# Практика выживания хищника

Зарима Гайнетдинова

Её смерть была только началом кошмара.
Молодой врач Кристина становится жертвой чудовищной аварии и просыпается вампиром. Её мир рушится. Брат и сестра-оборотни видят в ней чудовище. А её наставник, древний и ледяной Ян, смотрит на неё лишь как на призрак своей погибшей жены.
Но настоящий ужас приходит с охотой Кассиана, правой руки вампирской Королевы. Его игра изощрённая пытка, где близкие Крис становятся разменными монетами. Чтобы спасти их, ей придётся погрузиться во тьму глубже, чем она могла представить, и принять свою новую природу.
В финальной ловушке цена спасения окажется чудовищной. Её редкий дар, способный стирать память, может пойти дальше вырезать из любимого всё человеческое, оставив лишь холодное, идеальное оружие. Но спасёт ли она его, уничтожив в нём душу? И сможет ли она, едва научившись быть монстром, снова посмотреть в зеркало, не увидев в отражении чудовище?
Фэнтези о цене выживания в мире, где спасение хуже гибели.

## Глава 1. ПРОСТЫЕ ВЕЩИ

Лето в Белоозёрске было не просто жарким. Оно было плотным, как вата, забивавшая лёгкие. Воздух над крышами частного сектора колыхался, искажая очертания сосен на горизонте, превращая их в тёмные, плавающие миражи. В своей комнате под самой раскалённой крышей Кристина — Крис для всех, кроме мамы в редкие, щемящие минуты нежности, наводила последний порядок в старом чемодане с оторванной ручкой.

Правило было простым, почти аскетичным — только самое необходимое. То, что поможет выжить два года в каменном чреве большого города. Она тогда ещё не понимала, что настоящее выживание начнётся с других правил, а эти вещи — справочники, свитер, фотография — превратятся в музейные экспонаты её прошлой, человеческой жизни.

Она аккуратно, с каким-то почти религиозным чувством, укладывала в сумку:

Три медицинских справочника. Корешки были стёрты не от времени, а от нервных пальцев в ночи перед экзаменами. Каждая закладка — ступенька к мечте.

Толстый, уродливый и невероятно тёплый серый свитер, работа рук Антонины Ивановны. «В Питере ветра, дочка, кости проморозишь», — говорила она, и в её голосе всегда была особая звериная острота тревоги, которая казалась Крис простым материнским перебором.

Прочная, безликая куртка, купленная на первую стипендию.

И главное — небольшая деревянная рамка с фотографией. Двое улыбающихся людей на фоне бескрайнего, синего озера. Родители. Тени, которых она почти не помнила, но которые светились в её памяти как незыблемый маяк. Их улыбки были её талисманом, их глаза — обетом, который она дала самой себе: жить достойно, спасать жизни, как не смогли спасти их.

— Крис! Кончай копаться! Такси приперлось и счетчик щёлкает! — голос Светы, её названной сестры, пробился снизу, разрезая густую, сонную тишину дома.

— Бегу! — крикнула она в ответ, и странное чувство сжало горло — не грусть, а предчувствие. Как будто она щёлкнула последним замком не на чемодане, а на целой эпохе. Она побежала вниз по лестнице, и скрип каждой ступеньки отдавался в висках навязчивым стуком метронома.

Внизу, в благословенной прохладе и полумраке прихожей, кипела привычная, уютная суматоха. Два пёстрых чемодана Светы и один чёрный, строгий чемодан Сергея уже ждали у двери. Сам Сергей, высокий и неловкий в своей сдержанности, выносил вещи, ловко лавируя широкими плечами в узком пространстве. Он упорно не смотрел на неё, но Крис чувствовала его взгляд скользил по её спине, оставляя за собой мурашки.

На пороге, залитые ослепительным, почти белым светом полуденного солнца, стояли её приёмные родители. Контраст был разительным: тут — тень, прохлада, родной запах дома (дерево, пироги, трава), а там — слепящий мир, дорога, неизвестность.

Андрей Петрович, бывший военный с руками, вечно пахнувшими лаком и машинным маслом, сжал её в объятия коротком и таком крепком, что на секунду перехватило дыхание.

— Ты там, Крисунь, голову выше всех держи. Ты у нас и умница, и крепкая. Не давай себя в обиду.

Антонина Ивановна поправила ей воротник, и её пальцы, шершавые от работы, трепетно коснулись шеи дочери. В глазах женщины блестели слёзы, но голос не дрогнул. Он стал твёрдым, почти строевым.

— Звони. Каждый день, слышишь? Хоть на минуту. И кушай нормально, не как птичка. В большой-то больнице забегаешься, забудешь...

Потом взгляд матери метнулся к Свете, и тон сменился. Это был уже не совет, а указ, продиктованный древним, нечеловеческим инстинктом.

— И не забывай про график. Особенно ты, Света. Двадцать восьмого — никаких «останусь у подруги», никаких «задержусь на работе». Поездом домой. Я проверю.

Света, уже настроившаяся на городской лад, вздохнула, но кивнула покорно.

— Знаю, мам. Уже билеты на утро купила. Буду как штык.

Сергей, вернувшись с пустыми руками, лишь ткнул подбородком в знак согласия. Его взгляд, тёмный и глубокий наконец нашёл Крис. И в его глубине что-то шевельнулось — невысказанная тоска и знакомая, выстраданная боль. Он знал это правило лучше всех. Оно было выжжено в нём с четырнадцати лет, когда он впервые понял, что его чувство к названной сестре — это вторая, ещё более жестокая клетка, наложенная поверх первой, звериной.

— Не волнуйся, мам, — улыбнулась Крис, и эта улыбка показалась ей самой немного натянутой. — Я их в ежовых рукавицах держать буду. Особенно Серёжу. Чтоб не шлялся.

Сергей фыркнул, но скулы его под смуглой кожей резко обозначились, будто он стиснул зубы. Он резко развернулся и, не глядя, зашагал к ждущему такси, его широкая спина была напряжённым щитом.

Машина тронулась, увозя их от пыльной улицы, от двух уменьшающихся на пороге силуэтов. Крис прижала ладонь к горячему стеклу, и холодок от кондиционера смешался с теплом её кожи. Впереди был огромный, чужой город. Большая, пугающая своей историей больница. Её большая, хрупкая мечта.

Такси ускорилось, и Белоозёрск начал таять за спиной, как последний ясный сон перед пробуждением в кошмаре.

Хозяйка, пухленькая женщина с добрыми, усталыми глазами, встретила их прямо у подъезда. Она торопилась, сунула Крис в ладонь три ключа — два на брелоке с пластмассовой ягодкой, один отдельный — и затараторила:

— Всё как договаривались, девочки. Оплата вперёд, квитанции в столе, соседи тихие. Мусор — в контейнер за углом, не в подъезде. Если что — звоните, но после семи я уже дома, ужинаю.

Она улыбнулась какой-то своей мысли, помахала рукой и ушла прочь, смешавшись с толпой на тротуаре.

Квартира пахла затхлостью, дешёвым освежителем воздуха и надеждой. Сергей молча принялся открывать форточки, и в комнату ворвался питерский ветер — не тёплый и пахучий, как в Белоозёрске, а прохладный, влажный, несущий в себе аромат асфальта, далёкой Невы и чужого быта.

Крис подошла к окну. Оно было невысоким, почти от самого пола, и выходило не на оживлённую улицу, а в типичный питерский двор-колодец. Серые, мокрые от недавнего дождя стены противоположного дома. Узкие полоски балконов, заставленных ящиками с увядающей геранью и старыми велосипедами. Внизу — асфальтовый пятачок, где одинокая детская горка ржавела под каплями, падающими с крыш. Небо было не голубым, а светло-серым, фарфоровым, и в этой серости где-то высоко таяло бледное, размытое пятно солнца. Не то чтобы его не было. Оно было, но сдержанное, интеллигентное, не лезущее в глаза. Как будто и здесь, в небе, соблюдали какой-то негласный питерский дресс-код.

«Солнца нет», — вспомнила Крис слова подружки-однокурсницы, переехавшей сюда раньше. Она улыбнулась. Оно было. Просто другое. Не обжигающее и щедрое, а диффузное, рассеянное, как свет через матовое стекло. И в нём была своя, меланхоличная прелесть. Она прижала лоб к холодному стеклу и подумала, что теперь это пятно света — её утренний будильник, а этот двор — её новый кусочек мира.

Распаковка превратилась в лёгкий, почти весёлый хаос. Света, как всегда, брала на себя роль командира:

— Половина шкафа — моя! Эти полки — твои! Ой, смотри, в прихожей вешалка сломана! Серёж, ты ж мужчина, почини!

Сергей, достав из своего рюкзака складной набор инструментов (у каждого оборотня, как выяснилось, он свой, на все случаи жизни), покорно отправился чинить. Крис молча развешивала свои вещи. Её рука скользнула по гладкой ткани нового медицинского халата. Она задержала на ткани ладонь. Это был не просто халат. Это был доспех. Билет в будущее. Пахло крахмалом и серьёзными намерениями.

Света, распаковывая кухонные мелочи, поставила на стол маленькую, потрёпанную коробочку.

— Мама дала. Говорит, «чтобы домом пахло».

Внутри лежали засушенные веточки мяты, мелиссы и ещё чего-то, отдававшего горьковатой, лесной свежестью. Крис не знала, что это, но, когда Света растёрла листок между пальцами, по кухне разнёсся освежающий, чистый аромат, в котором угадывалась прохлада озёрного берега, сосновая хвоя и что-то неуловимо-родное. Это был запах детства, безопасности и дома. Настоящего дома, с его тайнами и безоговорочным уютом. Она закрыла глаза на секунду, втягивая этот аромат, пытаясь впитать его в память каждой клеткой.

— Молодец мама, — тихо сказала она. — Пахнет... уютно.

Сергей, вернувшись с отремонтированной вешалкой, тоже понюхал воздух. На его обычно хмуром лице промелькнуло что-то мягкое, почти неуловимое.

— Да, — коротко бросил он. — Нормально пахнет. Как у людей.

Вечером, когда сумки были убраны, а на полу ещё валялись клочья упаковочной бумаги, Света предложила:

— А давайте прогуляемся? Освоимся. Я вам покажу, где у нас метро, а где самый дешёвый магазин.

Они вышли. Воздух сгустился, стал прохладнее и ещё влажнее. Питер встречал их не парадными фасадами Невского, а тихими, тёмными переулками Васильевского острова, где фонари зажигались с неохотой, а из-за высоких стен доносился запах старых книг и сырости.

И тут Крис понюхала город. По-настоящему.

Сладковатый, пудровый запах цветущих лип из чьего-то палисадника, смешанный с выхлопными газами.

Резковатый дух кофе из открытой двери крошечной кофейни.

Тёплый, манящий аромат свежей выпечки из булочной, где в витрине золотились круассаны.

Где-то впереди пахло рекой — водорослями, влажным камнем и свободой.

Она шла и вдыхала эту смесь, как пьянеющий. Это был не просто запах. Это симфония жизни большого города. Хаотичная, порой неприятная, но невероятно живая. Она ловила каждый аромат, как драгоценность, и складывала в копилку памяти. Запомни, — говорил ей какой-то внутренний голос. Запомни, как пахнет горячий хлеб. Запомни запах дождя на асфальте. Запомни этот кофе.

Они вышли на набережную. Широкий разлив Невы, тёмная вода, отражающая тусклые огни. И на другом берегу — освещённые прожекторами, строгие и прекрасные, шпили и купола. Зимний дворец, Петропавловка... Они стояли, как декорации к чьей-то грандиозной и вечной пьесе. Ветер с реки бил в лицо, холодный и влажный, но Крис не пряталась. Она подняла лицо к небу.

