# Зеркальные воды Леты

Вячеслав Бодуш

Представьте, что вы просыпаетесь и не знаете, кто вы на самом деле: жертва или тиран, беглянка или королева? Героиня Алиса стоит перед этим выбором, и вы будете вместе с ней распутывать клубок прошлого, где каждый ответ рождает два новых вопроса. Это интеллектуальный детектив в обертке dark fantasy.

Нужна книга, от которой невозможно оторваться? «Зеркальные воды Леты» – это мистический роман 18+, где амнезия превращается в триллер. Героиня не помнит, кто она, но её находит мужчина, утверждающий, что она его сбежавшая королева. Довериться ему – значит вернуться в мир власти, страсти и возможного предательства. Остаться – навсегда потерять себя. Выбор за вами: начните читать и узнайте, какую правду она выберет.

Вас ждет магия, замешанная на лжи, антигерой с неясными мотивами и героиня, чье главное оружие – пустота в памяти, которую каждый стремится заполнить своей версией правды и всё это на фоне борьбы с соседними враждебными мирами-королевствами.

## Глава 1 Возвращение домой

Память – это не книга. Это подземное озеро, затянутое туманом. Я упала в него с размаху, и теперь лишь обрывки снов всплывают на поверхность, как лепестки черных лотосов: холодный мрамор под босыми ступнями, сладковатый запах увядающих звезд, вкус граната, отдающий медью… и он. Его глаза – две искры в самой ткани ночи, а поцелуй – как прикосновение клинка, обжигающее ледяным огнем.


Я очнулась в мире белом и стерильном, как лист бумаги. Мире с ровными линиями, душистыми геранями на подоконнике и добрыми, размытыми лицами. Говорят, меня зовут Алисой. Говорят, была авария. Говорят, мне повезло. Говорят, память вернётся. Они не понимают, что я не забыла. Я – сбежала.

Моя новая жизнь была акварельной копией, лишенной контрастов. До того дня. Дождь стучал по крыше моей маленькой квартиры, как миллион потусторонних посыльных. И в такт этому звуку раздался звонок в дверь- тот, что отзывается в висках, в самой сердцевине страха и тоски.

Я открыла. На пороге стоял кошмар из моих снов, облаченный в реальность. Дождевые капли стекали с его черного пальто, словно не смея впитаться. Он был не просто красивым. Он был статуей, высеченной из тишины межмирьев. В его облике чувствовалась геометрия власти – острые скулы как карнизы древней крепости, взгляд, тяжелый и пронзительный, как опорная балка.

– Тебя долго искали, – произнес он. Голос был низким, словно звук, рождающийся не в гортани, а в глубине пещер. – Пора домой, королева.

Я отступила, спина уперлась в холод стены.

– Вы ошиблись. Я вас не знаю.

Он шагнул внутрь, и пространство сжалось, стало тесным, насыщенным им. Воздух затрепетал, наполнился запахом забытого – влажной земли после первой грозы, старых фолиантов и чего-то горького, вроде полыни.

– Знаешь, – поправил он. Его пальцы, длинные и белые, коснулись моей ладони. Прикосновение было неожиданно тёплым, живым, и от него по жилам пробежал легкий электрический разряд, как медленная, вязкая волна узнавания. Как будто каждая клетка моего тела, преданная мною же, вздохнула и сказала: «Вот он. Наш плен».

– Ты знаешь меня кожей. Всем телом. Ты просто позволила Лете выпить твоё сознание, как вино. Но винный погреб остался. И ключ, – его взгляд скользнул по моим губам, – у меня.

Он поднес ко рту, висевший у него на груди, чёрный кристалл в оправе из серебра, похожий на застывшую слезу, в глубине которого что-то пошевелилось.

– Хочешь увидеть наш сад? Тот, что цветет в тени? Он скучает по своей хозяйке.


И перед моим внутренним взором обрушился мир. Это было не просто видением, а полнотой ощущений: бархатный, давящий мрак, пение невидимых существ, похожее на скрип древних сучьев, и власть. Такая власть, что она гудела в крови слаще любого вина. Я была центром этой вселенной. А он – её тенью и столпом одновременно. Моим мужем. Моим владыкой. Моей… тюрьмой?


Я вырвалась, отшвырнула видение, как отравленную чашу.

– Уходи.

Кошмар моих снов не рассердился. В его глазах вспыхнула та самая опасная нежность – та, что свойственна хищнику, нашедшему свою потерянную добычу.

