Алексей Сормачев
Левиатор

ГЛАВА 1. ЯЩИК

Всё началось с пыли.

Особенной пыли. Не пепел, не прах – металлическая пыль. Тонкая, серая, невыводимая взвесь стальной усталости. Она въедалась в лёгкие иголками и оставляла на языке привкус старой батарейки. Лин ненавидел её больше всего на свете.

Над всем этим, сквозь рёбра шпангоутов и гул вентиляции, прорывался другой звук – неровный, скрежещущий. Как будто где-то в гигантских винтах, удерживающих Левиатор в вечном падении, месили гравий. Это шумели новые подшипники. Ещё год назад тишину нарушал лишь ровный гул магнитной подвески, но неодим закончился, а Ковчег перестал его поставлять. В три винта из двенадцати поставили шариковые. Временная мера, – объявили в сводке. Временная мера, скрежещущая уже полгода.

Он сидел на корточках в Брюхе – нижнем отсеке Левиатора, куда десятилетиями свозили всё, что отслужило или сломалось. Его работа – Каталогизатор утиля 3-го разряда – сводилась к перебиранию старого хлама и тыканью стилуса в планшете, выбирая: Переплавка, Утилизация, Архив. Архив выбирали раз в год. Для галочки.

Лин чихнул, и облачко пыли поплыло в луче налобного фонаря. Третий час он разбирал ящик с полустёртой маркировкой. Читалось только: «6 л.п.к.» – шестой год после Катастрофы. Внутри – обычный для таких ящиков хлам: пучки оплавленных жил, треснувшие микросхемы.

Пальцы наткнулись на что-то тяжёлое на дне.

Он откинул последний слой перегоревших плат. Под ним лежала коробка из тусклого, потемневшего металла. На крышке – выцветшая, но узнаваемая эмблема: стилизованная стрела, устремлённая вверх, и аббревиатура СВП. Система Вертикального Подъёма. Лин видел этот знак только на пыльных схемах в учебниках по истории корабля. На реактивных двигателях, объявленных фатально неисправными.

Сердце ёкнуло глухим, тревожным толчком. Он оглянулся. В отсеке, кроме него, никого не было. Он сглотнул комок пыли и открыл заржавевшую защёлку.

Внутри, в прогнившем поролоне, лежали незнакомые ему специнструменты – не для грубого утиля, а для ювелирной настройки. И под ними – пачка плотной, почти не тронутой временем бумаги. Технические схемы. Графики нагрузок. Журналы в синих тканевых переплётах.

Лин стал листать, не веря глазам. Чернила не выцвели. Всё датировано периодом за неделю до Катастрофы. Последняя запись была сделана ровным, уверенным почерком:

«СВП. Цикл 988. Испытание на полную тягу. Все параметры в норме. Готовность к сервисному подъёму – 100%.»

Все параметры в норме.

Он лихорадочно перебирал бумаги, и между отчётами выскользнул пожелтевший листок. Упал на бетонный пол с сухим шелестом.

Лин поднял его. И перестал дышать.

На листке был не туман. Не вечная, удушающая мгла Сатурна, которую в простонародье называли Прорвой. На нём был Космос. Усыпанный точками. И среди них – силуэт Сатурна без колец. И большое, жёлтое Солнце. Солнце, у которого когда-то были каменистые планеты. Настоящее. С волнистыми лучами, которые, казалось, жгли бумагу.

Он никогда не видел Солнца. Его видел только старик Алексей с 12-го уровня «Сигмы». Говорили, он бормотал про «золотой диск в чёрноте» и плакал мутными слезами.

Внизу, корявым детским почерком, было выведено:

«Мама, когда ты вернёшься с вахты? Я нарисовал тебе наше Солнце. Скучаю.»

Вахта.

Готовность к сервисному подъёму.

Адреналин ударил в виски, резкий и горький. Лин судорожно сгрёб бумаги обратно в коробку, захватил рисунок и, прижав находку к груди, пошёл прямиком в кабинет Игоря. Человека, который хоронил историю по графику.

В кабинете Игоря пахло машинным маслом, озоном и пылью чуть лучшего сорта. Сам Игорь сидел за столом, заваленным папками с грифом «УТВЕРЖДЕНО К УТИЛИЗАЦИИ». Он поднял голову, увидев Лина, стоящего на пороге с диким взглядом и прижатой к груди коробкой. Его лицо, обычно бесстрастное, стало настороженным.

