neobwee
Яблоневый сад

Ящерица и буревестник.

«Грядет конец света». Какая-то передача по ночному телевидению брала интервью у шаманки, в газетах то и дело мелькали дурацкие статьи с кричащими заголовками, а в утреннем радио-шоу натяжно шутили над предсказаниями. У Пети Кошечкина желудок сворачивался в узел, когда разговоры касались этой темы. За окном начинался май, они уже две недели репетировали выпускной вальс, а дата последнего звонка была уже назначена. Почему взрослые твердили о таких ужасных вещах, когда впереди могло бы быть столько прекрасного, было непонятно. Зацветала сирень и Пете хотелось пожить как можно дольше.

Резвые лучи утреннего солнца игрались с пылинками, что парили в воздухе. Десять лет назад происходило что-то подобное. Петя так же стоял в ванной, рассматривая мальчишку перед собой, гримасничал и смеялся. Но вот мальчишки в зеркале уже не было, в отражении стоял юноша, растерянно всматриваясь в собственное лицо и непонимающе мигая глазами. Когда это успело произойти? И каким образом? На ум приходили только слова учителя биологии: «Клетки делятся, и он, я сейчас не конкретно о человеке говорю, а о любом живом организме, – растет, растут его кости, органы внутри. – Игорь Васильевич расхаживал по классу из одного конца в другой. – Клетки делятся, делятся, проживают свой цикл, одна клетка заменяет другую и вот, спустя ytcrjkmrj лет у тебя новое тело, которого ты никогда еще не касался. Чудеснейшее из чудес природы – метаморфозы, происходящие с человеком в процессе его жизни». Действительно чудеснейшее из чудес. Ничтожно малый зародыш – младенчество – детство – юношество – молодость – зрелось – старость – корм для червей и личинок. Прекрасные перспективы для прекрасного юношеского тела. Простая истина известная каждому.

От таких мыслей Пете стало не по себе, он недовольным взглядом в упор смотрел в зеркало, переваривая в своей голове все бросавшиеся в глаза, изменения. Почувствовал себя ящерицей. Ему казалось, что он сбросил прежнюю кожу, которая стал мала, а его организм образовал для него другую – ту, что была точно впору. Она была удобна, нигде ни натирала и в ней было можно свободно поднять руки. Останься он при старой коже, то явно бы пожертвовал таким комфортом. По-детски пухлые щеки исчезли, челюсть оформилась, стала более четкой (новая кожа очень выразительно обтянула кости). Густые брови предательски потемнели, счастье, что золотые кудри на голове остались прежними (для большей достоверности он мотнул головой из стороны в сторону). Взгляд упал на изгибы ключиц и на плечи, которые так быстро стали широкими. «Фу, какая гадость», – думалось ему. Новое тело Пете не нравилось, казалось каким-то неправильным, все в нем было не так. Не покидало чувство, что он – чья-то незаконченная работа. Не будучи бесперспективным началом, он так же не являлся завершенным шедевром. Петя чувствовал себя брошенным на полпути. Натянув на себе футболку, чтобы больше не видеть этого позорища, он вышел из ванной обратно в комнату, зарекшись больше не смотреть на себя в зеркало.

Босые ноги ступали по мягкому ворсистому ковру, который уже почти семнадцать лет лежал на одном и том же месте – в самом центре спальни – и никто не смел его тронуть или, боже упаси, убрать насовсем. Петя мерил шагами комнату, осознавая ужасную правду. Все те изменения, которые происходят с ним – болезнь, страшная и смертельно опасная болячка, которую никто не может излечить. Ясно, что он не первый, кто додумался до этого, но для него это было настоящее потрясение. И что же получалось в целом?

На носу у него были выпускные экзамены, конец света и смерть от старости.

Тяжело вздохнув, Петя пошел завтракать. На кухне родители вели себя неестественно тихо, словно тоже боялись грядущих испытаний. Все еще босые ноги ласково щекотал сквозняк, тянувшийся из открытого окна, за которым весна полноценно вступила в свои права. Вишни и яблони в материнском саду готовились цвести, листья декоративных кустов хвастливо переливалась на солнце своим изумрудным блеском. Конец света назначили прямо в день последнего звонка. От обиды хотелось выть – кусок в горло не лез.

– Что же ты ничего не ешь? – мать, заметив необычное поведение своего сына, забеспокоилась. Это было странно. Петя обычно ел много, но, несмотря на это, все равно оставался тощим.