– Ты боишься не меня. Ты боишься себя. Ту, что оставила там, в Забвении. Но маскировка трескается, Алиса. Мир начинает сквозить. Скоро другие заметят. Те, кто до сих пор охотятся на тебя. Я – единственная стена между тобой и бездной.

Он положил на стол небольшой предмет, завернутый в черный шелк.

– Это твоё. Осколок. Когда ты устанешь притворяться нарисованной девочкой в нарисованном мире… посмотри в него. Дверь всегда открыта. А я буду ждать. Я научился этому мастерству за века.

Он исчез так же тихо, как и появился, оставив после себя необычный отпечаток – будто реальность была холстом, и на нём навсегда остался силуэт, выжженный не по свету, а по тьме.


Я осталась одна. С тикающими часами, запахом кофе и абсолютной, оглушительной ложью моего существования. Дрожащими руками я развернула шелк. В ладони лежало зеркало в старинной оправе. Но отражало оно не моё бледное, испуганное лицо. Там, в глубине, мерцал и колыхался сад из моего сна. И на аллее, усыпанной пеплом вместо гравия, стояла женщина в платье из теней, с короной из сплетенных шипов. И её глаза, полные скорби и безумной силы, смотрели прямо на меня.

И я поняла. Чтобы вспомнить, кто я, мне придётся спуститься в ту самую темную воду и встретиться с тем своим отражением, которое я так отчаянно пыталась утопить. Даже если оно окажется чудовищем. Даже если, чтобы обрести целое, мне придётся разбиться вдребезги.


Зеркало жгло ладонь холодным, живым огнем. Я не смотрела в него – оно смотрело в меня, вытягивая на поверхность то, что было похоронено глубоко. Отражение королевы не было статичным. Её губы шевельнулись, беззвучно произнеся слово, которое отозвалось во мне глухим ударом гонга: «Довольно».

Я швырнула зеркало в дальний угол, затем подошла и накрыла его тряпкой, потом книгой. Бесполезно. Его присутствие излучалось, как радиация, отравляя привычную реальность. Кофе на вкус стал как жижа из пережженных зерен. Звук дождя превратился в шепот тысяч потерянных голосов. А ночью сны сменились явью.

Я не спала, просто закрыла глаза, и комната растворилась. Я стояла в том самом саду. Под ногами темный бархатный мох, впитывающий каждый звук. Воздух был густым и сладким, им нельзя было надышаться, он опьянял, как вино. И передо мной, без всяких зеркал, стоял Малхайн. Мой муж.

– Добро пожаловать в сновидение, – сказал он. Здесь его голос был не просто звуком. Он был текстом, начертанным прямо на подкорке. – Это нейтральная территория. Здесь ты можешь не притворяться. Ты же устала, правда?

Он был ближе, чем в реальности. Я видела мельчайшие детали: тонкую сеть морщин у глаз, говорившую о возрасте; серебряную нить шрама, скрытую у линии волос; отражение несуществующих в этом мире звезд в его зрачках.

– Что ты от меня хочешь? – Мой голос прозвучал чуждо, но уверенно. Здесь, во сне, страх был не таким острым. Он был частью пейзажа.

– Я хочу то, что ты у меня забрала, – ответил он просто, делая шаг вперед. Расстояние между нами стало опасно малым. – Не королевство. Не власть. Равновесие. Ты была не просто моей женой. Ты была противовесом. Без тебя я… склоняюсь в сторону вещей, которых даже Забвенный Край не должен касаться.

Его рука поднялась, и он провел пальцами по воздуху перед моим лицом. Пространство затрепетало, породив иллюзию: две тени, наши тени, слившиеся в единое, могущественное целое, правящее миром с черного трона. А потом – вспышку: образ меня, бегущую через зеркальный портал, и его одинокую фигуру, которая застыла, превращаясь в ледяную статую скорби.

Боль от этого видения была острой и свежей, как порез.

– Почему я ушла?

– Ты мне никогда не верила, – в его голосе прозвучала первая, страшная нота неподдельной боли. – Ты видела в каждом моём жесте, в каждой ласке – расчёт. Ты поверила, что наша любовь – это самый изощренный вид магии: не сотворение, а поглощение. Что я люблю не тебя, а твою силу, твой свет, твою душу – и медленно, сладко превращаю их в часть своей вечной Тьмы. Ты сбежала не от меня. Ты сбежала от собственного отражения в моих глазах – искажённого, тёмного, того, в котором ты перестала себя узнавать.

Его слова падали, как камни, в мое подземное озеро, и со дна поднималась муть.

– А что, если это правда? – прошептала я.