И там, разорвав пелену вечерних облаков, глянуло солнце. Неяркое, закатное, алое, как разрез на бледном теле неба. Оно не грело, оно светило. Золотило края облаков, бросало багровые блики на воду, касалось её щеки последним, прощальным лучом. Она почувствовала его тепло — не жгучее, а нежное, как поцелуй. Оно грело кожу, проникало сквозь куртку, наполняло грудь странным, щемящим восторгом.

«Какое же оно красивое...» — подумала она, и в горле неожиданно встал ком. От этой красоты. От этого прощального, вечернего света. От понимания, что таких вечеров, таких простых прогулок, где ты просто радуешься запаху цветов и теплу на коже, в её жизни теперь будет всё меньше. Работа, учёба, карьера...

Она стояла, впитывая этот вечер, этот город, эту жизнь. И её сердце, всё ещё человеческое, билось в груди учащённо и громко — прощальный салют тому, что скоро должно было умереть.

Света толкнула её в бок.

— Замечталась? Замерзаю уже. Пошли домой, чай пить. Завтра же тебе на смену вставать, новая жизнь начинается.

— Да, — тихо ответила Крис, отрывая взгляд от погасшего неба. — Новая жизнь.

Она обернулась и пошла за близнецами в тёмный провал переулка, унося с собой в памяти последний, идеальный образ вечера: прощальный луч солнца, запах липы и вкус ещё не наступившего будущего, сладкий и горький, как первый глоток кофе.

Утро встретило её не просто солнцем. Оно встретило её светом. Странным, призрачным, ненатуральным светом, который заливал комнату не через окно, а, казалось, просачивался сквозь стены. Крис открыла глаза и несколько секунд лежала, пытаясь сообразить, который час. Часы показывали пять утра, но за окном было светло, как днём.

«Ох уж эти белые ночи», — проскользнуло у неё в голове, смешанное со сном и лёгким недоумением. Она встала и подошла к окну. Двор-колодец был залит тем же ровным, холодноватым сиянием. Ни теней, ни резких контрастов. Мир выглядел подсвеченным изнутри, как декорация в театре перед началом спектакля. Это было красиво, но неестественно. Как будто сама природа здесь забывала о правилах, позволяя дню и ночи слиться в одно нескончаемое, тревожное сумеречное состояние.

В этой призрачной тишине началась суета. Тихая, сдерживаемая, но оттого ещё более напряжённая. Первый рабочий день. Не практика, не дежурство студентки, а первый день в статусе почти коллеги. Интерн после окончания медуниверситета. Она чувствовала это слово — «интерн» — как новую, тесную и почётную униформу. Ещё не врач, но уже и не ученица. Мост между мирами.

Она собрала густые, тёмные волосы в тугой, безупречный пучок у затылка, заколов его невидимками и простой резинкой. Перед зеркалом в ванной, в свете лампы-молнии, её отражение казалось сосредоточенным, взрослым, чуть бледным от волнения. Она поправила воротник домашней майки, представляя, как через час наденет тот самый халат. «Всё будет хорошо, — сказала она отражению. — Ты готова».

На кухне уже кипела жизнь другого рода. Света, в новой, слегка мешковатой блузке и строгой юбке, накручивала на палец непослушную прядь волос.

— Не вьётся, зараза! В Питере даже волосы по-другому! — ворчала она, но в глазах горел азарт. Её первый день в банке, куда она устроилась операционистом после долгих попыток. — Представляешь, Крис, мне сказали, у них там камеры везде и сейф, как бункер! Только вот дресс-код... Чуть что не так — выговор.

Она говорила быстро, сбивчиво, выплёскивая наружу нервы, которые Крис прятала глубоко внутри.

Сергей, в отличие от них, не торопился. Он сидел за столом, медленно, почти ритуально намазывая масло на хлеб. От него веяло спокойной, звериной неторопливостью, которая всегда раздражала Свету в такие моменты.

— Ты чего копаешься? — фыркнула она. — У тебя же смена в одиннадцать!

— Успею, — глухо пробурчал Сергей, не поднимая глаз. — У меня график свободный. Не в банке работаю.

Его взгляд скользнул по Крис, задержался на её собранных волосах, на напряжённых плечах. В его глазах, тёмных и глубоких, как лесная чаща, мелькнуло что-то — озабоченность? предостережение? — но он лишь откусил хлеб и промолчал.

За завтраком — быстром, состоявшем из бутербродов и чая — они, как в детстве перед контрольной, пожелали друг другу удачи. Слова звучали немного картонно, но за ними стояло настоящее: страх, надежда, общая брошенность в этот огромный, холодный город.

— Чтоб всё получилось! — сказала Света, обнимая Крис на пороге.

— Держись там, — коротко бросил Сергей, его рука на мгновение легла ей на плечо, тяжело и тепло.

— Всем спасибо, — улыбнулась Крис, и это была последняя, по-настоящему лёгкая улыбка того утра.

Она вышла на улицу, и белый свет ударил в глаза. Не слепил, но давил, лишая мир привычных утренних красок. Воздух был свеж и прохладен, пахло мокрым асфальтом после ночной промывки и далёким, едва уловимым запахом моря с Финского залива.

«Десять минут пешком до метро», — мысленно повторила она маршрут, изученный ещё вчера по карте. Она шла быстро, почти бежала, её кроссовки отбивали чёткий ритм по тротуару. Улица оживала: открывались первые магазины, спешили такие же, как она, рано вставшие люди с сосредоточенными лицами. Она чувствовала себя частью этого механизма — важной, маленькой, но новой шестерёнкой.

Станция метро «Приморская» встретила её гулом и потоком людей. Она слилась с толпой, провалилась в прохладное, пахнущее электричеством и железом нутро подземки. Пятнадцать минут в вагоне. Она стояла, держась за поручень, и ловила обрывки чужих разговоров, взгляды, мелькающие за окном туннеля огни. Всё было новым, чужим, но от этого ещё более волнующим. Её сердце стучало не только от волнения, но и от этого ритма — ритма большого города, в который она встраивалась.

И вот — её станция. «Выборгская». Она выплыла на поверхность вместе с толпой, поднялась по эскалатору... и замерла.

Прямо у выхода из метро, через дорогу, высилось массивное, солидное здание из тёмного кирпича и стекла. Над парадным входом — строгая, без излишеств, вывеска: «Городская многопрофильная клиника №1».

Такого совпадения — метро прямо к работе — она даже не ожидала. Это показалось добрым знаком. Её клиника. Место, где сойдутся в одну точку все её старания, надежды, страхи.

Она перевела дух, поправила несуществующую складку на своей обычной одежде и перешла дорогу по пешеходному переходу. Её шаги замедлились. Теперь она не бежала, она приближалась. Каждый шаг был осознанным.

Она подняла голову, глядя на верхние этажи, где за стеклами должны были быть палаты, операционные, коридоры... Её будущее.

И в этот момент, стоя на пороге, под призрачным светом белой ночи, она почувствовала не только трепет. Она почувствовала тихую, леденящую полоску страха, пробежавшую по спине. Не страх перед работой. А предчувствие. Смутное, необъяснимое ощущение, что, переступив этот порог, она шагнёт не только в новую жизнь, но и под колесо какого-то огромного, неумолимого механизма судьбы, который уже начал своё движение, готовясь перемолоть её простые, человеческие мечты во что-то совсем иное.

Она отогнала эту мысль. «Нервы», — строго сказала себе. Взяла себя в руки, выпрямила спину и толкнула тяжёлую стеклянную дверь.

Внутри пахло антисептиком, чистотой, тишиной и болезнью. Запах больницы. Знакомый и вдруг ставший абсолютно новым. Её первый рабочий день начался.

Он начался не с торжественной встречи, а с того, что старшая медсестра Ольга Петровна, женщина с лицом, вырезанным из гранита, сунула ей в руки папку с бумагами и махнула рукой куда-то вглубь бесконечного коридора:

— В приёмное отделение, новенькая. Срочные анализы от Нестерова. Бегом, у них там кипит всё!

И Крис побежала. Она летела по полированному линолеуму, пахнущему хлоркой и тревогой, обгоняя каталки, санитаров, мелькающие лица пациентов. Мир сузился до цели: добежать, передать, не подвести. Сердце колотилось в унисон с быстрыми шагами.

На повороте, где коридор разделялся на хирургическое и терапевтическое крыло, она не рассчитала размах. Резко выскочила из-за угла и всем весом, плечом вперед, врезалась во что-то твёрдое и неподвижное.

Удар отозвался лёгкой болью в ключице. Она отшатнулась, чуть не выронив папку.

— Ой, простите! Я... — начала она, задыхаясь, и подняла глаза.

Перед ней стоял мужчина в белом халате, накинутом поверх тёмной футболки. Высокий, с неестественно прямыми, почти деревянными плечами. Он даже не пошатнулся от удара, будто врезалась в столб. Его лицо было бледным и резким, с чёткими скулами и слишком тёмными, почти чёрными глазами, которые сейчас смотрели на неё с шоком, граничащим с ужасом. Взгляд был не просто удивлённым — он был внезапным, ранящим, вырванным из глубины веков.

Он отступил на полшага, его губы чуть разомкнулись. И он прошептал, голосом, в котором дрожала какая-то древняя, незаживающая трещина:

— Софья?...

Это было не имя. Это было призрачное эхо. Звук, полный такой тоски и боли, что у Крис на мгновение перехватило дыхание. Но она не знала никакую Софью. В её мире были только срочные анализы, разгневанная старшая медсестра и этот странный, слишком красивый и слишком пугающий мужчина.

Она резко встряхнула головой, отбрасывая странное ощущение.

— Вы ошиблись, — выпалила она, голос прозвучал резче, чем она хотела. — Извините, я спешу.

И, не дожидаясь ответа, рванула с места, обогнув его и продолжив бег по коридору. Она чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, прилипчивый, полный какого-то невыносимого недоумения. Он жег её кожу сквозь ткань халата.

«Сумасшедший, — лихорадочно подумала она, прижимая папку к груди. — Или переработал»

Она заглушила эту мысль. Ей было некогда. У неё был первый рабочий день, а впереди — целая жизнь, в которой точно не было места для мужчин с трагическими глазами, которые путали её с кем-то из своего прошлого.

Крис, едва отдышавшись, сунула папку с анализами в руки заведующей приёмным отделением и, получив кивок в знак того, что миссия выполнена, развернулась, чтобы бежать обратно. Но путь ей преградила всё та же Ольга Петровна.

— Несись-несись, — сухо бросила старшая медсестра. — Тебя Алла Витальевна вызывает. Кабинет 301, третий этаж. И не задерживайся, у неё график поминутный.

Сердце Крис ёкнуло. Главный врач. Не просто начальник, а живая легенда, «железная леди», о которой шепчутся медицинские сёстры. Её вызывают лично. В первый же день. Это могло быть и хорошим знаком (проявила интерес), и очень плохим (уже что-то не так).

Кабинет 301 оказался не помпезным, но внушительным. Большой стол, заваленный бумагами и стойками с компьютерными мониторами, стерильная чистота и ни одной лишней вещи. За столом сидела женщина, Алла Витальевна. Ей можно было дать и сорок, и пятьдесят — её лицо было лишено возраста, лишь острые, умные черты и взгляд, который, казалось, видел насквозь не только твою одежду, но и твои мысли, страхи и тайные амбиции.

— Садитесь, — сказала она, не поднимая глаз от документа. Голос был ровным, без тёплых или холодных оттенков — просто голос, устанавливающий факт.

Крис неслышно опустилась на стул, стараясь держать спину ровно.

Алла Витальевна подняла на неё глаза. Оценивающий, сканирующий взгляд. Длился он не больше пяти секунд, но Крис почувствовала себя как на рентгене.

— Ваше дело я просмотрела. Хорошие рекомендации из университета. Практика в провинциальной больнице — не показатель, но основа есть. Здесь другие объёмы, другие скорости и другие правила. Первое: здесь не учатся на ошибках. Ошибка здесь стоит чьей-то жизни или вашей карьеры. Чаще — и того, и другого. Второе: дисциплина. График — закон. Опоздание на пять минут — выговор. На десять — отстранение от смены. Третье: инициатива приветствуется, но только после того, как вы освоите алгоритм. Понятно?