– Я не хочу, – Так легко и просто он ответил на мамин вопрос, но все же вздрогнул, когда ее теплая ладонь накрыла его руку. Собственные пальцы, выглядели чересчур костлявыми и непропорционально длинными, эдакие коряги по сравнению с аккуратной кистью матери.

– Не приставай к нему, может, у парня настроения нет, – вступился отец, и Петя наконец-то осмелился оторвать взгляд от тарелки с едой. Голода он не чувствовал, поэтому ни яичница с помидорами, ни бутерброды с доктроской колбасой и сыром его не прельщали. Пока мама отвлеклась на слова папы, Петя шустро спрятал руки под стол, лишь бы не смотреть на них.

– Ну, ты хотя бы чай выпей, – мальчишка лишь отрицательно покачал головой, сжав ладонями колени под столом. Ему было неприятно расстраивать свою маму, но он ничего не мог с собой поделать, его тошнило. Женщина лишь поджала губы, в недоумении взглянув на отца. – Дай ему сегодня больше денег, пусть поест в школе.

Отец сунул руку в карман своих идеально отглаженных брюк и, достав триста рублей, протянул их через стол Пете:

– Этого должно хватить, а теперь иди, да смотри, – не опоздай! – мужчина подмигнул сыну и тот, взяв деньги и встав из-за стола, поцеловал маму на прощанье и обнял отца.

Выйдя на крыльцо, Петя достал из кармана чистые носки, которые захватил еще по дороге на кухню, и сев на ступеньки начал обуваться. Велосипедный звонок, заставил мальчишку поднять голову. Мимо проезжали двое его одноклассников – Вера и Николай Журавлевы. Они были двойняшки, не сильно похожие друг на друга внешне, но их объединяли платиновые, почти белые, волосы, что достались им от отца, и любовь к танцам.

– Привет, Петька, – крикну Николай, Вера махнула рукой.

– Вы что-то поздно, – парень продолжил шнуровать кроссовки, а одноклассники притормозили, остановившись напротив.

– Тебя ждали, – Вера хихикнула. Она резво крутанула педаль назад, металлическая цепь загремела, будто у паровоза. – А ты чего на своих двоих?

– Колесо проколол, папа обещал отвезти поменять после работы, – сосредоточенно завязывая бантик, Петя даже не смотрел в сторону собеседников.

– Тогда тебя не ждем, погнали, подруга, – Николай обернулся к сестре и, показав Пете язык, поехал дальше, Вера, смеясь, последовала его примеру.

– Ме! – Показав язык в ответ, не видевшему это, другу, Петя пошел своим особым путем.

Пахло скошенной травой, и воздух был свеж, как это обычно бывает утром. Ничто не предвещало предстоящей бури, о которой местные синоптики заботливо оповестили еще вчера вечером. Кроссовки и края штанин у брюк немного промокли, из-за утренней росы, но Петю это обстоятельство ни сколечко не смущало и не тревожило. Он беззаботно двигался вперед через заросли в самой глубине сада. До растений здесь у матери не доходили руки, поэтому сюда добрались ноги Пети, за несколько лет протоптав тропинку. Не срезанные ветви деревьев клонились к низу, к земле, то и дело, цепляясь за светлые локоны. Кряхтя, он пробирался к старой ограде, которая раньше отделяла материнский сад от соседей. Теперь же, она представляла собой жалкое зрелище – покосившийся деревянный забор, доски у которого то тут, то там уже прогнили. Петя перекинул через него свой рюкзак и без особых усилий отыскал такую доску, которую с легкостью можно было сдвинуть, чтобы она открыла достаточно большую щель, через которую юноша, пока что, свободно пролезал.