– Что там у тебя? – отрывисто спросил он.

– Я нашёл кое-что. В ящике. Из года шестого.

– И?

– Там были… бумаги СВП. Испытания. И… детский рисунок.

Игорь медленно отложил стилус. Положил ладони на стол. Его глаза, похожие на два потухших уголька, изучали Лина.

– Покажи.

Лин положил перед ним на чистую папку хрупкий листок. Игорь наклонился. Он смотрел на жёлтое солнце, на звёзды, на детскую подпись. Его лицо не дрогнуло. В нём не было ни удивления, ни гнева. Только тяжесть.

– И что? – голос его был плоским, как стук отвёртки по металлу.

– Судя по этому… – Лин сделал шаг вперёд, его прорвало. – Они прилетали сюда вахтой! У них были дома! На Ковчеге! Почему сейчас не так? Почему мы здесь родились и умрём, даже не увидев этого? – Он ткнул пальцем в нарисованное солнце.

И случилось неожиданное.

Бумага под пальцем, сухая от семидесяти лет ожидания, хрустнула, как тонкий лёд, и рассыпалась. Жёлтый круг с лучами превратился в чёрную, неровную дыру, окаймлённую белым зубчатым краем. На месте солнца теперь зияла пустота.

Лин застыл, глядя на испорченный рисунок. Это был не просто листок. Он только что сломался у него на глазах.

Он медленно поднял глаза на Игоря.

Тот наблюдал за ним, не шелохнувшись. В его потухших глазах было холодное подтверждение. Вот видишь, – казалось, говорил его взгляд. – Вот что происходит с хрупкими иллюзиями.

– Ты, – медленно начал Игорь, – каждый день ходишь в свою каморку на 5-м уровне в секторе Дельта. Твои соседи там спят. Твои родители там жили, твой дед, вроде бы.

Лин кивнул, не понимая, к чему это.

– Твоя комната – это сорок кубометров пространства между балками восьмой цистерны криогенного хранения. – Он сделал паузу. – Цистерны. Для топлива СВП.

Он встал, подошёл к схеме корабля. Ткнул пальцем в среднюю часть.

– Здесь. Топливо. Его хватало, чтобы поднять этот утюг в стратосферу за полчаса. Для смены экипажа, ремонта в условиях невесомости. – Его палец постучал по остеклённой схеме. – Шестьдесят пять лет назад последняя попытка починить систему привела к разгерметизации трёх отсеков. Сорок семь человек… Двигатели признали условно-бессрочно опасными. А топливо – слили. Остались пустые цистерны. Сотни тысяч кубометров пустоты.

Игорь повернулся. Его лицо было картой трещин, прошитых усталостью.

В этот момент сквозь толщу переборок особенно ясно прорвался тот самый скрежет – протяжный, металлический вздох, будто корабль скрипел зубами во сне. Игорь вздернул подбородок, прислушиваясь к звуку, ставшему частью их новой реальности.

– Корабль не был рассчитан на постоянное проживание. Но люди уже были тут. Что делать? Поселили в цистерны – временная мера. В твоей, Лин. В Дельта. Мы провели свет, наладили вентиляцию, распределили задания. Из вас выросли крыловики, атомщики, утилизаторы и прочие специалисты.

Он горько усмехнулся.

Скрежет повторился, теперь с визгливой нотой. Игорь невольно сморщился.

– Временная мера – самое постоянное состояние во Вселенной. А население росло, как раковая опухоль. Цистерн, ты знаешь, – двенадцать штук. В Дельта – ещё как-то держались. А в Омега, занимающей целых шесть цистерн… – Он махнул рукой. – Сначала не хватило ресурсов на свет. Потом – на вентиляцию. Потом туда перестали ходить учителя. Там рождались дети, которые знали только свой полумрак, которые никогда не видели схемы корабля. Омега – это уже не люди. Это – другая форма жизни. Аборигены.

Лин слушал и вспомнил про последнего живого вахтовика – Алексея.

– Алексей с двенадцатого уровня. Ему девяносто два. Он вахтовик. Он… в Сигме. Он же как-то там выживает.

Игорь замолчал. На мгновение, на долю секунды, в его глазах мелькнуло что-то вроде раздражённого замешательства. Как будто Лин назвал имя призрака, о котором не положено знать.