— Понятно, Алла Витальевна, — чётко ответила Крис, чувствуя, как ладони под халатом становятся влажными.

— Отлично. Первую неделю вы будете в отделении функциональной диагностики. Привыкните к ритму, к документации. Ваш наставник — Тамара Сергеевна. Вопросы есть?

В этот момент на столе тихо, но настойчиво завибрировал личный телефон Аллы Витальевны. Она бросила на него быстрый взгляд, и Крис увидела невероятное. Мгновенное, едва уловимое изменение. Не в лице — в глазах. Ледяная профессиональная плёнка на них дрогнула, и из глубины проглянуло что-то тёплое, живое, почти уязвимое.

— Извините, — сказала Алла Витальевна уже другим тоном — чуть более тихим, менее официальным. Она взяла трубку.

— Да, солнышко. Я слушаю.

И её голос преобразился. В нём не осталось и следа той стальной начальницы. Он стал мягким, бархатистым, наполненным таким теплом, что Крис на мгновение забыла, где находится.

В трубке что-то быстро и звонко щебетало. Детский голос. Девочка, судя по тембру.

— Конечно, помню, — продолжала Алла Витальевна, и уголки её губ дрогнули в едва заметной, но самой настоящей улыбке. — Красную, с блёстками. Хорошо. Буду скоро. Ешь суп. Целую.

Она положила трубку. Улыбка исчезла так же быстро, как и появилась, но в глазах ещё секунду теплился отсвет того разговора. Она снова посмотрела на Крис, и её взгляд снова стал профессиональным и острым, но теперь Крис видела двойное дно. Видела в этой строгой, безупречной женщине мать, которая только что договорилась с дочкой о новой заколке «с блёстками».

— Итак, где мы остановились? — сказала Алла Витальевна, и голос её снова стал прежним — инструментом управления. — Ах да, функциональная диагностика. Ваша смена начинается завтра в семь тридцать. Не опаздывайте.

Первый день Крис в питерской больнице начался с того, что она заблудилась. Гулкие, похожие друг на друга коридоры, таблички с неочевидными сокращениями и непрерывный поток людей в белых халатах — всё это слилось в один стрессовый коктейль. Она крепче прижала к груди папку с историями болезней, которую ей вручили пять минут назад, и попыталась в очередной раз вчитаться в схему этажа.

И в этот момент её плечо столкнулось с чем-то твёрдым. Она взвизгнула от неожиданности, и папка выскользнула из рук, рассыпая листы по линолеуму.

— Ой! Чёрт! Простите! — вырвалось у неё, пока она в панике пыталась поймать летящие бумаги.

Перед ней обернулся парень в таком же, но слегка потрёпанном халате. Из-под хирургической шапочки выбивались светлые, непослушные волосы. На его лице не было и тени раздражения — только живая, открытая улыбка, от которой в уголках глаз собрались лучики морщинок.

— Эй, полегче! — он тут же присел, помогая ей собирать файлы. — Ничего страшного. Первый день?

— Так заметно? — смущённо выдохнула Крис, хватая очередной лист.

— Ещё как. По глазам видно — «Куда я попала и как отсюда живым выбраться?». Я Дима. Медбрат из травматологии. А вы?

— Кристина. Можно Крис, — сказала она, наконец поднявшись и поправив халат. — Я интерн. В терапевтическое отделение распределили. Сегодня первый выход.

— Крис. Звучит солидно, — Дима вручил ей последний бланк и тоже встал, вытирая руки о бока халата. — Держись, интерн. Главное — не бояться выглядеть идиоткой и задавать кучу вопросов. Все мы через это прошли. Вот, смотри.

Он ткнул пальцем в её схему этажа.

— Ты сейчас здесь. А терапевтическое — вот тут, в противоположном крыле. Идешь до конца этого коридора, потом налево, мимо ординаторской, и увидишь синюю дверь с табличкой. Не промахнешься.

Крис с облегчением вздохнула.

— Спасибо огромное. А то я уже думала, придётся по GPS искать.

— Не за что, — он широко улыбнулся, и на щеках прорезались ямочки. — У нас тут, кстати, своя система навигации. Если видишь человека с диким взглядом и папкой в обнимку — стопроцентно новичок, можно смело направлять в нужную сторону или кофе поднести. Выживаем, как можем.

Она невольно рассмеялась. Его лёгкость была заразительной.

— Приняла к сведению. Буду искать спасителей с кофе.

— Вот и отлично, — Дима сделал шутливый салют двумя пальцами. — Удачи, доктор Крис. Не перетрудись в первый же день.

И он зашагал дальше по коридору, растворившись в белом потоке. Крис ещё секунду смотрела ему вслед, а потом крепче обняла папку и уверенно зашагала в указанном направлении. Первый день уже не казался таким пугающим.

Их следующая встреча произошла через пару часов в тесной комнатке для младшего персонала, где стоял кофейный автомат. Крис с тоской разглядывала кнопки, пытаясь понять, какой из напитков меньше всего напоминает химическую атаку.

— Рекомендую «капучино», — раздался знакомый голос за спиной. — Он хотя бы с пенкой. «Американо» тут горчит, как полынь.

Она обернулась. Дима снова улыбался, держа в руках два стаканчика.

— На, возьми. Я как раз за вторым зашёл. Держи.

— Ой, не надо, я сама...

— Да ладно, — он сунул ей стаканчик в руки. — Считай, инвестиция в будущего светило медицины. Чтобы потом, когда будешь великим терапевтом, меня в очереди на приём не гоняла.

Крис сдалась, приняв стаканчик. Напиток и правда оказался не таким уж плохим.

— Спасибо. Ты тут, я смотрю, главный по доброте и спасению заблудших душ.

— Кто-то же должен, — пожал он плечами, прислонившись к стене. — А как освоилась? Не разорвали ещё старшие товарищи?

— Пока нет, — она сделала глоток. — В основном все слишком заняты, чтобы обращать на меня внимание. И я на них. Столько всего...

— Ничего, втянешься, — он сказал это так уверенно, что ей захотелось ему верить. — Главное — не молчать, если что-то непонятно. Лучше сто раз переспросить, чем один раз накосячить. Это я как человек, который однажды перепутал гипс для взрослого и для ребёнка, говорю. История была эпичная.

Они простояли ещё минут десять, пока Крис допивала кофе. Он рассказывал забавные больничные байки, она смеялась и понемногу отпускало напряжение первого дня.

А вечером, когда она, вымотанная, но довольная, выходила из больницы, у главного входа её снова ждал Дима. Он уже был в своей куртке, с рюкзаком за плечом.

— Эй, интерн! — окликнул он её. — Выжила?

— Кажется, да, — улыбнулась она, подходя. — Спасибо, кстати, за помощь утром. И за кофе.

— Пустяки, — он вдруг замялся, покопался носком ботинка в асфальте. — Слушай, Крис... А ты, может, завтра... ну, после смены... Не хочешь прогуляться? Просто так. Не как коллеги. Показать тебе парочку не больничных мест?

Он смотрел на неё прямо, в его зелёных глазах светилась надежда и лёгкая неуверенность.

Крис почувствовала, как что-то теплое и приятно щекотливое разливается у неё внутри. После долгого дня в чужом месте, полном чужих лиц, это предложение прозвучало как самая правильная в мире вещь.

— Хочу, — сказала она просто, без раздумий. — Я очень хочу.

Лицо Димы озарилось такой сияющей, радостной улыбкой, что у Крис на миг перехватило дыхание. В этот момент она думала только об одном: первый день прошёл не так уж и плохо. Даже совсем наоборот.

***

Дверь щёлкнула с тихим, усталым звуком. Крис прислонилась спиной к прохладному дереву, закрыв глаза. Гул больницы, казалось, всё ещё висел в ушах плотной, звонкой пеленой — скрип тележек, приглушённые голоса из палат, резкие, отрывистые сигналы аппаратов. Она вдохнула запах домашней пыли, старого паркета и ванильной свечи, которую Света любила жечь, и почувствовала, как каменная тяжесть в плечах понемногу начинает таять.

«Выжила, — пронеслось в голове. — Первый день. Я пережила первый день».

Она скинула туфли, которые нещадно жали, и босиком прошла в комнату. Света лежала на своей кровати, уткнувшись в планшет, но взгляд её был рассеянным.

— Ну? — отложив гаджет, она тут же поднялась, как пружина. В её глазах горел не просто интерес — жадное, сестринское любопытство. — Я вся на иголках! Рассказывай всё. С самого начала. Не пропуская ни одной детали.

Крис плюхнулась на свою кровать, и матрас жалобно вздохнул. Она потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки после восьми часов на ногах.

— С самого начала... — она закатила глаза, но улыбка пробивалась сквозь усталость. — С самого начала было ощущение, что я случайно проникла на борт космического корабля. Все свои, всё знают, всё жужжит по своим правилам. А я — мусор, застрявший в воздуховоде.

— Знакомое чувство, — хмыкнула Света. — Помнишь, как я на свой первый день на работу вышла? Мне казалось, кассиры в супермаркете говорят на тайном языке. Ладно, ладно, не отвлекай. Представлялась начальству?

— Да, — Крис потёрла виски. Образ строгой женщины в идеально отглаженном халате встал перед глазами. — Алла Витальевна. Главная по терапии.

Она замолчала, собирая впечатления в слова. Какой она её запомнила? Не возрастом — лицо было ухоженным, без явных морщин, но в глазах стоял такой лёд и такая беспристрастная оценка, что казалось, этой женщине минимум сто лет. Сто лет власти и безупречного контроля.

— Она как... сканер, — наконец выдавила Крис. — Зашла я, она сидит за столом, бумаги подписывает. Не посмотрела даже сначала. Сказала: «Исаева, да? Садитесь». Голос тихий, но такой... проникающий. Будто не через уши, а прямо в череп.

Крис замолчала, вспоминая тот взгляд, который наконец поднялся на неё. Серые, холодные, как промозглый питерский гранит, глаза.

— Спрашивала про диплом, про практику в Белоозёрске. Всё так, будто не интересуясь, но каждую мелочь запоминая. Сказала: «У нас поток. Думать быстро, ошибаться — дорого. Учитесь у старших, но не путайте обучение с панибратством». И всё. «Можете идти». Даже улыбнуться не попыталась. Но... — Крис задумалась. — Но и грубить не стала. Справедливо, что ли. Чётко. Как инструкция по эксплуатации сложного прибора. Я — прибор, она — инженер. Вроде и нормально отнеслась, если ты — винтик, который сразу крутится в нужную сторону.

— Звучит жутковато, — сказала Света, слегка ёжась.

— Не то, чтобы жутко... Страшно. Ответственно. Но в этом есть своя честность. Не будет подлизываний и сюсюканий. Знаешь, где стоишь.

— Ну, а после кабинета железной леди я, конечно, сразу звездой не стала, — усмехнулась Крис. — Вышла в коридор с этой кипой бумаг... И тут на меня несётся вихрь в белом халате. Какая-то ординаторша, глаза горят. Бум! Я — в сторону, истории болезней — веером по полу. Прям как в глупой комедии.

Она засмеялась, и напряжение от воспоминания о начале дня наконец сменилось лёгкостью.

— Мы с ней на корточках, как две дурочки, эти листы ловим. Она извиняется, я извиняюсь. Потом она умчалась, а я осталась с мыслью, что теперь мне точно конец, я уже в первый день всё потеряла. И ещё заблудилась. Стою, уткнувшись в схему этажа, будто это карта сокровищ, а я пират без компаса.

И тут, в памяти, всплыло другое лицо. Не строгое и не растерянное. А открытое, с непослушными волосами и улыбкой, которая, казалось, не сходила с него никогда.

— И тут появился он. Дима.