Соседний участок лишь самую малость уступал в размерах тому, на котором жила семья Кошечкиных. На противоположном его конце стоял большой дом, с высокой покатой крышей, крытой красной черепицей. Сколько Петя себя помнил, он никогда не был по-настоящему обитаем. Отец говорил, что там уже больше тридцати лет никого нет, лишь иногда приезжают какие-то люди, постригут газон, а внутрь даже не зайдут. Петя и сам их видел несколько раз, все до одного неприветливые с хмурыми, темными лицами и никогда не здороваются. Неприятные соседи – высокомерные, поэтому юноша назло, специально, ходил каждое утро по их газону, топча его. Будут подстригать свой противный газон до гробовой доски, а Петя топтать его, пока не состарится, и даже тогда, когда состарится – все равно будет топтать его. Вот насколько ему не нравились хозяева соседского дома. Вчера вечером он слышал, как к этому дому приезжали машины, мужчины громко перекрикивались, смеялись. Суматоха по воздуху проникла тогда в комнату Пети через открытое окно. Он в то время уже лежал в кровати, засыпая, и не нашел в себе сил, чтобы подняться с постели и выглянуть, посмотреть что же там такое творится. Верно, хозяева приезжали забрать какой-нибудь свой хлам. Это они, на удивление, зачастили в последние два месяца, может быть делают ремонт, чтобы продать этот дом и наконец избавиться от него, – такой вывод он сделал, наблюдая за рабочими, которые приезжают ровно в полдень и по вине которых, Пете приходится делать крюк, чтобы вернуться домой.

Беззаботно насвистывая себе под нос мелодию, которая сама пришла ему на ум, юноша шагал, усердно топая, чтобы трава сильнее приминалась к земле. Утро было приветливым, солнце светило ласково, грея своими лучами все вокруг, включая лицо Пети. Весело щебетали птицы за спиной, перепрыгивая с ветки на ветку, здесь, у соседей скакать им было негде, ни деревьев, ни кустов, ни даже маленького цветочка, не росло здесь. Лишь поганый газон, который юноша всей душой терпеть не мог за его неестественную ровность, идеальность.

Мальчишка прошел мимо большого окна, которое выходило на восток, и солнце заливало через него свои яркие лучи до самого полудня. Если бы вы заглянули внутрь пару недель назад, что Петя делал не раз, то увидели бы комнату, на первый взгляд маленькую, заставленную различным старьем. Но теперь там несколько недель шел ремонт, весь хлам выносили рабочие и увозили куда подальше. Он и не сразу заметил, что там все очень поменялось. Только когда увидел, стоявший на подъездной дорожке, серебристый седан, заподозрил что-то неладное. Хозяева этого дома сменили машину? В прошлый раз, насколько помнил Петя, она у них была черная. Почему они приехали в такую рань? И вместо того, чтобы поскорее уносить ноги, дабы спастись от гнева за испорченный газон, он сделал несколько шагов назад (а конкретно пять) и заглянул в окно.

Что он там увидел? Стеллаж с книгами у стены, напротив него девочка. Одета она была в школьную форму: юбка чуть выше колена, да белая плохо отглаженная рубашка навыпуск. Казалось, что она с кем-то разговаривает, оглядывая то на полки, то в сторону. Окно было чистым, словно его протерли этим же утром, но еще без занавесок. Девочка была словно картинкой в телевизоре. Пьер застыл, чуть ли не уткнувшись в стекло носом, с любопытством наблюдая за незнакомкой, взгляд его восхищенно скользил по острым плечам, коленям, локтям.

Тут из угла комнаты, который Пете не было видно, вышел мужчина. Он погладил девочку по голове и ушел, оставив ее одну. Взглянув на часы на своем тоненьком аккуратном запястье, она прошлась пальцами, словно гребнем по своим волосам, а затем стала заплетать тяжелые темные пряди в косу. Так, последовав какому-то случайному желанию, обернувшись, она и заметила Петю, который бесстыдно пялился в чужое окно. Резко повернувшись, она ловко перевязала волосы резинкой, которая до этого пряталась на ее руке, быстрыми и широкими шагами подошла к окну и также резко его отворила. Кошечкин был уверен, что она с размаху зарядит ему по лбу, за то что подглядывал, но она лишь нахмурилась, опершись локтями на подоконник, и недовольно сказала:

– Чего подглядываешь?

– Я и не подглядывал.

– А что же ты делаешь?

– Просто смотрел, – Петя пожал плечами и смущенно опустил взгляд, а услышав смех девушки, снова взглянул на нее.

– Ты откуда такой любопытный взялся? – Девчонка забралась с ногами на подоконник, на ее губах играла дружелюбная улыбка.

– Я там живу, – он указал на свой дом, а девочка выглянула из окна, удерживаясь за белую раму, всматриваясь в гущу сада. – А здесь я в школу хожу, так быстрее.

– Это наш участок.

– Раньше не был.

Девчонка свела брови и поджала губы, всматриваясь в лицо Пети.

– Я Клариса, Клара, мы наверное в одной школе учимся теперь? Ты в четвертой?