– Сигма… – Игорь произнёс слово с лёгким презрением. – Горстка отщепенцев, забившихся в дальнюю цистерну. Они сами отгородились. Живут своими сказками. Алексей среди них – музейный экспонат. Исключение, которое лишь подтверждает правило. В Омеге – пара десятков тысяч. И с ними не договориться. Мы породили не пассажиров, Лин. Мы породили проблему. И лучшая услуга, которую ты можешь оказать кораблю – это забыть. Каталогизировать, утилизировать и забыть.

Он взглянул на листок с дырой на месте солнца. На его лице мелькнуло что-то вроде боли. Потом он отодвинул его от себя.

– Отнеси в Архив. Или сожги. Но решай быстро. Если Совет узнает, что ты копался в этом и задавал такие вопросы… тебя самого отправят на утилизацию. Без разговоров. Я тебя не прикрою. Понял?

Лин взял листок с чёрной дырой посередине. Кивнул. Не в силах вымолвить ни слова, он развернулся и вышел.

Дверь закрылась с окончательным щелчком.

Он стоял, прислонившись к холодной, дрожащей стене. За спиной осталась стена. Стена из безупречной логики и цинизма.

Он жил в баке от двигателя. Его мир был пустотой, которую когда-то заполняло топливо для побега. Даже тепло, скудное тепло его конуры, шло по трубам, которые должны были охлаждать это топливо. Всё было перевёрнуто с ног на голову. Отопление было системой сброса тепла от АЭС. Жизнь – побочным продуктом поломки. Игорь говорил об опухоли, о числах… но глаза его дрогнули на слове «Алексей». Дрогнули.

В руке он сжимал не доказательство другого мира. Он сжимал след его уничтожения. Дыру. Где было солнце – теперь пустота.

Медленно Лин сунул листок внутрь куртки. Спрятал коробку под мышкой. Он не пошёл в Архив. Не пошёл к печам.

Он шагнул в глубокую тень между кабельными трапами, где его не видели камеры, и пошёл прочь.

Скрежет шарикоподшипников в этот момент стих, сменившись на несколько секунд почти невыносимой тишиной – той самой, что была раньше, когда магнитная подвеска работала бесшумно. А потом начался снова. С натугой, с надрывом. Лин замер, слушая этот звук. Он был похож на правду Игоря: грубый, неуклюжий, но работающий. И такой же ненадёжный. Любой инженер знал – шарикоподшипники в такой нагрузке долго не живут. Они истираются. И когда они рассыплются…

Он нёс с собой, как заражённый, семя вопроса, который теперь разъедал его изнутри: если Игорь, охраняя порядок, был готов уничтожить даже память о солнце… то какую правду хранят в своей изоляции те, кого он с такой лёгкостью назвал «отщепенцами»? Те, кто живёт в Сигме?

Ответа не было. Но смутное чутьё шептало: путь лежал не вперёд, к свету. Он лежал вниз. В ту самую тьму за гермодверями. Туда, где кончалась Дельта и начиналось всё остальное.

ГЛАВА 2. ОТРАБОТКА

Левиатор не летал. Он полз.

На своей рабочей глубине в пять атмосфер его чудовищный корпус, весь в стенаниях и скрежете, находил шаткое равновесие между тягой и бездной. Он висел над пропастью, в которую сам смотрел лишь с ужасом.

Потому что настоящая добыча шла под ним. В том слое кипящей, плотной тьмы, где сатурнианская атмосфера переставала быть газом, превращаясь в едкую, сверхкритическую желчь. Туда Левиатор не мог спуститься.

Туда могли пройти только Скаты.

В самом низу, там, где брюхо Левиатора утолщалось, находился Экзо-шлюзф.

Здесь было очень шумно. Воздух дрожал от лязга магнитных захватов, шипел от стравливаемого давления, гудел от работы компрессоров, выкачивающих атмосферу из шлюзовых камер. И сквозь этот промышленный рёв пробивался запах – сладковатый, миндальный, едкий. Цианистый водород. Следовой газ Сатурна, находивший малейшие трещины в броне, чтобы напомнить: вы здесь – гости. И гости нежеланные.

В одном из доков Экзо-шлюза, на толстых тросах-удерживателях, висел Скат-7.