Произнеся это имя, Крис почувствовала, как уголки её губ сами собой потянулись вверх. Она попыталась сгладить улыбку, но было поздно. Света уже заметила.

— «Он»? — протянула она, и в её голосе зазвенел тот самый, знакомый до тошноты, подтрунивающий сестринскому тону. — И кто же этот рыцарь сияющего линолеума?

— Медбрат из травматологии, — сказала Крис, стараясь говорить максимально нейтрально. — Просто помог собрать бумаги, дорогу объяснил. Вежливо. Ничего такого.

— Ничего такого, — с невозмутимым видом повторила Света. — И, конечно, он был страшный как ночь, угрюмый и говорил одними медицинскими терминами?

— Нет, — не удержалась Крис. — Он был... весёлый. Смешной. Сказал, что по «благоговейному ужасу» в глазах всех новичков вычисляет. Назвал меня «доктор Крис»... как бы шутя.

Она замолчала, мысленно возвращаясь к тому моменту у кофейного автомата. Как он протянул ей стаканчик, пальцы их на мгновение соприкоснулись. Его — тёплые, живые. Как он стоял, облокотившись о косяк, и рассказывал дурацкую историю про гипс, а она смеялась, и восьмичасовой день вдруг перестал давить на плечи.

— Потом он кофе купил, — тише добавила она, глядя куда-то в сторону окна, где уже темнело. — Просто так. Сказал, «инвестиция в будущее светило». Мы немного поболтали. Он... приятный. С ним легко.

В комнате повисла пауза. Света не спускала с неё взгляда, и её улыбка превратилась в ту самую хитрющую, до боли знакомую.

— Ди-ма, — снова протянула она, разбивая имя на слоги. — Приятный. Весёлый. Помогает заблудшим... Ох, сестрёнка, да ты, кажется, нашла себе в большом городе не только работу, но и... гида по местным достопримечательностям. А про нашего Белоозёрского Виталика не забыла? Того самого, который писал тебе стихи в ВКонтакте и звал «зайкой»? Большой город, большие возможности, новые парни, да?

Крис чувствовала, как жар поднимается к щекам. Она сгребла с кровати подушку и швырнула её в Свету.

— Да брось ты! — фыркнула она, но смех прорывался сквозь раздражение. — С Виталиком мы полгода как расстались, он в армии! И с Димой у нас просто... дружеские отношения. Нормальные человеческие. Он помог, я сказала спасибо. Всё. Не выдумывай из мухи слона.

— Ага, «дружеские», — Света поймала подушку и прижала к себе, её глаза сузились от удовольствия. — «Приятный парень», «милый», «кофе купил»... Классика жанра, сестрёнка. Мы-то с тобой знаем, с чего эти «дружеские отношения» обычно начинаются. Ну-ну, не кипятись, — рассмеялась она, видя, как уши Крис становятся малиновыми. — Я рада, что день прошёл хорошо. И что парень тебе попался такой... отзывчивый.

В этот момент дверь в комнату приоткрылась. В проёме, беззвучно как призрак, возник Сергей. Он держал в руках сетчатый пакет из ближайшего магазина, откуда пахло хлебом и колбасой. Его взгляд, тёмный и неотрывный, скользнул по Свете, а затем упал на Крис. Он слышал. Слышал последние фразы. Слышал имя «Дима» и этот особый, оживлённый тон в голосе Крис.

Он ничего не сказал. Просто вошёл, поставил пакет на общий столик и начал молча, с каменным лицом, раскладывать покупки: хлеб, пачка чая, йогурты. Каждое движение было резким, точным. Он поставил перед Светой бутылку сока с таким стуком, что та вздрогнула. Вторую такую же он поставил перед Крис, но даже не взглянул на неё. Его молчание было густым, тяжёлым, как смог. В нём не было злости. Было что-то другое. Что-то вроде... напряжённой, животной настороженности.

Потом он развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал необычно громко в внезапно наступившей тишине.

Света и Крис переглянулись. Веселье с лица Светы слетело, сменившись лёгкой досадой и пониманием.

— Что с ним? — прошептала Крис, чувствуя, как приятное тепло от воспоминаний о дне сменяется непонятным холодком.

— Да так... — Света махнула рукой, но жест получился неестественным. — Наверное, устал. Работа у него нервная, доставка-то. Плюс график... ты знаешь. Не обращай внимания.

Но Крис обратила внимание. Она всегда обращала внимание на молчание Сергея. Оно было красноречивее любых слов. И сейчас в этом молчании, в этом тяжёлом взгляде было что-то, отчего по спине пробежал неприятный холодок. Будто имя «Дима», её улыбка и этот кусочек светлой, простой нормальности, принесённый из больницы, были не просто новостью. Они были нарушением. Чем-то чужим, вторгающимся в хрупкую, отлаженную экосистему их маленькой квартиры, где все тайны были общими, а стены — слишком тонкими, чтобы скрыть правду.

Она потянулась за бутылкой сока, которую оставил Сергей. Пластик был холодным. Как его взгляд.

«Просто устал, — попыталась убедить себя Крис, откручивая крышку. — Просто тяжёлый день у всех».

Но где-то в глубине, в самом тёмном уголке сознания, который уже начал просыпаться и чутко принюхиваться к миру, мелькнула мысль: а что, если его тишина — не усталость, а предупреждение? Молчаливое, звериное предупреждение об опасности, которую он чует, но не может назвать.

Она отпила глоток. Сок был кисло-сладким, обычным. Но послевкусие от этого вечера стало горьковатым.

Тяжёлое молчание после ухода Сергея повисло в воздухе, словно туман. Крис всё ещё чувствовала холодок от его взгляда, и ей отчаянно хотелось вернуть ту лёгкость, что была минуту назад.

— Ладно, хватит про мои больничные страдания, — сказала она, отставляя бутылку сока. — Как твой день прошёл? Банк-то не рухнул без тебя?

Света с грохотом упала обратно на подушку и закатила глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот выкатятся на пол.

— О, это была не эпичная сага, как у тебя, с рыцарями в белых халатах, — начала она с театральным вздохом. — Это был... бесконечный, монотонный ад под аккомпанемент писка терминалов и ворчания. Представь: утро, я открываю окно, впускаю свежий воздух и надежду на спокойный день. И что ты думаешь? Через пять минут у входа уже выстраивается очередь из двадцати человек, и половина из них — бабушки с сумками на колёсиках и святым недоверием ко всему цифровому.

Крис невольно улыбнулась, уже представляя картину. Света, вся такая динамичная и нетерпеливая, запертая в стеклянной кабине с этими... терминалами времени.

— И вся эта очередь — на меня? — спросила она, подыгрывая.

— Нет, слава богу, нас трое, — фыркнула Света. — Но ощущение, что ты одна против орды, не покидает. Первая же клиентка — тётя Люда, семидесяти с хвостиком. Суёт мне пенсионное, паспорт и говорит: «Деточка, мне наличными, и чтоб все купюры новые, хрустящие. И разменяй две тысячи мелочью, для телефона».

— И ты что, разменяла?

— А куда деваться? — Света развела руками. — Полчаса я ей отсчитывала пятачки и десятки, а она каждую монету на свет рассматривала, будто я ей фальшивки подсовываю. Потом спрашивает: «А карточку эту вашу... она не сломается?» Я ей: «Тётя Люда, это пластик, он гнётся». А она: «А вдруг согну, и все деньги вывалятся?» Я чуть со стула не упала.

Крис рассмеялась, уже видя перед собой хмурое, недоверчивое лицо тёти Люды и беспомощное выражение Светы за стеклом.

— Дальше — лучше, — продолжала Света, набирая обороты. — Мужик пришёл, денег с карты снять. Я ему: «Пин-код введите». Он тычет в экран пальцем. Я: «Нет, на клавиатуре». Он смотрит на меня, как на идиотку: «Какая ещё клавиатура? Это ж тачскрин!» Пришлось пальцем ему показывать, где эти кнопки спрятаны. Он ввёл, деньги получил и ушёл, бросив на прощание: «Усовершенствовали тут...»

— Господи, — Крис вытерла выступившие от смеха слезы. — И так весь день?

— Так весь день! — воскликнула Света. — Очередь не кончается, воздух спёртый, телефон звонит без остановки: «А почему у меня комиссия?», «А почему курс такой?», «А когда доллар упадёт?» Как будто я лично ЦБ РФ руковожу! А в перерыве зашла наша начальница, посмотрела на график и говорит: «Светлана, у вас низкие показатели по продажам страховок. Надо активнее предлагать». А я смотрю на эту очередь из людей, которым нужно просто пенсию получить или за квартиру заплатить, и думаю: какого чёрта я буду им страховку на жизнь впаривать, когда у них в глазах одно желание — поскорее отсюда смыться?

Она выдохнула, сдувая со лба воображаемую прядь волос.

— Короче, день прошёл. Ничего экстраординарного. Никаких драм, никаких звёздных знакомств. Только наличные, безналичные, скандалы из-за комиссии в пять рублей и запах дешёвого кофе из нашего сломанного автомата. Мечта, а не работа.

Она замолчала, и её взгляд снова стал рассеянным, будто она всё ещё там, в стеклянной клетке, слушая гул голосов и писк принтеров.

— Знаешь, — тихо сказала Крис после паузы. — А у меня, после твоих бабулек с хрустящими купюрами, моя Алла Витальевна уже не кажется такой страшной. По крайней мере, она не спрашивает, не вывалятся ли из неё диагнозы, если её согнуть.

Света фыркнула, и на её лице снова появилась улыбка.

— Ну вот, — сказала она. — А я рада, что у тебя там хоть что-то интересное происходит. А то сидеть и смотреть, как люди деньги перекладывают с карты на карту... Это ж мозг усохнуть может. Ладно, — она потянулась, хрустнув костяшками. — Пойду, может, Серёжу развеселю чем. А то ходит, как туча грозовая. Наверное, тоже с «интересными» клиентами сегодня столкнулся.

Она поднялась и вышла из комнаты, оставив Крис наедине с наступающими сумерками и странным послевкусием от вечера: смесь усталости, затаённой тревоги от взгляда брата и тёплого, смутного ощущения, что там, в гуле больничных коридоров, осталось что-то хорошее. Что-то простое и светлое по имени Дима. Что-то, что пока ещё не успело стать сложным.

## Глава 2. УРОВЕНЬ HGB

Второй день начался с ощущения, что земля под ногами стала чуть твёрже. Крис уже знала, где взять чистые бланки, как найти картотеку и где спрятана заветная пара перчаток её размера. Этот крошечный осколок уверенности грел изнутри, как глоток того самого растворимого капучино. Она шла по знакомому уже коридору, прижимая к груди стопку свежих историй болезни — сегодня её ждал обход с ординатором.

И тут дверь кабинета Аллы Витальевны открылась. Из неё вышел Он.

Крис замедлила шаг. Это был тот самый парень со вчерашнего дня? Тот, который молча наблюдал за ней? Да, это он. Высокий, с отточенной, спортивной фигурой, которую не скрывал даже простой тёмный свитер под расстёгнутым халатом. Его движения были плавными, почти бесшумными, как у большого хищника, сознательно сдерживающего свою силу. Лицо... красивое. Слишком правильное и спокойное, словно выточенное из мрамора, которому неведомы человеческие слабости. Он неспешно закрыл за собой дверь, и его взгляд, скользнув по коридору, на миг зацепился за неё.

Крис почувствовала, как что-то внутри ёкнуло — не страх, а древний, инстинктивный сигнал тревоги. Будто все её клетки на мгновение замолчали, прислушиваясь. Воздух вокруг него казался другим — гуще, холоднее.

Рядом у стойки медсестёр копошились две санитарки, Маша и Оля, вечные источники больничного фольклора. Крис невольно прислушалась, сама не зная зачем.

— Опять у нашей Железной Леди гость, — прошипела Маша, не отрывая глаз от экрана, но всё её внимание было приковано к удаляющейся спине незнакомца.