Он, наконец, коснулся меня. Не кожи, а самого сновидения вокруг моей руки. Ощущение было неописуемым – будто все нервы разом растворились в тёплой, тёмной воде.

– Тогда вернись и докажи, – его губы были в сантиметре от моего уха, дыхание пахло гранатом и грозой. – Разбери наш дворец по камешку. Перечитай каждую строку в нашей общей истории. И если найдешь ту самую ложь, что сломала нас… я сам покажу тебе дверь. Но для этого нужно войти внутрь.

Я отпрянула, и сон начал рваться, как гнилая ткань.

– Это ловушка.

– Это вызов, – поправил он, уже растворяясь в тумане. – Алиса играет в безопасность. Королева же всегда делала ставки. Кто ты сейчас?

Я проснулась. На языке был вкус граната. А на запястье, где он «коснулся» в сновидении, лежал тонкий, как паутина, синяк-отпечаток – тёплый на ощупь.


*****

На следующий день «обычная» жизнь дала трещину. На работе (а я была библиотекарем в городском архиве) я случайно коснулась старинного фолианта 18-го века. Бумага обожгла пальцы, и в голову хлынул запах – тот самый, из снов. Запах Летонии. Я в ужасе отдернула руку, и все прошло. Но я поняла: мой побег демаскирован. Осколки миров начали притягиваться.


Вечером я, движимая иррациональным порывом, достала зеркало. Я не смотрела на отражение. Я приложила его к синяку на запястье. Кристалл на обратной стороне оправы вспыхнул тусклым светом, и знание влилось в меня, как память и как умение. Один-единственный символ. Руна, означающая «Защиту».

Сердце колотилось. Это была первая кроха моей силы. Дар? Или приманка?

Я начертила дрожащим пальцем символ в воздухе перед окном. Он повис, мерцая синеватым светом, а затем впитался в реальность, как чернила в промокашку. Мгновенно давящее чувство наблюдения, преследования, исчезло. Воздух снова стал безвкусным и безопасным. И от этого стало невыносимо тоскливо. Как после сильнодействующего наркоза.

Тогда я решилась. Я подошла к зеркалу и, не дав себе передумать, посмотрела в него. Не на себя. Вглубь.

И увидела кабинет с полками из чёрного дерева, где вместо книг стояли запечатанные сосуды с трепещущим внутри светом. Малхайн сидел за столом, спиной ко мне, изучая что-то, похожее на карту из живых теней. Он выглядел… усталым. Не физически. Усталым душой, что тяжелее. В его позе была та самая «склоненность», о которой он говорил.

Он не обернулся, но произнес, обращаясь к пустоте:

– Смотреться – не значит видеть. Хочешь узнать правду – приходи смотреть вживую. Зеркало искажает. Оно показывает то, чего боишься, или то, чего жаждешь. Редко – то, что есть.

– Как мне прийти? – спросила я шёпотом, не надеясь, что он услышит.

Он услышал.

– Кризис, – ответил он, наконец оборачиваясь. Его взгляд встретился с моим через магический шлюз. В нём не было торжества. Была только готовность. – Твоя новая реальность должна стать для тебя слишком тесной, слишком хрупкой. Когда она начнёт рушиться под ногами, тебе останется только один шаг. Назад. Ко мне. Я жду.

Он погасил свечу у себя на столе. Связь прервалась.


А на следующее утро я проснулась от стука в дверь. Настойчивого, официального. За дверью стояли двое в строгих костюмах с необъяснимо пустыми глазами.

– Алиса? Мы из отдела кадров. Возникли некоторые вопросы по поводу ваших документов. А точнее – по поводу их существования. Не могли бы вы пройти с нами?

Их улыбки были безупречны и абсолютно безжизненны. Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Это были не люди. Это были гонти. Охотники. И моя защитная руна, похоже, лишь ненадолго отсрочила их приход.

Мир «Алисы» трещал и рушился, как и предсказывал Малхайн. Шаг назад – или шаг в пропасть? Выбора, по сути, уже не было.

Слова Малхайна оказались пророчеством, вырезанным на моей судьбе. Мир «Алисы» не просто трещал – он рассыпался, как карточный домик под дуновением ледяного ветра из иной реальности.

Гонти в костюмах стояли в дверном проеме, блокируя свет из коридора. Их улыбки были идентичными, штампованными.

– Ваши документы, Алиса, – повторил тот, что был слева. Его голос звучал как голос автоответчика. – Они представляют интерес. В них обнаружены… несоответствия.