Он был похож на доисторического хищника. Приплюснутый чёрный диск-ромб, двадцать пять метров в размахе крыльев, испещрённых сотами фильтров с решетками осадителей. Его поверхность, покрытая керамикой цвета вулканического стекла, отражала тусклый аварийный свет. Он не выглядел машиной для полёта. Он выглядел как инструмент для вскрытия. И он ждал команды, чтобы погрузиться в жёлтый кошмар за иллюминатором.

В его рубке, тесной и похожей на гроб, три человека проходили последние проверки.

Волков, командир, молчал. Он смотрел на показания давления в картриджах с гелием-4 для криогенной системы. Цифры были в норме. Как всегда.

– Криогенный контур, – произнёс он, и это прозвучало как формальность перед казнью.

Зоя, не отрываясь от спектрометра, кивнула.

– В норме. На бумаге. Картриджи – та же партия. Примеси на пределе.

Она не стала говорить «семь процентов». Не стала говорить «тритий, литий». Не стала говорить «отработка с их синтеза». Эти слова висели в воздухе и без того. Они все знали. Гелий-4, который охлаждал их сорбенты до температур, близких к абсолютному нулю, был не добыт, не синтезирован. Он был продуктом отходов термоядерных реакторов Ковчега.

Кит сглотнул. – И это… после последней отгрузки?

– После, – подтвердил Волков. Его глаза не отрывались от экрана. – Всегда после. – Он помолчал, собирая мысли, которые годами складывались в голове, как пасьянс из нестыковок. – Ковчег увеличивает для нас норму добычи гелия-3. Каждый год – больше. Значит, и обратно гелий-4 должен больше поставлять. Чистый. Потому что чем больше они жгут нашего тройника, тем больше у них должно быть чистого четвёртого.

Он обвёл их взглядом, проверяя, готовы ли они услышать ересь.

– Они не могут потреблять столько, сколько от нас получают. Ни один реактор не съест такие объёмы – они бы светились, как второе солнце. Поэтому… – он кивнул на панель с параметрами картриджей, – поэтому они и шлют нам это. Грязный, с примесями. Не отработку после чистого синтеза, а отработанный теплоноситель, грязную смесь, которая у них даже в реактор не попала. Значит, они не сжигают наше топливо. Они его складируют. Нарушают баланс обмена. Сознательно.

Зоя медленно кивнула.

– То есть они… просто копят? Но зачем им столько?

– Для долгой дороги, – хрипло сказал Волков. Он смотрел не на них, а в иллюминатор, в багровую мглу. – Для такого долгого пути, что на него нужно запастись по самую крышу. Мы для них… не партнёры. Мы – жнецы. Собираем урожай для чужого пира, до которого сами не доживём.

– Или, – спокойно, почти отстранённо начала Зоя, не отрываясь от калибровки спектрометра, – не нагнетай. Может, им самим нужен гелий-4. Для чего-то своего. А то, что нам шлют – не отработка, а просто… брак. Потому что на качество у них нет ресурсов, или желания тратить их на нас. – Она наконец подняла на Волкова взгляд. – Их реакторы термоядерные, да. Но кто сказал, что они работают на чистом гелии-3? Может, у них своя схема, свой цикл, где нужен и четвёртый изотоп. А мы, получается – недопоставщики нужного им сырья.

Кит уставился на неё, пытаясь переварить эту мысль. – То есть… они нас душат не потому, что мы им не нужны, а потому что… мы плохо работаем?

– Не мы плохо работаем, – поправила Зоя. —

Мы не в состоянии дать им столько, сколько они хотят. Разницу они вынуждены латать суррогатом. А наше начальство делает вид, что всё в порядке, потому что признать диктат невыполнимых условий – значит признать, что мы сидим на трубе, которую вот-вот перекроют.

Волков слушал, его лицо оставалось непроницаемым.

– Неважно, – наконец отрезал он. – Жнецы мы или должники – на крючке они нас держат одинаково крепко. И выходить из этого крючка сегодня нам всё равно не придётся.

Тишина, воцарившаяся в рубке, была густой, как смола. В ней тонули все их теории.

Как по сигналу, на главной панели замигал жёлтый треугольник.

– Температура в кассете сорбента, – голос Зои стал чётким, как стекло, – падает. Если упадёт ещё на два градуса – селективность утратится. Дейтерий мы не увидим.

Волков медленно перевёл на неё взгляд. Он хмыкнул, глядя на мигающую тревогу.

«Смотри-ка. Система в курсе, что мы летим в ад. Вежливо предупреждает.»

Он ткнул кнопку отключения звука сигнала.