– Ага, – Кошечкин встрепенулся, а Клара, все еще сидя на подоконнике, протянула ему руку.

– Я Петя, – Немного осмелев и поняв, что девушка настроена дружелюбнее, чем показалось ему в самом начале, он сделал пару шагов, приблизившись к окну вплотную. Петя не пожал руку Кларисы, как сделал бы другой на его месте, а легко, почти невесомо, коснулся губами тыльной стороны ее ладони, что смутило девушку, ее щеки слегка покраснели, а глаза заблестели озорством, которого в них не было до этого. Кошечкин же, заметив реакцию Клары, чуть склонил голову к плечу, как бы говоря: да, такие вот у нас пироги, такое у нас не в диковинку.

– Петя?

– Петя.

Клариса прищурилась, то ли от любопытства, толи солнце ей глаза слепило. Петька рассеянно почесал затылок:

– Я тебя здесь раньше не видел, ты-то сама откуда тут взялась?

– Переехала и все тут, – Клара слезла с подоконника обратно в комнату и, обернувшись на Петю, добавила с мягкой полуулыбкой на губах. – Пойдем до школы вместе?

Кошечкину стало даже как-то стыдно за то, что он сам не предложил Кларисе проводить ее, и он кивнул, при этом весьма невнятно сказав: «Конечно!»

– Тогда проходи, – Клара жестом пригласила его и Петя, как последний дурачок, собрался лезть через окно, что вновь заставило новую знакомую громко рассмеяться. Он заметил, что каждый раз, когда Клариса смеялась над ним, он чувствовал неприятное, некомфортное смущение, словно ее переливистый, звонкий смех малопонятным образом ранил его самолюбие.

Отгоняя от себя мысли о том, что она как-то плохо на него влияет, Петя обошел дом и постучал в дверь, как это и положено обычно делать. Дрыгая правой ногой от нетерпения, он ждал.

Когда дверь открылась, перед ним оказался мужчина, которого он увидел в окне ранее. Высокий как Эверест, красивый как голивудский актер из старых фильмов, которые так любила Вера.

– Здравствуйте… – Петя промямлил тихо, растерявшись перед этим серьезным на вид человеком с острым суровым взглядом.

– Здравствуйте, – голос мужчины казался строгим. Весь он был какой-то чрезмерно деловой, прямо таки бизнесмен из столицы. – Чем могу помочь?

– Мы с Кларисой договорились вместе пойти в школу, вот я и зашел за ней, в общем… – почесав затылок, Петя все больше и больше чувствовал как неловкость поглощает его целиком. С ног до головы одна большая неловкость.

– Надо же, когда это вы успели? – Хозяин дома сложил руки на груди, благо он явно не спешил прогонять мальчишку, явившегося к нему на порог. Кисти у мужчины были тонкие с большими ладонями и с аккуратными, не очень длинными пальцами, Петька стыдливо спрятал свои «грабли» за спину.

– Да вот, только что.

Они еще какое-то время стояли друг напротив друга, пока не появилась Клариса и не развеяла эту неловкую обстановку, объяснив, что это Альберт – ее отец. Петя кивнул, хотя ему больше хотелось пожать плечам. Не дурак, сам понял что это ее папа. Не жених же он ей в самом деле?

Хотя, если говорить совсем честно и откровенно, то в любой другой ситуации, когда их родство было бы не таким очевидным, можно было бы усомниться, что они не чужие друг другу. Совсем не похожи.

Альберт светловолосы, голубоглазый, отрастил бы бороду, да накачал бы мускулы – настоящий викинг. А Клариса темненькая, с лукавыми медовыми глазами (темный дикий мед, который уже засахарился в банке и горчит на языке).

Еще она оказалась молчаливой, но Альберт тоже не произвел впечатления общительного дяди, тут у них явило себя определенное сходство. Всю дорогу до школы, Клариса оглядывалась вокруг, нет бы задать вопрос, а все ей было нужно разглядеть и запомнить. Исследовала мир, наблюдая за ним. Ладно, для Петьки это было не проблемой, то одно спросит то другое. А вы откуда? А на долго? А что потом? Клариса отвечала спокойно, не совсем информативно, скорее даже неопределенно, было в ее тоне какое-то смирение перед судьбой. Пьер не мог оторвать глаз от нее. Пялился да пялился. Ему все казалось в ней необычным: ее движения, словно она никогда не переставала танцевать, ее голос – мягкий и неторопливый, с этими интонациями, что похожи на шуршание волн, ее каштановые волосы, отливающие на солнце медью, глаза, безразличные и спокойные, что-то совершенно невозможное в мире Кошечкина, ее черты лица – все в Кларисе было так необычно. Так ново.