«Несоответствия». Слово повисло в воздухе, пахнущем теперь не кофе и старостью книг, а озоном и сталью. Я почувствовала, как нарисованная реальность сопротивляется их присутствию. Лампочка в прихожей заморгала. Кафель на полу чуть заметно прогнулся, будто под невыносимой тяжестью.

– Какие несоответствия? – спросила я, отступая вглубь комнаты, к столу, где под книгой лежало зеркало. Руна Защиты на окне мерцала, как угасающая искра. Ей было не справиться с таким прямым вторжением.

– Отсутствие происхождения, – сказал второй. Он сделал шаг внутрь, и его туфли не издали ни звука. – Вы появились здесь восемнадцать месяцев назад. Данные до этого момента… пусты. Как будто вас отпечатали на реальности в готовом виде. Это нарушает Протокол.

Протокол. Звучало как название свода законов для бухгалтеров, но по спине пробежал ледяной холод. Это были не охотники в прямом смысле. Это были корректоры. Системные администраторы этой иллюзии. Их работа – находить и стирать баги. А я была самым главным багом.

Мой взгляд упал на зеркало. В его темной глубине уже колыхался мрак, и в нем, как маяк, горели две знакомых искорки света – его глаза. Он наблюдал. Он ждал.

– Мне нужно взять паспорт, – соврала я голосом, в котором дрожь выдавала все. – Он в спальне.

Они не двинулись, но их безжизненный взгляд давил, сканировал. «Алиса» внутри меня цепенела от ужаса, желая объясниться, подчиниться, раствориться. Но что-то другое, глубокое и гордое, возмутилось. Короткая, яростная вспышка: Как смеют эти пустые оболочки требовать отчёта у меня?

Это чувство было ключом. Оно потянуло за собой едва уловимую нить знания как устроена ткань миров. Эта реальность была тонкой тканью. И её можно было порвать.

Я резко развернулась, сделав вид, что иду в спальню, но рука схватила со стола зеркало. Холод кристалла прожигал ладонь. Я прошептала, обращаясь не к гонтам, а к тому, кто был в глубине:

– Малхайн! Дверь! Сейчас!

В зеркале вспыхнула воронка из тьмы и звёздной пыли. Одновременно оба «сотрудника» двинулись ко мне, их движения стали резкими, механически точными. Их рты открылись, чтобы произнести слово-приказ, слово-стирание.

Но я уже не смотрела на них. Я смотрела в зеркало. И увидела там его руку, протянутую сквозь марево. Слышала его голос, прозвучавший прямо в моей голове, тяжёлый и властный:

– Назови цену. За каждую дверь надо платить. Твоя цена – имя. Имя, которое ты носила здесь. Отрекись от «Алисы». Произнеси своё настоящее имя.

А я не знала его! Я не помнила! Отчаяние сжало горло. Гонти были в двух шагах, их пальцы уже вытягивались, чтобы коснуться меня, и от этого прикосновения, я знала, не останется ничего. Ни воспоминаний, ни тела, ни души – чистая, стерильная пустота в аналах Протокола.

И тогда из глубин, из самого тёмного осколка моей расколотой души, вырвалось слово. Оно пришло как взрыв, как боль, как освобождение.

– Морвейн! – крикнула я, и мир взревел.


Имя ударило по реальности, как кувалда по стеклу. Звуковая волна отбросила гонти к стенам. Окна вылетели с тихим хрустальным звоном, но вместо улицы за ними бушевала непроглядная, бархатная тьма. Комната, квартира, весь этот нарисованный мир стали прозрачными, призрачными, как декорация. И сквозь них проступили очертания иного места: высокие своды, колонны из чёрного мрамора, пламя в факелах, горящее зелёным и синим.

Передо мной, в разрыве пространства, стоял Малхайн. Не образ. Не сон. Он был плотнее всего вокруг. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья – там, где был синяк-отпечаток. Прикосновение стало шоком – не болью, а шоком от подлинности. Оно было тяжелее, горячее, реальнее всего, что я ощущала в последние восемнадцать месяцев.

– Добро пожаловать домой, Морвейн, – произнёс он. В его глазах не было торжества. Была бездонная серьёзность. – Хотя дом, возможно, уже не узнает свою хозяйку.

Он рванул меня на себя. Но падения не было, как и полёта. Был мгновенный, выворачивающий сдвиг. Ощущение, будто меня выдернули из плоской картинки и втолкнули в объёмный, дышащий, пахнущий мир. За спиной остался хруст ломающейся иллюзии и беззвучный вой гонти, теряющих свою цель.