— Да уж, частенько стал заглядывать, — кивнула Оля, перебирая бумаги. — Говорят, из НИИ скорой помощи. По обмену опытом, видите ли.

— Обмену опытом, ну конечно, — Маша фыркнула, и в её голосе зазвучала та самая, жирная, сплетничья интонация. — У нашей Аллы Витальевны муж-то бухгалтер, старшая дочь в Англии учится, а за младшей няня смотрит. Все приличия соблюдены. А это... «научное сотрудничество». Ишь ты, цепанула красавчика. Молодого.

— Молодого-то молодого, а взгляд у него... ледяной, — Оля поёжилась. — Как посмотрит — мурашки.

Крис, заслышав это, не выдержала. Она подошла к стойке, стараясь сделать вид, что просто ждёт ординатора.

— Вы бы поменьше сплетничали, — тихо, но чётко сказала она. — У Аллы Витальевны семья. Муж, дети.

Обе медсестры перевели на неё взгляд, и в их глазах вспыхнуло смешанное раздражение и веселье от того, что новенькая полезла в их взрослые разговоры.

— Ой, деточка, одно другому не мешает, — с притворным вздохом сказала Маша. — Жизнь-то длинная, скучная. Надо же как-то её... разнообразить. Особенно когда такая возможность подворачивается. — Она снова бросила взгляд в конец коридора, куда скрылся незнакомец. — А он-то, между прочим, ничего. Очень даже ничего. Мужик что надо.

В этот момент Он — тот самый «красавчик» — обернулся. Не к стойке, нет. Он сделал это, будто почувствовав на себе вес разговора. Его взгляд прошёлся по Маше и Оле с таким абсолютным, леденящим безразличием, что те мгновенно замолкли, уткнувшись в мониторы. А потом этот взгляд — холодный, оценивающий, лишённый всякого человеческого любопытства — скользнул по Крис.

И вот тогда её охватило.

Это было не просто неприятно. Это было физиологично. Под этим взглядом кожа на её запястьях и шее покрылась мурашками, будто от внезапного сквозняка из открытой морозильной камеры. В горле пересохло. Что-то глубоко в подсознании, в том тёмном уголке, где прячутся самые древние страхи, взвыло сиреной. «Опасность. Чужой. Хищник.»

Она силой оторвала взгляд, уставившись в верхнюю историю болезни в своей стопке. «Петров И.И., 54 года, гипертоническая болезнь...» Буквы плясали перед глазами. Она чувствовала, как бьётся её собственное сердце — громко, глупо, предательски громко, как будто пытаясь вырваться из груди. «Что со мной? Это же просто коллега. Красивый коллега. Просто взгляд. Почему мне так страшно?»

— Кристина? Вы к доктору Сидорову на обход? — окликнула её проходящая мимо процедурная сестра.

Крис вздрогнула, словно от толчка. Она кивнула, не в силах вымолвить слово, и почти побежала в противоположный конец коридора, подальше от того места, от этого взгляда, от собственной необъяснимой паники.

Весь обход прошёл как в тумане. Она механически записывала указания ординатора, кивала, но её мысли были там, в том коридоре. Она снова и снова прокручивала в голове тот взгляд. Не человеческий. В нём не было ни интереса, ни осуждения, ни даже обычной мужской оценки. Была констатация. Как будто он не смотрел на женщину или коллегу, а сканировал биологический объект. И в этом сканировании было что-то... голодное. Не сексуальное. Другое.

«Мне это показалось, — пыталась убедить себя Крис, заканчивая записи в последней карте. — Я просто переутомилась. Новое место, стресс. Начиталась вчера Светиных страшилок про бабулек и теперь везде опасности мерещатся».

Но, спускаясь по лестнице в архив, она поймала себя на том, что прислушивается. Не к шагам или голосам. К чему-то другому. К тишине между звуками. Будто пытаясь уловить эхо того ледяного, безжизненного спокойствия, которое витало вокруг того человека.

И в глубине души, уже не умом, а тем самым, проснувшимся звериным чутьём, она знала: это не показалось. Что-то в этом «красавчике из НИИ» было неправильным. Мёртвым. И это что-то узнало в ней родственное. Или, что было страшнее, — потенциальную добычу.

Она с силой потянула тяжёлую металлическую дверь архива. Прохладный, пропахший пылью и старой бумагой воздух ударил ей в лицо. Здесь было безопасно. Здесь были только мёртвые диагнозы на полках. И они молчали. В отличие от того звенящего, ледяного безмолвия, которое он принёс с собой в коридор.

***

Неделя выдалась на редкость плотной, сжатой, как пружина. Дни сливались в череду дежурств, бесконечных обходов и попыток не ударить в грязь лицом перед Аллой Витальевной, чей ледяной, оценивающий взгляд Крис ловила на себе всё чаще, словно та проверяла её на прочность. Но в этом водовороте нашлось место для одного светлого, тихого затона.

Они с Димой сходили в кино. Это было настолько просто и банально, что от этого становилось почти волшебно. Он выбрал какую-то глупую комедию про потерявших память супругов, она купила огромный стакан сладкого попкорна. Сидя в темноте переполненного зала, Крис впервые за долгое время позволила себе расслабиться. Не думать о странной, вечно настороженной тишине Сергея, не вспоминать сжимающий желудок холодок от взглядов того, другого, не ловить себя на мысли о «семейном графике». Она была просто девушкой. Рядом с парнем, который смеялся искренне и громко, не оглядываясь по сторонам, и чья рука, накрывшая её ладонь на подлокотнике, была горячей. По-настоящему, по-человечески горячей. Она чувствовала под своими пальцами биение его пульса — быстрого, живого, такого знакомого.

После фильма они бродили по питерским улицам, ещё не до конца погрузившимся в ночь, и говорили ни о чём. Дима рассказывал, как мечтает выучиться на фельдшера и работать на «скорой», чтобы «не в четырёх стенах киснуть». Она слушала и думала: «Вот он. Мир. Настоящий. Тот, где есть будущее, карьера, обычные парни с обычными мечтами. Тот, ради которого я всё это и затеяла.»

Это ощущение — хрупкое, прозрачное, как первый утренний ледок на луже, — она унесла с собой домой. Оно стало её талисманом, щитом против всего иррационального и пугающего, что начало подкрадываться к её жизни. Она даже мысленно называла его «ощущением Димы» — тёплым, солнечным пятном где-то под рёбрами.

Но талисман, увы, не был всемогущим. Он — Ян, или, как его звали в больничных сплетнях, Ярослав, — не исчезал. Напротив, его появления стали частью больничного ландшафта, таким же неизбежным, как утренняя пятиминутка.

Он возникал в коридорах бесшумно, будто не шёл, а материализовался из полумрака у служебных лифтов. Крис выработала на него шестое чувство. Ещё за поворотом, ещё не видя его, она вдруг ощущала, как воздух вокруг менялся. Он становился гуще, холоднее, будто в больничную вентиляцию врывался поток воздуха из гигантского холодильника. И тогда она замирала на долю секунды — её тело реагировало раньше сознания, древним, звериным инстинктом: «Замри. Не дыши. Хищник на горизонте».

Потом он появлялся, и его взгляд, холодный и абсолютно отстранённый, скользил по ней. Это не было любопытство, не интерес, даже не оценка коллеги. Это было сканирование. Будто он видел не Кристину Исаеву, интерна в халате, а набор параметров: температуру тела, частоту пульса, химический состав пота. В этом взгляде не было ничего человеческого. И это пугало больше всего.

Иногда, ловя этот взгляд, она мысленно цеплялась за своё «ощущение Димы» — за память о том тёплом пульсе у неё в ладони. Это помогало. Ненадолго.

Сегодня утром, закончив обход и заполняя температурные листы, она снова почувствовала этот холодок. Не оглядываясь, она знала — он где-то рядом. Её пальцы непроизвольно сжали ручку. «Просто иди дальше, — приказала она себе. — Он просто коллега. Странный, неприятный, но коллега. Скоро суббота, кофе с Димой, всё будет хорошо.»

Именно в этот момент, когда она почти убедила себя в этом, из-за угла вылетела запыхавшаяся процедурная сестра, Татьяна, с круглыми от волнения глазами.

— Кристина! Ты здесь! Беги, быстрее! Алла Витальевна тебя срочно вызывает! Всё лицо белое, дело, похоже, пахнет керосином!

Лёгкое, почти счастливое ожидание субботы, которое только начало согревать её изнутри, испарилось мгновенно. На его месте возник знакомый, леденящий комок в нижней части живота — чистый, неразбавленный страх провала. «Что я сделала? Что упустила? Накосячила с документами? Пропустила критический показатель у пациента?» Мысли понеслись галопом, рисуя самые чёрные картины. Она бросила недописанный лист на стойку и почти побежала по коридору, чувствуя, как колени стали ватными.

Дверь в кабинет Аллы Витальевны всегда была немного тяжелее, чем все остальные в больнице. Сегодня она казалась каменной плитой. Крис толкнула её, и та со скрипнувшим звуком поддалась.

Кабинет был, как всегда, безупречен. Но сегодня в этом безупречном порядке висело невысказанное напряжение, словно перед грозой. Алла Витальевна стояла не за своим столом, а у огромного окна, спиной к комнате, созерцая больничный двор. При звуке шагов она резко, почти по-военному, развернулась. Её лицо было бледным, но не от страха, а от сверхконцентрированной, абсолютной решимости. В её серых, обычно таких невыразительных глазах, горел стальной огонь.

— Исаева. Закройте дверь. Садитесь, — её голос был тише обычного, но от этого каждое слово звучало весомее, отчеканиваясь прямо в сознании. — Времени на раскачку нет. Вы слушаете и запоминаете.

Крис молча опустилась на стул, стиснув руки на коленях, чтобы они не дрожали.

Дальше посыпался поток сухой, страшной информации. Как строитель кирпича, Алла Витальевна выкладывала перед ней факты: вчерашняя смерть, идеально сохранённые органы, подписанное согласие на донорство. Потом — другая история, ещё более хрупкая: двенадцатилетний мальчик в Гатчине, последняя стадия, считанные часы. Голос главврача не дрогнул ни разу. Это был голос командующего перед решающим сражением.

— Печень уже извлечена и помещена в перфузионный аппарат, — продолжала она, её пальцы нервно, несвойственно для неё, постукивали по стеклу стола. — Транспортировка — критический этап. Все опытные хирурги и трансплантологи либо на операциях, которые нельзя прерывать, либо вне города. Машина со спецоборудованием и водителем Вадимом готова. С ним поедет специалист по транспортировке органов, Ян Ковальский, из НИИ скорой помощи. Он знает аппаратуру и протокол лучше любого из нас.

Услышав это имя — Ян Ковальский — Крис почувствовала, как внутри у неё что-то обрывается. Не просто тревога. Настоящая, физическая волна дурноты. Весь тёплый талисман «ощущения Димы» разлетелся на осколки, уступая место ледяному, животному ужасу. Ехать с ним? Один на один в закрытой машине? Час, а то и больше?

Её лицо, должно быть, выдало этот ужас, потому что Алла Витальевна на мгновение задержала на ней свой стальной взгляд.

— Ваша задача, — продолжила она, не давая Крис возможности вставить слово, — быть официальным сопровождающим медиком от нашего учреждения. Вы будете контролировать общие параметры аппарата, вести журнал температуры и вибраций, быть на постоянной связи со мной и с принимающей стороной. Вы — мои глаза и уши в этой машине. Это огромная ответственность, Исаева. На кону жизнь ребёнка. Всё абсолютно понятно?

Вопрос был риторическим. В её тоне звучало: «Если непонятно, ты не та, кем я тебя считала».

Крис попыталась сглотнуть, но горло было сухим. Она кивнула, чувствуя, как это движение даётся с нечеловеческим усилием.

— Так... так точно, — её собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. В голове гудело только одно: «Не дай бог. Не дай бог что-то пойдёт не так. Из-за меня... из-за моей паники, из-за этого... этого странного Яна...»