С замиранием сердца Петя остановился у ступеней школы, наблюдая как Клариса, глупой ланью взбежала по ним.

– Ты чего? – у дверей она помедлила, обернувшись. Ее слова, подхваченные мягким ветром, унеслись и растворились в шуме деревьев, подернутых зеленой дымкой.

– Иди, я сейчас… я просто… – мальчишка не говорил, он шептал, боялся, что его услышат, что мир узнает о его желании противостоять недугу. – Иди, я сейчас приду… – собрав всю свою смелость, повторил он громче. Он вдруг осознал какая большая опасность – ходить в школу. Клариса кивнула и пошла одна.

Он затуманенным взглядом взглянул на наручные часы, проследив за тем, как минутная стрелка отсекла половину циферблата, дав знать, что урок начался. Что если прогулять? Хотя бы один урок, не из-за лени же, просто чтобы сохранить здоровье. Взгляд пугливым зверьком забрался по окнам на второй этаж, найдя кабинет французского языка. Стоит ли оно все таких жертв? Нет, не стоит. Развернувшись, Петя побрел прочь в сторону от школы, куда-нибудь подальше, а лучше в центральный парк. Зайти по дороге в пекарню, купить хрустящий хлеб у краснощекой тети Кати и кормить прожорливых уток, которым всегда мало.

– Кошечкин, – мальчишка остановился как вкопанный, когда мягкий голос выдернул его из раздумий. – Куда вы направляетесь, молодой человек, занятия проходят в другой стороне, – ладонь Игоря Васильевича, схватила Пьера за плечо, тем самым уничтожив любую возможность побега.

– Э-э-э… я… – юноша растерянно пошатнулся, придумывая наспех причину, которая смогла бы полностью оправдать его прогул. Но ничего нужного как на зло не нашлось.

– То-то и оно, – кивнув каким-то своим мыслям, преподаватель отпустил Петю, но одним только взглядом дав ему понять, что в школу тот пойдет, хочет он этого или нет, под конвоем. Обреченно вздохнув, мальчишка без лишних слов, понурив голову, через силу поплелся впереди Игоря Васильевича.

Гомон, в который слилось множество голосов, что принадлежали больше чем сотне подростков, был настолько велик, что имей он тело, явно упирался бы головой в потолок. Лившийся из высоких окон свет пастельно-желтыми параллелограммами вытягивался на плитке пола и на круглых столах, отражался в чужих глазах, сверкал в волосах.

– Эй, тормозок, – ловко лавируя в толпе, с подносом в руках, Вера возникла позади Пети, который топтался в очереди, придерживая Кларису за локоть и приглядывая, чтобы никто не задел ее и не опрокинул на нее свои тарелки с едой. Улыбнувшись, Кошечкин, кивнув в сторону, дал понять, что ищет, куда бы присесть.

– Николай уже занял столик, пошли.

Есть Петя не стал, но иногда прятал руку в карман, как-то стыдливо сжимая в руках деньги. Правильно ли он все делает? Безусловно. Поймав это жалкое сомнение, которое могло бы заставить его отказаться от идеи, он разозлился на себя, сжав деньги в кармане одной рукой и, неосознанно, локоть Кларисы другой, Петя представил, как это гадкое сомненье хрустит и ломается под его пальцами, кричит что-то неразборчивое и отвратительное.

– Ой, Петя, – голос Кларисы прорвался сквозь, так быстро наросшую, кору злости, и заставил мальчишку ослабить хватку. Взглянув на девушку, он опешил.

– Прости, я не хотел, я просто задумался, извини, пожалуйста, – Так сильно увлекся, так глубоко нырнул в себя, что сделал больно Кларисе. Он разглядывал ее, ловя кивок головой, пока отодвигал стул, чтобы она села. Поставив на стол коробочку с апельсиновым соком, которую Петька бог весть откуда для нее достал (в столовой можно было разжиться только компотом из кураги и сушеных тараканов, которых повара гордо называли изюмом), она улыбнулась и каким-то любопытным взглядом окинула близнецов.