«Всё, предупредила. Теперь по-тихому.»

– Стабилизируй, – сказал он. И это прозвучало не как приказ. Это прозвучало как: Отсрочь неизбежное. Купи нам ещё пять минут будущего.

Потому что провал нормы – это не просто выговор. Это – сокращение пайков в Омеге. Это – отключение света в дальних туннелях Сигмы. Это – ещё более грязные картриджи в следующей поставке.

Зоя уже перебрасывала энергию. Импеллеры приглушили гул. Скат вздрогнул, потеряв часть устойчивости. Кит инстинктивно взялся за штурвал, его костяшки побелели.

Они замерли. Не в полёте, а в предвкушении падения. Борьба шла не с планетой за бортом. Она шла с ядом внутри их собственной системы.

Шлюз позади сомкнулся с глухим стуком, отсекая последний клочок знакомого мира. Теперь вокруг была только плотная, фосфоресцирующая желтизна. Скат-7, разрезая её своим клиновидным носом, начал погружение.

Процесс не был падением. Это был контролируемый, методичный спуск в ад. Давление нарастало не скачками, а непрерывным, титаническим наваждением. Корпус, собранный из композитных слоёв и титановых рёбер, поскрипывал, принимая на себя вес атмосферных слоёв.

Иллюминаторы потемнели, будто затянутые грязным маслом. Прожекторы пробивали лишь жалкие пятна света в плотной, киселеобразной мгле. В них мелькали не то частицы аэрозоля, не то микроскопические кристаллы аммиачного льда.

– Глубина десять километров от порога шлюза. Входим в основной промышленный слой, – монотонно доложил Кит. Его пальцы привычно бегали по сенсорным панелям, подруливая, чтобы компенсировать внезапные турбулентные потоки. – Включаю забор. Первичный контур – на фосфины.

Это была не добыча в привычном смысле. Не было ни буров, ни ковшей. Скат был гигантским летающим фильтром. Через сотни тысяч микроскопических пор в его крыльях под давлением просачивалась атмосфера Сатурна. Внутри, в лабиринте капилляров и сорбционных кассет, охлаждённых до температур, близких к абсолютному нулю, шла тихая химическая война: молекулы фосфина цеплялись за намерзшие ловушки, отделяясь от метана и водорода.

– Захват стабилен, – отозвалась Зоя, следя за спектрограммами. – Концентрация в пределах прогноза. Через два километра переключимся на аммиачную фракцию.

Фосфор. Без него – ни удобрений для гидропонных плантаций, ни фосфатных покрытий для защиты металлов от вечной сырости Левиатора. Азот – из аммиака. Основа всей белковой синтезации, от пайка до медицинских растворов. Инертные газы – аргон, неон, криптон – для сварочных работ и заполнения приборов. И, конечно, дейтерий и гелий-3 – венец всего этого ада, топливо для далёкого Ковчега, ради которого всё и затевалось.

Скат превращал ядовитый суп сатурнианских облаков в стройматериалы и воздух для гигантского гнезда, висящего у него над головой.

– Глубина двадцать пять километров. Давление забортной среды – триста атмосфер, – голос Кита стал чуть напряжённее. – Турбулентность нарастает. Проходим границу конвективных потоков.

Скат качнуло, будто по нему ударили гигантской волной. Кит вцепился в штурвал, сухожилия на его руках резко выделились.

– Держи ровно, – глухо сказал Волков, не отрывая глаз от радара, который показывал лишь хаотичные пятна. – Нам нужно до сорока пяти. Основные гелиевые карманы – там.

Они погружались ещё двадцать минут, и каждый километр давался тяжелее предыдущего. Мир за иллюминатором сгущался до состояния чёрного, маслянистого кошмара, разорванного лишь багровыми сполохами далёких, но чудовищных разрядов. Гул двигателей, борющихся с чудовищным напором, стал низким, грудным, почти животным. Воздух в рубке, несмотря на рециркуляцию, пропах озоном и сладковатым миндалем – вездесущим цианистым водородом, находившим малейшие микротрещины.

– Сорок километров от порога, – наконец произнёс Кит. Его рука дрожала от постоянного напряжения. – Держим горизонт. Выхожу на расчётную точку.

Волков кивнул, его взгляд прилип к экрану телеметрии криогенного контура. Температура держалась на волоске от катастрофы.