Я очутилась в Великом Зале Летонии. Воздух был таким плотным, что им можно было почти подавиться. Он пах влажным камнем, древним дымом, пыльцой незнакомых цветов и – властью. Моей властью. Она витала здесь, прилипала к коже, щекотала нёбо. От этого узнавания закружилась голова.

Малхайн не отпускал мою руку. Он смотрел на меня, изучая каждую черту.

– Они будут искать лазейку. Разрыв ещё не затянулся. Но здесь ты под моей защитой. И, что важнее, под защитой собственного трона.

Я вырвала руку, отшатнувшись. Адаптация была мучительной. Тело, привыкшее к слабой гравитации простого мира, стонало под давлением этой реальности. Душа, отвыкшая от этой мощи, металась в панике.

– Я не просила твоей защиты! Ты… ты их и навёл на меня! Ты создал этот «кризис»!

– Нет, – его голос прорезал воздух, как лезвие. – Я лишь убрал щит, который ты сама вокруг себя воздвигла. Ты думала, можно бесконечно прятаться? Ты – маяк в тумане, Морвейн. Для всех. И для охотников, и для тех, кто жаждет твоей силы. Здесь, рядом со мной, ты – хотя бы часть уравнения. Там же ты была просто мишенью.


Он обвёл рукой зал. На стенах висели знамёна с гербом – сплетённые с падающей звездой шипы. Мой герб. На троне из оникса лежала забытая диадема.

– Осмотрись. Это не тюрьма. Это крепость. Которую ты бросила. И теперь стены дали трещину.

Сердце бешено колотилось. Страх боролся с чем-то иным – диким, тёплым, пугающе родным. Чувством принадлежности. Этим тяжёлым воздухом хотелось дышать. Эти мрачные стены казались… правильными.

– Почему я не помню? – выдохнула я, чувствуя, как слезы подступают от бессилия и этого чудовищного узнавания-неузнавания. – Почему я сбежала отсюда?

Малхайн подошёл ближе. Теперь я видела в его глазах не просто тьму. Я видела усталость. Боль. И ту самую «склонённость» – будто его держала только воля, а не позвоночник.

– Потому что ты увидела цену этого трона, – тихо сказал он. – И решила, что она слишком высока. Но ты ошиблась. Цена не в том, чтобы править. Цена – в том, чтобы оставить это место без правителя. Посмотри.

Он махнул рукой, и тени у его ног ожили, поползли по полу, стали взбираться на стены, складываясь в движущиеся картины. Я увидела Край без нас: распри, рвущие на куски сады снов, паникующие души, притоки Леты, выходящие из берегов и смывающие целые области. Я увидела, как на границах мира сгущается иная, чужеродная тьма, жадно взирая на ослабевший щит.

– Без двух противовесов маятник начинает бить по стенам, – сказал Малхайн. – Я один сдерживал хаос, пока ты отсутствовала. Но я не могу вечно. Я не предназначен для этого один. Мы – диархия. Два начала. Без одного второе вырождается в тиранию или сгорает. Я… начал сгорать, Морвейн. И тьма это чувствует.

В его признании была бездна уязвимости. И это пугало больше, чем любая угроза.

– А я? – прошептала я. – Что со мной стало бы?

– Ты? – в его голосе прозвучала горькая усмешка. – Ты раздробила себя, чтобы стать никем. И «никто» очень удобен для поглощения. Те гонти – лишь муравьи. За ними придут кофиды.


Я подошла к трону. Коснулась холодного камня. И под пальцами он… потеплел. Едва заметно. Диадема на сиденье издала тихий, похожий на звон хрусталя, звук.

Малхайн замер в нескольких шагах, наблюдая. Его дыхание затаилось.


В этот момент со свистом рассек воздух черный дротик из тени. Он летел прямо в мое горло. Рефлекс, не принадлежавший Алисе, сработал раньше мысли. Моя рука взметнулась сама собой, и дротик, словно наткнувшись на невидимую стену, рассыпался в прах у моих ног.

Я обернулась. В арке дальнего входа стояла фигура в плаще цвета ржавчины. Не гонт. Нечто иное, хищное и голодное. Оно уже было здесь. Оно ждало момента слабости.

Малхайн, не отрывая взгляда от незваного гостя, мягко, но неоспоримо отодвинул меня за свою спину.

– Видишь? – тихо сказал он. – Добро пожаловать домой, любимая. Здесь за твою душу всегда идёт война. И первый твой выбор – за кем ты будешь стоять в этой битве.


## Гл