— Хорошо, — Алла Витальевна снова повернулась к окну, давая понять, что аудиенция окончена. — Они ждут у служебного выхода. У вас пятнадцать минут на дорогу, чтобы ознакомиться с документацией. Никаких задержек. Вперёд.

Приказ был отдан. Путей к отступлению не было.

Крис поднялась со стула, и ноги едва повиновались ей. Она вышла из кабинета, и дверь с тихим щелчком закрылась за её спиной, словно захлопнулась ловушка.

Стоя в пустом коридоре, она поняла, что дрожит — мелкой, частой дрожью, от которой зуб на зуб не попадал. Она боялась. Боялась ответственности, боялась за того мальчика. Но больше всего, до тошноты, до головокружения, она боялась его. Ян. Того, чей взгляд замораживал кровь. И сейчас ей предстояло провести с ним в тесном, движущемся пространстве больше часа.

Она сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь найти в памяти то тёплое пятно, то «ощущение Димы». Но оно было далеко, как сон. Реальностью был холод служебной лестницы, запах бензина от машины и долгая, пугающая дорога в обществе самого странного и пугающего человека, которого она только знала.

Её мир, который она так старательно строила — с работой, с надеждами, с простым человеческим теплом, — вновь пошатнулся, грозя рухнуть в какую-то новую, неведомую и тёмную реальность. И первым шагом в эту реальность была дорога в Гатчину.

Возвращались молча. Словно выполненная миссия высосала из салона не только кислород, но и саму возможность речи. Только гул мотора, навязчивый, как шум в ушах после концерта, и монотонный стук дворников, сгонявших с ветрового стекла не то дождь, не то изморось.

Крис прислонилась к холодному стеклу, глядя в свою тёмную копию в отражении. Её лицо казалось чужим — бледным, с тёмными кругами под глазами, с мазком грязи на щеке. Она пыталась вспомнить «ощущение Димы» — тот якорь тёплой, простой нормальности. Но мысль соскальзывала, как с отполированного льда. Вместо него навязчиво всплывало другое: ледяная струйка пота, пробежавшая по позвоночнику, когда она в последний раз встретилась глазами с Яном, передавая журнал. Взгляд его был пуст, как стерильное поле перед операцией. Будто для него она уже перестала быть человеком, а стала просто переменной в выполненном уравнении — «сопровождающий медик, функция исполнена».

Дядя Вадя хрипло откашлялся, поправляясь за рулём.

— Чёртовы гатчинские просёлки, — пробурчал он в пространство. — Тьма хоть глаз выколи. И ни одной нормальной вывески.

Его голос, обычно такой основательный, звучал напряжённо, почти нервно.

Ян не отреагировал. Он сидел, откинув голову на подголовник, но Крис сомневалась, спит ли он. Его дыхание было настолько тихим и ровным, что его почти не было слышно. Он напоминал не человека, а очень дорогую, очень сложную машину, переведённую в спящий режим.

Крис закрыла глаза, пытаясь заглушить назойливый внутренний дискомфорт. Боль от ушибов превратилась в глухую, фоновую ломоту. Усталость была такой всепоглощающей, что границы тела начали растворяться. Она чувствовала, как сознание понемногу сползает в тёплую, тёмную яму забытья. Последней связью с реальностью был вибрационный гул пола под ногами и далёкий, как из другого измерения, звук радио, из которого лилась какая-то бессмысленная попса.

Разница между небытием и кошмаром составила долю секунды.

Сначала — не свет, а именно отсутствие тьмы. Ослепительная, всепоглощающая белизна, ворвавшаяся в салон через лобовое стекло. Не фары встречной машины — это было похоже на взрыв прожектора прямо перед ними. Свет, который не освещал, а стирал реальность, выжигая сетчатку.

Инстинкт вскрикнул «закрой глаза!», но тело не успело.

Потом — ЗВУК. Не визг тормозов. Первым был короткий, гортанный вопль дяди Вади, оборвавшийся на полуслове. Потом — скрежещущий, рвущий металл и душу ВОЙ, будто сама сталь корпуса вскрикнула в агонии. И уже под этот аккомпанемент — дикий, бешеный визг резины, впивающейся в асфальт, и глухой, кошмарный БА-БАХ удара о что-то неимоверно твёрдое.

Мир перестал быть трёхмерным. Он превратился в карусель из грубых, сокрушительных толчков. Крис оторвалась от сиденья, и ремень безопасности впился в плечо и ключицу, не удерживая, а наотмашь рванув тело вперед. Голова с силой ударилась о боковое стекло — глухой, костяной стук, который она почувствовала всем черепом. В ушах зазвенело. Предметы в салоне взлетели, как в невесомости: папка, термос, чей-то телефон, описывая немыслимые траектории и ударяясь о стены, потолок, лица.

Машина скорой помощи кувыркнулся. Не один раз. Сначала на бок с оглушительным лязгом, будто гигантская рука швырнула жестяную банку. Потом — через крышу. В этот момент Крис увидела, как потолок (а это уже был пол) приближается к её лицу со скоростью снаряда. Она инстинктивно закрыла глаза, подняв руки. Удар пришёлся по предплечьям, отозвавшись дикой болью. Потом ещё один переворот. И ещё. Каждый — с новым звуком: треск ломающегося пластика, звон бьющегося стекла, глухое бульканье переворачивающихся жидкостей.

Наконец, всё замерло. Тишина, которая наступила, была не отсутствием звука, а физической субстанцией. Глухой, давящей, звенящей в ушах. Воздух стал густым, непрозрачным, насыщенным едкой пылью от отделки, сладковатым запахом разлитого антифриза и чем-то ещё, острым и химическим — топливом.

Первым вернулось осязание. Боль. Не одна, а целый оркестр. Острая, режущая — в боку, где, вероятно, отозвалось ребро. Тупое, пульсирующее — в голове. Жгучее, разлитое — по рукам и лицу, куда впились осколки стекла. И всепроникающая, леденящая дрожь, идущая из самого центра, из костей.

Она открыла глаза. Мир лежал на боку. Точнее, это она лежала на том, что раньше было боковой дверью. Сверху нависали спинки сидений, теперь бывшие стеной. Прямо перед лицом висел на ремне Ян. Его тело было обмякшим, голова неестественно вывернута, лицо обращено к ней. Глаза были закрыты. Из глубокой, зияющей раны на левом виске медленно, почти церемониально, стекала тёмная, почти чёрная в этом свете кровь. Капля. Пауза. Ещё капля. Она падала на разорванный воротник его тёмного свитера, растворяясь в ткани.

«Дыши, — приказала она себе мысленно, и голос в голове прозвучал дико спокойно. — Сперва дыши. Потом двигайся.»

Она попыталась вдохнуть полной грудью, и боль в боку взвыла протестом. Воздух пах кровью и страхом.

— Эй… — её собственный голос был хриплым шёпотом, неузнаваемым. — Вадим? Ян?

Тишина. Только тонкое, жалобное шипение откуда-то спереди, из развороченного моторного отсека. И где-то далеко, за пределами этого металлического гроба, — шум дождя.

«Пожар. Взрыв. Надо выбираться. СЕЙЧАС.»

Страх, на этот раз чистый и кристальный, как осколок того самого стекла, пронзил апатию. Она с трудом подняла руку, пальцы нашли пряжку ремня. Они были мокрыми, скользкими — то ли от пота, то ли от крови. Она давила, царапала ногтями, пряжка не поддавалась. Паника, острая и кислая, подкатила к горлу. «Нет, нет, нет, не сейчас!» Слеза злости скатилась по щеке, смешиваясь с грязью и кровью. Она собрала все силы, упёрлась — и наконец щёлк! Ремень отстегнулся, и она грузно рухнула на «пол», на острые обломки и битое стекло. Новые уколы боли пронзили ладони и колени.

Она подняла голову, сканируя пространство. Впереди, за развороченными креслами, была водительская кабина. Фигура дяди Вади была видна лишь частично. Он не двигался. Его голова лежала на руле, окружённая тёмным, блестящим в отсветах аварийной лампочки ореолом. Смотреть туда дольше секунды было невозможно.

«Сперва Ян. Он ближе. Он дышит?»

Она поползла к нему, цепляясь за всё, что могло служить опорой. Каждое движение давалось через боль. Она добралась, коснулась его шеи. Кожа была холодной, влажной. Она замерла, пытаясь уловить пульс. Сперва — ничего. Только ледяной покой. Потом — слабый, далёкий, как эхо, толчок. И ещё один. Промежутки между ними были мучительно долгими, но пульс был. Нитевидный, угасающий, но живой.

Облегчение смешалось с новой волной ужаса. «Двоих не вытащить. Я одна. Машина может…» Мысль обрывалась, не желая договаривать. Шипение спереди становилось громче.

Расстегнуть его ремень оказалось пыткой. Пряжка была залипающей, деформированной от удара. Она царапала её ногтями, скользила, начинала снова. Её дыхание стало частым, прерывистым, в горле стоял ком. «Давай же, чёрт возьми, ДАВАЙ!» — мысленно выкрикнула она, и в этот момент механизм сдался с тихим щелчком.

Тело Яна обрушилось на неё всей своей мёртвой тяжестью. Она едва удержалась, застонав. Он был не просто тяжёл. Он был плотным, как будто его кости были отлиты из чугуна, а мышцы — из мокрой глины. Запах от него ударил в нос — не только крови, но и чего-то холодного, минерального, как запах мокрого камня в глубокой пещере.

Теперь предстояло самое трудное — вытащить его наружу. Задняя часть автобуса была смята, но там зияла чёрная дыра — грузовой отсек или вырванная дверь. Туда.

Она обхватила его под мышки, упёрлась ногами и потащила. Это было похоже на попытку сдвинуть гору. Его ноги волочились, цепляясь за каждую неровность. Её собственные раны горели огнём. Каждый сантиметр был победой, оплаченной криком мышц и рвущимся от натуги дыханием. В ушах уже не звенело — гудело, как в реактивном двигателе.

И вот, в самый отчаянный момент, когда она переваливала его через порог развороченного металла, её окровавленная, изрезанная ладонь полностью легла на его окровавленное предплечье. Это был не контакт. Это было слияние ран. Тёплая, почти горячая жидкость — его кровь — хлынула в её порезы, заполнила каждую царапину. Она почувствовала не просто влажность, а проникновение. Странное, отдалённое покалывание, будто в раны попала не кровь, а какой-то активный, живой агент. Отвращение, острое и животное, подкатило к горлу. Но остановиться было нельзя.

Последний рывок — и они вывалились наружу, на холодную, мокрую от дождя землю. Крис рухнула рядом с ним, не в силах больше держаться. Воздух, чистый и ледяной, обжёг лёгкие. Она лежала на спине, и дождь бил ей прямо в лицо, смывая кровь и грязь. Она пыталась дышать, но каждый вдох давил на сломанные рёбра. Вкус во рту был медным, солёным, бесконечно знакомым и от того ещё более чужеродным — вкус его и её крови, смешанных воедино.

Сознание начало уплывать, окрашивая края зрения в чёрный бархат. Где-то далеко, словно из-под толстой воды, она услышала приглушённый хлопок. Негромкий, как лопнувший пузырь. Потом тишина. Натянутая, неестественная.

И затем мир разорвался.

Это был не звук снаружи. Это было изнутри. Из того самого, уже пожиравшего машину огня. ВЗРЫВ отозвался не в ушах, а во всём теле — глухой, сокрушительной ударной волной, которая вдавила её в сырую землю. Огненный шар, оранжево-яростный, на мгновение осветил всё вокруг — искорёженный каркас автобуса, чёрные силуэты деревьев, бледное, безжизненное лицо Яна рядом. Жар опалил кожу лица и рук, высушил дождь на ресницах.