– Привет, – Николай протянул девушке руку. – Ты новенькая, да? Я Николай, а это Вера, мой сестреныш, – он похлопал девушку, сидевшую рядом с ним, по плечу.

– Рада познакомиться, – убрав прядь волос от лица и пожав руку Журавлева, ответила Клариса.

Она, несмотря на тепло, с которым ее приняли учителя и новые одноклассники, почему-то боялась подолгу смотреть в лица ребят, словно это могло как-то испортить о ней впечатление, она водила взглядом по толпе, делая вид, что ей интересно, хотя на самом деле лица Веры и Николая привлекали ее больше. Иногда она брала в руки сок, даже когда Кларисе не хотелось пить. Она практически не шевелилась и говорила не много.

С Кошечкиным оказалось как-то проще, может потому что с самого начала он оказался липучий, как жвачка. Девушка заметила как он, от чего-то заерзав на своем месте, кивнул Николаю, давая знак, чтобы тот обернулся. Светловолосый потупился на Петю, а затем, сглотнув, медленно повернулся. Он словно понимал, что ничего хорошего ждать не стоит, уж больно активно стрелял глазами Кошечкин. Вера приложила палец к губам, давая Кларисе знак не привлекать внимание. Та же в свою очередь старалась понять на кого смотрят юноши, мысленно выстраивая сечения, которые вели в одну точку на лбу у огромного парня, который медленно вышагивал через толпу, приняв тактику большой гориллы и распихивая своими широкими плечами других учеников в стороны. Он был как скала, возвышался над остальными и твердый, несмотря на то, как колыхался его живот, спрятанный под футболкой с логотипом известной польской команды по киберспорту. В руке он держал стакан с желтой жижей компота, и взгляд его был устремлен прямо на брата Веры. Николай весь словно сжался, напряглись его плечи и челюсть, было видно как топорщатся светлые волоски на руках.

– Голубок, – проходя мимо столика, за которым сидела компания, здоровяк легким движением выплеснул на Журавлева отвратительную жидкость, находившуюся в граненом стакане, испортив его светлую футболку. Терпеливо стерев с лица капли, Николай привстал из-за стола, от чего Вера побледнела. Петя вновь схватил Кларису за локоть, словно боялся, что она может полезть в драку.

– Эй ты, умник, – голос Журавлева обрел какую-то новую, не естественную для него металлическую окраску. – Думаешь, что смеешь трогать меня, Коровский?

– А что ты мне сделаешь, пидор? – скала развел руки в стороны и пожал плечами, дразня, издеваясь, словно знает о беспомощности Николая.

Началась долгая секунда, когда два парня смотрели друг на друга. Такая секунда, когда мальчишки уже все для себя решили и только ждут – кто первым решиться ударить. Петька дернулся, вскочив со стула, случайно повалив его, и выхватил из рук Кларисы ее сок. Кошечкин быстро сообразил, что добром для Николая это не кончится, потому что до этого никогда не обходилось без увечий. Огромный Коровский даже не обратил внимания на шустрика, который уже продумал все варианты своей атаки и выбрал наиболее удачную тактику. Апельсиновый сок, стекающий по его, коротко стриженым, волосам стал действительно сюрпризом. Петя отставил левую ногу в сторону и перенес вес на правую, примерно наметив свой путь сначала на четвертый этаж, а затем, через пожарную лестницу, прямиком до самого дома. Коровский повернулся медленно, настолько медленно, что Кларисе показалась навязчиво говорящей его фамилия. Тупым, ничего не выражающим взглядом большого медлительного животного он уставился на Кошечкина, готовившегося к старту, немного помолчав, Коровский посмотрел на притихшую Кларису. Пустая разорванная коробка из под сока упала к ногам бугая.

– Не ожидал? – заметив проявляемый к новенькой интерес, вновь перевел на себя внимание Петя.

– Слышь, ты, патлатый, совсем охренел что ли?! – вопрос был риторический. Глыба, которую представлял из себя Коровский на первый взгляд, увеличилась еще в несколько раз. Он выпятил грудь вперед, набрав в легкие побольше воздуха, многозначительно шмыгнул носом и, причмокивая губами, смаковал слюну во рту. Пьер подмигнул здоровяку и как-то девчачье игриво повел плечами. У Кларисы это вызвало восхищение особого, неизвестного ей до этого момента, рода. Коровский сощурился и плюнул, целясь в Кошечкина, но промахнулся, потому что тот, уже давно успел отскочить.

