно – значит нелегально. Срок за это давали лет от десяти до пятнадцати, да еще и с полной конфискацией имущества в пользу государства, доносчику еще и перепадало что-то, так тряпье. Тьфу! Зато автомобиль можно было получить уже через четыре года гарантировано, – старик продолжал свой рассказ, периодически стуча по столу кулаком и выпивая одну рюмку за другой. Молодой человек, казалось не слушал его, ведь ему была известна старая песня старых социалистов, – пять шиллингов стоили хорошие заграничные ботинки, а за пятнадцать я мог себе купить куртку из натуральной кожи, а за двадцать пять у меня был дорогой серебряный смокинг! И это всё мог себе позволить контролер качества третьей категории! – Воскликнул старик, залпом выпив очередную рюмку.

– Скажите, Вы всегда были контролером качества? – Спросил молодой человек.

– Нет, конечно, упаси боже! – Ответил удивленно старик, – кто ж будет работать за такие гроши? А мне детей кормить надо, мать больная. Сорок девять шиллингов в месяц – разве это деньги? Тут уж не разгуляешься.

– Вы, извиняюсь, по образованию кто?

– Как кто? После школы я пошёл в армию, вернувшись устроился на фабрику по переработке металлических изделий имени товарища Г. Контролером качества меня устроили по знакомству, но оклад обещали небольшой, так как специального технического образования не имел. Отправили меня, значит учиться в техникум. Я посмотрел, все какие-то серьёзные, напыщенные, в очках ходят, да и бросил это дело. Так меня чуть не выставили с фабрики. Отправили уже в другое учебное заведение. Техникум молокопродукции. Сказали, мол профессия эта нужная, инженером-технологом тебя сделаем. Отучился я, как полагается, три года. Инженером меня конечно не сделали, на третьем курсе я познакомился с товарищем, так вот его отец был спец. техник производственного материала на фабрике сертифицированной продукции. Он, значит и взял меня инженером-испытателем. Получал я тогда около ста двадцати шиллингов в месяц, содержал небольшой кинотеатр, где крутил зарубежные плёнки, с этого имел доход еще около 70–85 шиллингов. Купил квартиру на улице Индустриалистов, курил лучшие сигары, какие только можно было достать в Союзе, привозились они с островов и купить можно было только за доллары. Пил лучший коньяк…

– Скажите, пожалуйста, – перебил его молодой человек, – Вы говорите о равенстве, но при этом рассказываете своей роскошной жизни, поддерживая официальную на тот момент идею, что богатство – самый страшный порок.

– Богатство, несомненно, есть самый страшный из всех человеческих пороков. Вспомните, как продавали детей, чтобы выручить несколько центов на пропитание в позапрошлом веке. Как отлавливали собак на улице, потому что больше нечего было есть, как капиталисты жировали в своих поместьях, как били кнутом тех, кто собирал хлопок целый день. Вы говорите богатство. Вот до чего дошёл капитализм. Гроша ломаного не стоит оно. Социализм позволил бедным и униженным жить наравне с буржуями. У буржуев правильно отняли всё, и раздали бедным.

– Вы не считаете себя в прошлом таким же буржуем?

– Ни в коем случае! Я работал на благо своей страны.

– А как же собственное дело в виде кинотеатра, предметы роскоши, которые можно было купить только за доллары?

– Молодой человек, Вы очень плохо себе представляете, о чём говорите. Да все так жили. Да была пропаганда всеобщего равенства, скромности. Но скромность на хлеб, извините, не намажешь. Равенство равенством, но некоторые, кто этого заслуживает, равнее. Я никогда не был ни предателем, ни изменником, ни анти агитатором, ни белым помещиком.

– Прошу прощения, но кто Вам дал полномочия считать, точнее уверил Вас, что существуют «более» и «менее» равные граждане?

– Про «менее» равных я не сказал ровным счётом ничего!

– Почему Вы не признаете, что стремление заработать больше, чем есть, иметь то, чего нет у других, и в конце концов желание обладать присуще человеку настолько, что его не изгнать никакими способами, какими бы гуманными они ни казались?

– Вы заблуждаетесь, молодой человек, очень глубоко заблуждаетесь. Без всеобщего равенства мы получим, и у нас имеются множество тому примеров, государство, где детский труд это что-то само собой разумеющееся, где власть богатых настолько далеко зашла, что казнить человека, только за то, что он, видите ли наступил случайно на вычищенную до блеска туфлю некоего вельможи – считается делом пустяковым. Помню я, однажды прижался к моему белоснежному фраку один гражданин в очереди за колбасой, так он получил от меня такую затрещину, что у бедняги половина зубов вылетела. «Нечего тебе тут стоять, – крикнул я ему, – тебе всё равно теперь нечем будет есть колбасу», – сказав последнее, старик рассмеялся так, что в трактире все невольно на него посмотрели.