Потом — град. Не воды. Мелких, горячих обломков, шквалом посыпавшихся с неба. Что-то острое царапнуло её щёку. Шипение и треск пожираемого пластмассы и резины стали новым саундтреком кошмара.

Крис уже не видела этого. Последнее, что запечатлелось в её отступающем сознании, — это не огонь, а вкус. Тот самый, медный, солёный, с новой, странной, дурманящей горчинкой, остававшийся у неё на губах. И ощущение ледяной, мёртвой тяжести тела рядом, которое, несмотря на близость пламени, не излучало ни капли тепла.

Тьма, которая накрыла её, не была мягкой. Она была тяжёлой, окончательной и беззвёздной.

***

Синие мигалки разрезали ночную мглу, отражаясь в лужах на разбитой трассе. Две машины скорой помощи стояли, уткнувшись носами в кювет, как псы у добычи. Из одной, той, что была смята сильнее, на носилках выгружали её. Бледное, залитое кровью и грязью лицо Крис, было почти неразличимо под кислородной маской. Фельдшер кричал что-то про множественные переломы, внутреннее кровотечение и шоковую температуру за сорок. Ноги её, в порванных джинсах, безвольно болтались.

Из второй «скорой» вышел он. Ян. Он шёл сам, хотя его шаги были неуверенными, а рука прижимала к виску окровавленную, уже начинающую сворачиваться тряпичную повязку. Его взгляд, мутный от сотрясения, но всё такой же методичный, нашёл старшего врача бригады.

— Второго пострадавшего — ко мне, — проговорил он, голос был хриплым, но в нём звучала не просьба, а констатация факта. — Протокол НИИ скорой помощи. Изолированное наблюдение. Алла Витальевна ждёт.

Врач скорой, уставший и раздражённый, хотел возразить, но Ян уже достал из кармана смятый, но официальный бланк с печатью. Система узнала свою. Кивок. Разделение было завершено.

Яна погрузили в другую машину. Последнее, что он видел, прежде чем дверь захлопнулась, — это как первую «скорую» с Крис, включив все сирены, рванула в сторону города, в объятия общей реанимации. Его повезли в тихую, приватную клинику, куда имела доступ Алла Витальевна. Два разных пути. В ад и в чистилище.

Для Крис сознание возвращалось не вспышкой, а пожаром.

Она не открывала глаза. Она горела. Температура поднималась не волнами, а сплошной, белой стеной жара, которая пожирала её изнутри. Каждая клетка, каждый нерв, казалось, был залит раскалённым свинцом. Это была не лихорадка. Это была плавка, переплавка самого фундамента её существа.

Звуки доносились до неё сквозь толщу кошмара: гулкие, искажённые, будто из-под воды.

«...температура 41.5 и растёт...»

«...внутреннее кровоизлияние... давление падает...»

«...ледяные ванны! Быстро!»

Руки — чужие руки в перчатках — касались её, и каждое прикосновение было как удар раскалённым прутом. Она хотела закричать, но её горло было спазмировано, а в трахее стояла трубка, насильно качающая кислород, который теперь казался ей ядом. Он жег лёгкие.

Запахи. Боже, запахи! Они ворвались в неё, как взрыв. Резкий, тошнотворный дух антисептика, под которым таилось что-то другое. Сладковатый, тёплый, невероятно густой аромат... крови. Не своей. Чужой. Откуда-то рядом. Он плыл по воздуху, обволакивал, манил и одновременно вызывал приступ дикого, первобытного отвращения. Её желудок, пустой и спазмированный, вывернуло. Но нечем было.

Потом её тело погрузили во что-то ледяное. Воду? Лёд? Контраст был таким чудовищным, что её сознание на миг прояснилось, выброшенное на гребень боли. Она увидела смутные силуэты в масках, ослепительный свет ламп над головой. Услышала собственное сердце, бьющееся где-то очень далеко, глухо и неправильно, с долгими, пугающими паузами.

«Умираю, — пронеслась ясная, холодная мысль сквозь пожар. — Я умираю. И это больно. И так... пахнет. Почему так пахнет?»

И сквозь все эти запахи — антисептика, крови, страха — пробился ещё один. Едва уловимый, холодный, как снег в кедровом лесу, с лёгкой нотой старой меди и... силы. Запах, который она знала. Запах Яна. Он висел в её памяти, в её обонятельных рецепторах, которые теперь работали с утроенной силой. И с этим запахом пришла тень, последняя вспышка памяти перед новым витком агонии: темнота, взрыв, его тяжёлое тело, их смешавшаяся кровь на её руках.

Потом ледяная вода снова сменилась всепоглощающим жаром. И сознание, не выдержав, снова рухнуло в чёрную, бездонную топь, где не было ничего, кроме одного — нестерпимой, вселенской жажды.

***

Клиника была тихой, как склеп. Не та тишина, что в обычной больнице — здесь она была купленной. Звукоизоляция, толстые ковры, отсутствие лишних людей. Яна привезли в отдельный бокс. Раны — рваные от стекла, вероятное сотрясение, сломанная ключица — уже не кровоточили. Края повреждений на виске и руке стягивались с неестественной, пугающей скоростью, оставляя после себя лишь розовые, свежие шрамы. Он сидел на краю кушетки, когда дверь открылась.

Вошел не врач. Вошла Алла Витальевна. На ней был не больничный халат, а строгое шерстяное платье, но лицо было таким же, как всегда — высеченным из гранита. Только в уголках её напряжённых губ и в слишком ярком блеске глаз читалась чудовищная, сдерживаемая ярость и страх.

Она закрыла дверь, обернулась к нему. Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга.

— Твоя кровь, — её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Попала к ней?

Ян медленно перевёл взгляд на свою руку, где уже почти зажила глубокая рваная рана. Он поднял глаза на Аллу.

— Не знаю. Темнота. Хаос. Она вытаскивала меня. Наши раны... соприкасались.

Алла Витальевна сделала шаг вперёд, и её контроль дал трещину.

— Не знаешь? — она прошипела. — Ты, древний, опытный, не знаешь, пролилась ли твоя проклятая кровь в открытые раны обращаемого? После аварии, которую ты же, вероятно, и не смог предотвратить, со своей сверхскоростью?!

— Я был пристёгнут. Удар был лобовой и внезапный, — его ответ был ровным, без оправданий. Констатация. — Водитель мёртв. Она жива. Пока. Это главное.

— Главное? — Алла Витальевна заломила руки, её ногти впились в собственные ладони. — А как я объясню, Ян? Через два дня, когда ты выйдешь отсюда без единого шрама? Как я объясню в её больнице, куда ты нагло пойдёшь «навещать коллегу»? «О, да, сотрясение и переломы прошли сами собой, у нас в НИИ такие методики!»?

Он поднялся с кушетки. Движение было плавным, без тени слабости, которую он демонстрировал врачам.

— Я должен убедиться.

— Куда? — её голос сорвался на крик, который она тут же подавила, оглянувшись на дверь.

— К ней. В реанимацию. Узнать, начался ли процесс.

— Ты с ума сошёл! Они тебя там… — она замолчала, увидев его взгляд. В этих тёмных, бездонных глазах не было ни безумия, ни паники. Была неотвратимость. Железная, как закон физики.

— Я создал эту угрозу, — сказал он тихо. — Или позволил ей возникнуть. Теперь она — моя ответственность. Моя ошибка. Моя проблема. Я должен увидеть её. Оценить. И если это так… — он сделал паузу, и в воздухе повисло невысказанное, самое страшное, — …то мне придётся её забрать. Обучить. Или устранить. Другого выбора нет.

Алла Витальевна замерла, смотря на него. В её глазах мелькали расчёты: риски, последствия, её собственная карьера, их двадцатилетний договор. И страх. Настоящий, человеческий страх перед тем, что он затевает.

— Через сутки, — сквозь зубы выдавила она. — Не раньше. Я подготовлю почву. Скажу, что ты её наставник по программе обмена и требуешь допуск как ответственный. Но если что-то пойдёт не так, Ян… если ты навлечёшь беду на нас обоих… наш договор аннулирован. Ты мне больше ничего не должен, и я тебя не знаю.

Он лишь кивнул, принимая ультиматум. Его мысли были уже там, в общей реанимации, где в ледяной воде и бреду горела девушка, в чьи вены, возможно, уже текла тихая революция, превращающая человека в нечто иное. В его вечную головную боль. В его искупление.

А в коридоре городской больницы, куда уже ворвались Света и Сергей, готова была разгореться ещё одна буря. Но до неё оставались считанные часы.

Коридор реанимации был адом другого рода. Адом беспомощного ожидания. Света металась, как тигрица в клетке, от двери палаты интенсивной терапии (куда её не пускали) к стене и обратно. Её пальцы, сведённые в кулаки, то и дело впивались в её собственные предплечья, оставляя красные полумесяцы. Она не плакала. Из неё исходила вибрация чистой, неоформленной ярости, направленной на весь мир, на эту больницу, на невидимых врачей за дверью, на ту машину, на ту ночь.

Сергей стоял у окна, в самом конце коридора, спиной к происходящему. Но его поза была не расслабленной. Каждая мышца в его спине и плечах была напряжена до каменной твёрдости. Он не метался. Он сканировал. Его звериная сущность, всегда приглушённая в городе, сейчас была настороже, вытянута, как антенна. Он слушал не ушами, а кожей, костями. Он чуял страх, боль, смерть, витавшие в воздухе этого этажа. И своё сестринское, искажённое болью и страхом, биополе Светы.

— Не могу, — выдохнула Света, останавливаясь рядом с ним. Её голос был хриплым от сдерживаемых рыданий. — Серёж, я не могу просто стоять. Там же Крис! Она... она вся переломанная, они что-то про температуру и ледяные ванны говорили... Это же пытка!

Сергей не обернулся. Его голос прозвучал глухо, будто из-под земли:

— Сиди. Молчи. Жди. Кипишем ничего не решишь.

— Как сидеть?! — её шёпот превратился в сдавленный вопль.

— Как зверь в засаде, — резко обернулся он. В его карих глазах, обычно таких спокойных, горел тот же дикий огонь, что и у неё, но сдержанный, направленный внутрь. — Чувствуешь? Чуешь эту... гниль?

Он необъяснимо кивнул куда-то в сторону лестничного пролёта. Света нахмурилась, прислушалась. Сперва — ничего. Только гул больницы. Потом... Потом это пришло не как звук или запах. Как изменение давления. Как будто по коридору прошёл столб ледяного воздуха из открытой двери морга.

Их шерсть встала дыбом. Одновременно. Буквально. У Светы мурашки побежали по рукам и задней стороне шеи, а Сергей весь подался вперёд, его ноздри дрогнули, уловив то, чего обычные люди уловить не могли.

Он. Шёл по этажу. Не быстро. Неспешно. Твёрдыми, беззвучными шагами.

Они увидели его, когда он вышел из лифта. Ян. Он был в чистой, тёмной одежде — не больничной. Виски его были гладкими, без намёка на повязку или шрам. Лицо — бледное, бесстрастное, как маска. Он шёл прямо к двери реанимации, не глядя по сторонам, будто коридор был пуст.

И тогда в Свете что-то сорвалось. Всё, что копилось — страх за сестру, беспомощность, непонимание — вылилось в одно чистое, примитивное чувство: ненависть к источнику зла. К тому, чьё присутствие заставляло её внутреннего зверя выть в панике. Она не думала. Она среагировала.

— ТЫ! — её крик, хриплый и дикий, разорвал больничную тишину. Она бросилась через коридор, отрезая ему путь.

Ян остановился. Медленно, как механизм, повернул голову в её сторону. Его взгляд упал на неё, и в нём не было ни удивления, ни страха. Было изучение. Как энтомолог смотрит на внезапно ожившее насекомое.

Света подбежала так близко, что чувствовала холодок, исходящий от его кожи. Она ткнула пальцем ему в грудь.

— Скотина! — выдохнула она, и в её голосе звенели слёзы ярости. — Что ты с ней сделал?! Что ты наделал, тварь?!