– Ну держись! – как выстрел для спортсменов прогремели слова в воздухе, заклубившись над головой Коровского черной тучкой порохового дыма. Петька в одно мгновение оказался в другом конце столовой, а скала неуклюже пыталась успеть за ним, уродливо переваливая свой вес то на одну строну, то на другую.

Клариса переглянулась с Верой. Обе молчали как партизаны уже больше двадцати минут. Петя и Николай стояли за дверью, уже получив свою часть выговора.

– Что там случилось? Хоть вы мне скажите, – учительница физкультуры, поймавшая девчонок, опираясь ладонями на парту позади себя, пытливым взглядом изучала стоящих перед ней девушек. На Веру она не возлагала никаких надежд, потому что та, с самого детства, отличалась тугим узлом на языке, который она так ловко себе завязывала в нужный момент. Что касалось Кларисы, то женщина явно ждала от нее доноса, хотя бы из соображений произвести хорошее впечатление на нового преподавателя.

– Ирина Олеговна, мы ничего не видели, – Вера тяжело вздохнула, кинув подозрительный взгляд на, стоящую с ней плечом к плечу, новенькую.

– Помолчи лучше, – физручка недовольно шикнула на Журавлеву и обратилась к новенькой: – Клариса, я же не ругаюсь, – она как-то осторожно, как с маленьким провинившимся ребенком, а не со взрослой девушкой, сюсюкалась, что еще больше подбивало Кларису ничего не отвечать ей. – Просто расскажи что произошло в столовой…

– Я ничего не видела, – отчеканила она.

После тяжелого неудовлетворённого вздоха Ирины Олеговны, разговор был окончен, партизаны выданы из плена.

– Ну? – Кошечкин с Журавлевым, которых Вера под руки вела прочь из школы, обзавелись некоторыми отличительными знаками. У Пети была разбита губа и бровь (согласно легенде нос пострадал тоже, но этого не было видно) потому что, пока тот бежал по коридору, Лев Михайлович надумал покинуть свой уютный кабинет, заваленный старыми изданиями русской классики и увешанный портретами великих гениев, и Петька со всего разбега врезался в открывшуюся дверь. Николаю досталось непосредственно от Коровского сначала случайно локтем в живот (приподняв футболку, мальчишка показал, что синяк теперь переливался голубовато-лиловым оттенком), а затем намеренно – широкой плоской ладонью по уху.

– Ну?.. – на лестнице, когда риск быть услышанным остался позади, Петя капризно вырвал свой локоть из руки Веры и полными подозрения взглядом посмотрел на Кларису.

– Да ничего я ей не сказала, – фыркнула она в ответ на такое недоверие.

Глаза мальчишек заблестели и, радостно улюлюкая, они начали пожимать девушке руки, обнимать ее и напоследок, по-дружески хлопать по плечам и спине. Она была принята, доказала, что на нее можно положиться и теперь Клариса официально стала частью их команды. Установилось сразу и ясно, что всем ребятам идти домой в одну сторону, так что новенькой придется терпеть эту компанию до конца года (если не дольше).

Над утопающим в зеленом дыме деревьев городом повисли тяжелые тучи. Они ртутью перекатывались по небу, готовясь упасть на землю. Птиц прижимало ближе к земле и они, легкие, от того неспособные противостоять давлению, оседали на ветках, проводах и крышах домов, не поднимаясь высоко, как обычно привыкли.

– Ты – буревестник, – сказал Петя, повернувшись к Кларисе. Дети шли домой быстрее, чем обычно, не желая попасть под ливень.

– Это почему же еще?

– Ты приехала и привезла за собой дождь, – в подтверждение слов юноши вдали неба сверкнула молния и, через долгие двадцать пять секунд (Николай считал вслух), по макушкам ребят протопал глухой гром.

– И грозу, – добавила Вера.

Воздух, сгущаясь и клубясь, сжимался вокруг всего: лип к окнам, накрывал кустарники и цветы грубым полотном, выдавливал свежесть из всего живого.

Когда вечером Клариса сидела в своей комнате за столом у окна и делала урок, сквозь стену ливня и кроны яблоневого сада, она видела как в доме Пети на втором этаже в спальне горел свет, изредка мигающий перед или после всполохов молнии. Мальчишка иногда проскакивал живенькой тенью, как бы обозначая, что там находится его комната.