– Включай основной коллектор. На гелий-3 и дейтерий. Зоя, следи за сепарацией.

Машина вздрогнула, когда открылись главные клапаны. Теперь через её лёгкие проходили не тысячи, а сотни тысяч литров смертоносной атмосферы в секунду. Всё ради крупиц изотопов.

– Идёт… – сквозь зубы сказала Зоя. – Но параметры не идеальные. Фоновая температура в слое выше расчётной. Селективность падает. Чистота гелия-3… семьдесят восемь процентов от ожидаемой.

Внезапно корпус дёрнуло. Не резко, а плавно и неумолимо, как будто гигантская рука схватила его за киль и потянула в сторону.

– Что это? – выдохнул Кит, судорожно выравнивая крен.

– Не течение, – прошептала Зоя, уставившись на датчики. – Концентрация… фосфинов зашкаливает. И аммиака. Это не карман. Это река. Химическая река.

Волков молчал секунду, две, три. Его лицо в тусклом свете приборов было каменным.

– это старые карты, – наконец произнёс он. – Ковчег не обновлял гидродинамическую карту атмосферы.

– Нам нужно выбираться! – голос Кита звенел от паники. – Эта жижа проедает внешнюю керамику!

Волков, не отрывая глаз от датчика целостности корпуса, ответил мёртвым, ровным голосом:

«Успокойся. Если она съест корпус, мы хотя бы не вернёмся с недовыполненной нормой. Это будет квалифицировано как героическая гибель при исполнении. Нашим семьям добавят паёк. Может, даже грамоту.»

В рубке повисла гробовая тишина. Потом Кит фыркнул – звук, средний между икотой и нервным смешком.

«Твою ж мать, капитан. Вот это мотивация.»

– Мы не можем уйти с пустыми контейнерами, – холодно вернулся к сути Волков. – Норма не выполнена.

– Последствия для Омеги! – выкрикнул Кит.

– А мы тут сдохнем!

– И это тоже последствие, – хрипло сказал Волков. – Для всех.

Зоя не участвовала в споре. Её пальцы летали по панели, перенастраивая фильтры, жертвуя селективностью ради скорости.

– Держу… – сквозь зубы произнесла она. – Но чистота падает. Будет пятьдесят, может, сорок процентов. И с дейтерием беда.

– Набирай что есть, – приказал Волков. Его взгляд был прикован к датчику, где зелёная полоска медленно желтела.

Минуты тянулись, как часы. Скат, охваченный невидимой химической хваткой, медленно вращался. В рубке стоял новый запах – едкий, металлический. Запах стресса и растворяющейся брони.

– Контейнеры заполнены на восемьдесят пять, – наконец доложила Зоя. Её голос был безжизненным. – Средняя чистота гелия-3 – сорок два. Норма не выполнена. Дейтерий – следы.

Волков взглянул на показания. Они принесли брак.

– Отбой, – произнёс он, и это слово прозвучало как надгробная эпитафия. – Готовься к всплытию. Кит, давай всё, что есть.

Скат вздрогнул всем телом. Импеллеры взвыли на запредельных оборотах. Они пошли вверх. Медленно, мучительно.

Волков смотрел на экран, где их маркер полз вверх. Он видел не цифры. Он видел лица в Омеге. Старуху, которая в прошлом месяце отдала ему свой хлебный паёк за починку вентилятора. Мальчишку с огромными глазами который каждый раз встречал скатов у смотрового окна экзо-шлюза. Как паёк скудеет ещё на пять граммов.

Они не просто провалили задание. Они принесли голод.

Спустя двадцать минут Скат вырвался в более разреженные слои. Давление спало. Они были живы.

В рубке не было облегчения. Была пустота.

– Готов отчёт, – монотонно сказала Зоя. – Объём – приемлемый. Чистота – ниже критической на восемнадцать. Рекомендую списать на аномальные атмосферные условия.

Волков кивнул.

– Передавай. «Задание выполнено с отклонениями».

Кит откинулся на спинку кресла, вытер пот со лба.

– И так каждый раз, – пробормотал он. – Мы всё глубже. Они всё больше хотят. А мы… мы всё слабее.

Никто ему не ответил. Ответом был скрежет в обшивке, слабый, но неумолчный. Ответом была цифра «42%» на экране.

Скат-7, израненный, с отравленными лёгкими и проржавевшей душой, медленно разворачивался к тусклому огоньку Экзо-шлюза – своему дому, своей клетке, единственному месту во всей вселенной, куда ему было позволено вернуться.

Глава 3 (70 лет назад. Дни вокруг Катастрофы.)

Левиатор. Центр управления добычей.

Анна сидела за консолью, где пульсировали два встречных потока данных. Синий – вниз, с Ковчега: спецификации, отчёты, личные сообщения. Красный – вверх, с Левиатора: объёмы добычи, спектральные анализы, телеметрия.

– Голубь-988 принят, – ровным голосом объявил коллега. – Ковчег подтверждает. Чистота гелия-3 – девяносто девять целых девять десятых. Баланс положительный. Готовим к отправке Анкер 8-Дельта с ферросплавами и урановыми стержнями.

Баланс. В этом слове был весь смысл. Левиатор дышал бурей Сатурна и отдавал ценнейшие изотопы, добытые в недрах газового гиганта. Ковчег отправлял вниз то, чего нельзя было синтезировать в атмосфере: редкоземельные металлы, чипы, знания. Они были двумя половинами одного организма

На втором мониторе всплыло личное сообщение. Анна улыбнулась. Распечатала вложенный файл. На бумаге проступило детское солнце – жёлтый круг с корявыми лучами и подписью: Мама, когда ты вернёшься с вахты? Я нарисовал тебе наше Солнце. Скучаю.

Молодой инженер Алексей, её напарник, бросил взгляд на рисунок.

—Скоро смена, да? Не долго нам тут осталось.

—Через неделю, – кивнула Анна, аккуратно вклеивая листок в свой бортовой журнал в разделе «СВП (Система вертикального подъема). Цикл 988». – Цикл 988-й, и я дома.

Она не знала, что только что вклеила рисунок в историю, которая станет легендой. И могилой

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ***

Ковчег. Командный центр «Гиперион».

Тишину нарушал лишь гул систем. На главном экране пульсировала сложная, угрожающего вида структура – нанокристаллическая решётка, внедрённая в образец обшивки с Левиатора. Она переливалась ядовито-зелёным и багровым, медленно поедая металл.

Директор Ковчега смотрел не на экран, а на доктора Еву, начальника биологического отдела.

—Ваш вердикт, доктор.

Голос Евы был сух от напряжения.

—Объект… нанокристаллическая формация неизвестного типа. Мне нужны физические образцы. Для подробного анализа, биологических проб. Что, если это просто атмосферные отложения? Кристаллизация под действием электрических полей?

Директор и его помощник Келлер обменялись быстрым, понимающим взглядом.

Директор повернулся к ней. В его взгляде была непререкаемая уверенность.

—Ваша задача – интерпретировать предоставленные данные. Ваше заключение должно быть готово через двадцать минут. Формулировка: Обнаружена агрессивная, самовоспроизводящаяся ксеножизнь неизвестного типа. Присвоено обозначение «Прорва-1». Риск заражения Ковчега – катастрофический. Рекомендован немедленный бессрочный карантин Левиатора.

Ева сжала руки. Её лицо было бледным.

– У меня нет образцов. Нет данных. Это… ненаучно. Это подлог.

– Это – операция «Каменный Цветок», – голос Директора был спокоен и неумолим. – «Прорва-1» – фикция. Её не существует.

Нергал начальник службы безопасности добавил:

– Мои люди уже распространяют слухи в нижних палубах. «Слыхали? На Левиаторе что-то выросло». Через неделю это будут знать все. Через месяц – бояться подходить к иллюминаторам.

– Но зачем? – выдохнула Ева. – Зачем такая ложь?

Лаврентий командующий информационными операциями, не поднимая глаз от планшета, ответил монотонным голосом:

– Это будет наш официальный миф. Для экипажа Ковчега. Объяснение, почему мы держим в облаках четыре тысячи человек и не спасаем. Почему любой контакт – смертелен. Чтобы никто у нас не задавал лишних вопросов.

Директор кивнул и продолжил:

– А для Левиатора будет другая правда. – Он посмотрел на Лаврентия. – Ваше управление готово?

Лаврентий кивнул:

– Протокол «Сломанное крыло». Дистанционно выведем из строя их Систему Вертикального Подъёма через уязвимость в прошивке. Сделаем во время планового техобслуживания. Для них это будет фатальная техническая поломка. Необратимая авария. Никакой Прорвы-1 они знать не будут.

Келлер поправил очки:

– При этом обмен ресурсами продолжится. Они будут добывать гелий-3 и дейтерий для нас. Мы будем поставлять им уран и ферросплавы. Зависимость сохранится.

Нергал мрачно усмехнулся:

– И будут вечно пытаться починить то, что мы сломали. Их лучом надежды станет починка двигателей, дадим ложную цель.

Ева смотрела на них, и её тошнило от понимания. Она видела механизм, смазанный ложью.

– Двойная ложь? – её голос дрогнул. – Им – про поломку. Нам – про заразу? Зачем такая сложность? Что они вам такого сделали?

Директор обменялся взглядом с Келлером. В комнате повисла тяжёлая пауза.

– Они ничего не сделали, – наконец сказал Директор. Его голос стал тише, но от этого только твёрже. – Это не наказание. Это подготовка.

– К чему? – прошептала Ева.

– К путешествию, – сказал Келлер. – Самому длинному в истории человечества.

Директор встал, подошёл к экрану. Включил проекцию звездной карты.

– Мы нашли её, доктор. Настоящую планету в системе Тау Кита. С водой. С азотно-кислородной атмосферой. То, о чём мечтали поколения.

Ева замерла.

– Лететь – двести лет, – продолжил Директор. – Не экспедиция. Переселение цивилизации. И мы не знаем, что будет с нами в пути. Поколения в замкнутой системе… Какая социальная модель выживет? Какая развалится и убьёт всех на полпути? Мы не можем гадать. Нам нужны данные. И этот социологический эксперимент – всего лишь бонус к цели по накоплению топлива.

Он повернулся к ней, и в его глазах впервые зажёлся не холодный расчёт, а огонь подлинной, страшной надежды.

– Для них луч надежды – починить СВП. Для нас, для всех, кто будет лететь – луч надежды один: долететь. И уцелеть. И построить новый дом. И если для этого нужно превратить один корабль в лабораторную крысу, а его экипаж в подопытных… Думаю это нормальная цена.

Нергал добавил:

– Параллельно мы будем постепенно увеличивать для них норму добычи топлива. Всё, что они выжмут из Сатурна, пойдёт в хранилища Ковчега. Десятилетия добычи – на столетия пути.

Директор закончил, глядя на звездную карту:

– Им мы скажем про поломку. Нашим – про Прорву-1. А сами будем наблюдать и копить. Чтобы однажды улететь к настоящему солнцу, оставив их гнить в облаках, которые они считают своим домом.

Ева смотрела на проекцию. На крошечную точку – Тау Кита. На этих людей вокруг себя.

Представляла гигантский левиатор в облаках Сатурна.

Они не просто планировали обман.

Они проектировали ад с системой вентиляции и отчётностью. И её подпись должна была скрепить этот проект.

– Вы… монстры, – выдохнула она.

– Нет, – тихо ответил Директор, не отрывая взгляда от звезд. – Мы – те, кто решил заплатить чужой ценой. Жаль, что плата – люди. Но выбора у нас нет.

Он повернулся к ней.

– Ваша подпись будет на медицинском заключении о Прорве-1. Решите сейчас. Вы с нами или вы – угроза эксперименту?

В комнате стало тихо. Гул систем за стенами звучал как отсчёт времени.

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ***

Левиатор. Инженерный отсек СВП. Шестой год после поломки.

Гул системы охлаждения сменился гнетущей тишиной. Цистерны топлива СВП, осушённые после неудачных попыток ремонта, гудели пустотой. Алексей, постаревший за несколько лет, закрывал ящик. Внутри – бортовой журнал Анны с вклеенным детским рисунком, последние отчёты СВП с грифом «ИСПРАВНО», датированные неделей до Катастрофы, специнструменты.

– В архив? – спросил помощник, техник с глазами, полными непонимания.

—На утилизацию. Или на забвение. Это теперь одно и то же, – сипло ответил Алексей.

За дверью слышались голоса, звуки сварки и циркулярных пил. В опустевшие цистерны уже селили первых переселенцев. Временная мера, объявленная новым Советом, получившим первые инструкции по закрытому каналу, обретала плоть. Люди обустраивали быт в бывших топливных баках. Временное становилось постоянным на глазах.

Алексей захлопнул крышку ящика. Коряво вывел маркировку: «6 л.п.к.» – шестой год после Катастрофы. Он отправил ящик в глубины Брюха, в царство пыли и забвения.