За её спиной, бесшумно, как тень, встал Сергей. Он не кричал. Он просто встал, закрыв собой пространство между сестрой и лифтом. Его плечи были расправлены, взгляд, прищуренный и жёлтый от внутреннего напряжения, был прикован к шее Яна. В его молчаливой позе читалась одна-единственная готовность: «Тронь её — умрёшь».

Ян окинул их обоих тем же холодным, оценивающим взглядом.

— Вы — её семья, — констатировал он. Без вопроса.

— А ты кто такой, чтобы спрашивать? — рыкнула Света. Её голос понизился до опасного звериного рычания, которое не должно было звучать из человеческого горла и в пустом коридоре прозвучало сверхъестественно. — Откуда ты знаешь, что она в реанимации? Кто тебе сказал?

— Я её коллега. Мы были в одной машине, — ответил Ян, его тон был ровным, но в нём появилась стальная нить. — Я пришёл проверить состояние пострадавшего сотрудника.

— Врёшь! — Света отпрянула, будто её ударили. — Ты не коллега! Ты... ты оно! Я тебя чую! От тебя смертью и старым льдом пахнет! Что ты с Крис сделал в той машине?!

Ян замер. Его взгляд стал острее. Впервые за весь разговор в нём мелькнуло нечто, похожее на внимание. Он почуял не просто истерику, а знание.

— Что вы подразумеваете? — спросил он тихо, и его тихий голос вдруг стал страшнее любого крика.

— Её кровь! — выпалила Света, сама не зная, откуда берутся эти слова. Они шли из глубин её генетической памяти, из страшилок, которые рассказывали в их семье шёпотом. — Её температура, этот жар... это не от травмы! — Она ткнула пальцем в сторону палаты, её голос срывался на шёпот, полный ужаса. — Это ж... обращение! Ты... ты ведь мог! Ты нарочно, да?! Ты специально подстроил это, чтобы её... обратить?! Чтобы свою проклятую кровь ей влить!

Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Даже фоновый гул больницы будто стих. Сергей сделал шаг вперёд, его руки, висевшие вдоль тела, внезапно вцепились сами в себя, сомкнулись в тугие, каменные узлы, готовые в любой миг разжаться для удара.

Ян смотрел на Свету. В его бесстрастном лице что-то дрогнуло — не вина, а скорее что-то вроде усталого презрения к такому примитивному злодейству. Он медленно, слишком медленно, покачал головой.

— Нет, — произнёс он, и в этом одном слове была тяжесть веков. — Я не охочусь на людей. И не обращаю их. Это... — он на мгновение запнулся, подбирая слово, которое ничего не значило бы для постороннего уха, но всё объясняло бы им, — несчастный случай. Авария. Но если моя кровь смешалась с её... тогда авария только начинается. Для неё. И для всех вокруг.

Его взгляд стал острым, вонзающимся.

— И если это так, — продолжил он, глядя теперь на Сергея, чья напряжённая поза говорила сама за себя, — то ваши крики и подозрения — последнее, что ей сейчас нужно. Ей нужен контроль. Или изоляция. Вам, из всех людей, должно быть это понятно.

Он говорил не как оправдывающийся, а как констатирующий угрозу. И в этом была своя, леденящая правда. Сергей, скрежеща зубами, молчал. Он ненавидел этого холодного ублюдка, но ненавидел ещё больше ту картину, которую тот нарисовал: Крис, их Крис, превращённую в неконтролируемое чудовище посреди больницы.

Это было не признание его невиновности. Это было временное перемирие перед лицом общей катастрофы.

— Чего ты хочешь? — спросил Сергей. Его голос был низким, хриплым, в нём звучала нечеловеческая угроза.

— Доступа, — коротко сказал Ян. — И тишины. Если процесс начался, её нельзя держать здесь. Среди людей. Вам, — он бросил взгляд на Сергея, в котором была какая-то древняя, усталая узнаваемость, — должно быть это понятно. Инстинкт. Опасность для стаи.

Сергей сжал челюсти. Он ненавидел этого... существа. Ненавидел всем своим существом. Но в его словах была чудовищная правда. Если Крис стала тем, чем они её всегда боялись... Её нельзя было оставлять здесь. Он кивнул, почти неощутимо. Это была не капитуляция. Это было признание битвы, перенесённой на другую территорию.

— Убирайся, — прошипел Сергей. — Сейчас. А потом... потом мы поговорим. Подробно.

Ян снова кивнул, словно ожидая именно этого. Он обошёл Свету, которая вся дрожала от немой ярости, и направился к посту дежурной медсестры, доставая из кармана заранее приготовленный Аллой Витальевной бланк. Он шёл, чувствуя на своей спине два пары глаз, полных животной, первобытной ненависти. Ненависти, которая теперь была приправлена страхом и знанием.

Война была объявлена. Не на жизнь, а на смерть. И её первое поле боя лежало за той дверью, где в бреду и жажде мучилась его случайная, нежеланная наследница.

***

Ночь была не просто ужасной. Она была алхимической. Агонией переплавки.

Крис металась на узкой больничной койке, пристёгнутая мягкими ремнями к бокам, чтобы не упасть в припадке. Её тело выгибалось в немыслимых, болезненных спазмах, будто невидимый кузнец внутри неё молотом выбивал старый, человеческий каркас и ковал новый. Врачи, с лицами, искажёнными усталостью и непониманием, то и дело врывались в палату. Холодные прикосновения, уколы в вену, ледяные компрессы — всё это сливалось в один непрерывный поток чужих, болезненных вторжений.

Но под этим медицинским хаосом творилось другое. Что-то глубоко внутри. Она чувствовала. Не просто боль от переломов — она чувствовала, как сломанная ключица, что должна была срастаться неделями, стягивалась за считанные часы. Не срасталась — сваривалась. Будто невидимые нити раскалённого биологического волокна прошивали обломки, стягивая их с мучительным, похрустывающим усилием. То же самое происходило с рёбрами. Каждое движение, каждый вдох отзывался не просто болью, а ощутимым смещением и фиксацией внутри грудной клетки. Это было похоже на то, как если бы у неё под кожей жил отдельный, слепой и жестокий хирург, спешно латая разбитый сосуд её жизни.

А потом пришли звуки. Сквозь гул в ушах и собственные стоны она начала слышать голоса. Не в палате — за стеной. В коридоре. Сначала это был неразборчивый гул, но постепенно он начал дробиться на отдельные фразы, шёпоты, вздохи.

*«...у 407-й температура снова скакнула...»*

«...принесите ещё физраствора...»

«...Боже, какая ночь...»

Звуки не просто доносились — они врезались в её сознание, будто кто-то выкрутил регулятор громкости мира на максимум. Каждое слово било по вискам, отдавалось тупой болью в основании черепа. Она зажмуривалась, пытаясь загнать шум обратно, но он нарастал, сливаясь с гулом собственной крови в ушах.

И под этот шум, сквозь жар и боль, пробивалось оно. Не чувство. Инстинкт. Глухой, пульсирующий, всепоглощающий голод. Но не тот, что урчал в животе. Этот голод был... металлическим. Он исходил не из желудка, а из самой глубины костей, из каждой клетки, которая, казалось, кричала, одним словом, одним требованием. Она ещё не знала, чего именно хочет. Знала только, что это было жгуче, важно и смертельно.

Потом жар накатывал снова, смывая и голод, и звуки, погружая её обратно в лихорадочный бред, где смешивались вспышки аварии, ледяные глаза Яна и сладковатый, преследующий запах... меди.

Тишина наступила внезапно. Как будто кто-то выключил адский оркестр. Исчезли голоса за стеной, отступил гул больницы, утихла даже внутренняя боль. Остался лишь низкий, едва уловимый гул — фоновая вибрация здания.

Крис открыла глаза. Палата была погружена в полумрак, освещаемый лишь тусклым дежурным светильником над дверью. Она лежала. Не двигалась. Просто лежала. И осознавала факт: боль прекратилась. Не утихла — исчезла. Не было ломоты в костях, жжения в ранах, сдавливания в груди. Была лишь странная, непривычная лёгкость. И пустота.

Она медленно повернула голову. Мир поплыл, закружился, но не от слабости. От слишком резкой фокусировки. Она видела каждую трещинку на потолке, каждую пылинку в луче света. Видела слишком чётко.

«Что... что происходит? Я жива? Или это... смерть? Такая странная, лёгкая смерть?»

Она приподняла руку. На запястье болтался катетер. Она посмотрела на него, и её пальцы сами собой нашли зажим и перекрыли трубку, а потом ловким, не свойственным ей движением выдернули иглу из вены. Ни боли. Ни крови. Только две маленькие, уже затягивающиеся точки на коже. Она наблюдала, как они исчезают на глазах, и внутри поднялась волна леденящего, чистого ужаса.

«Это не так. Это не может быть так.»

Она села. Голова закружилась снова, но на этот раз это было похоже не на слабость, а на перегрузку системы. Слишком много сигналов, слишком резко. Она сбросила с себя датчики ЭКГ, отклеив липучки с грудной клетки. Монитор рядом жалобно запищал, выводя на экран ровную, зелёную линию. Она проигнорировала его.

Ноги, коснувшись холодного пола, держали её уверенно. Слишком уверенно для человека, который несколько часов назад был на грани смерти. Она сделала шаг. Потом другой. Её тело слушалось. Оно было другим. Более лёгким, более отзывчивым, словно все ограничения были сняты.

Она вышла в коридор.

Коридор был пуст. Длинный, бесконечный туннель, уходящий в темноту в обе стороны. Тишина здесь была ещё более звенящей. Но это была обманчивая тишина.

Потому что её мир сузился не до зрительных образов. Он сузился до запаха.

Сперва она просто почувствовала сухость. Невероятную, всепоглощающую сухость во рту и в горле. Будто её глотку и язык посыпали пеплом. Она машинально потянулась к крану у сестринского поста, но рука зависла в воздухе. Вода. Мысль о ней не вызывала облегчения. Она вызывала... отвращение. Пустую, безвкусную жидкость. Бесполезность.

А потом оно пришло.

Сначала как лёгкий, едва уловимый шлейф. Пряный, сладковатый, невероятно сложный и живой аромат. Он плыл по воздуху, обволакивая её. Он исходил не откуда-то рядом, а снизу. С какого-то другого этажа.

Крис замерла, втягивая воздух. Её ноздри расширились. Вся её существо, каждая клетка, сфокусировалась на этом запахе. Это был не просто запах. Это была симфония. В ней угадывались нота металла, нота соли, тёплый, почти шоколадный оттенок и что-то ещё... жизненное, пульсирующее.

Жажда. Настоящая, первобытная, животная жажда обрушилась на неё. Не желание, а потребность. Физиологический императив, сильнее которого в этот момент в мире ничего не существовало. Горло сжалось спазмом, желудок, пустой и сжатый, скрутило. Слюны не было. Была только пустота, требовавшая быть заполненной. И этот запах был ключом. Он манил, звал, обещал насыщение, покой, силу.

Её ноги понесли её сами. Она не думала, не выбирала путь. Она шла, повинуясь магнитной тяге, которая исходила из самой её изменённой плоти. Она спустилась по лестнице, не замечая, как бесшумны её шаги, как она видит в почти полной темноте. Мир вокруг расплывался, терял чёткость. Оставался только длинный, белый коридор, ведущий к тяжёлой металлической двери с табличкой. Табличка плыла перед глазами, буквы выстраивались в слово, которое её медицинский мозг знал слишком хорошо: «БАНК КРОВИ. ХРАНИЛИЩЕ.»

Дверь была закрыта. Но запах бил из-под неё, просачивался через вентиляционную решётку. Он был теперь не шлейфом, а стеной. Плотной, густой, опьяняющей. Крис прислонилась лбом к холодному металлу двери. Внутри всё кричало, требовало, жаждало. Она почувствовала, как что-то во рту набухает, давит на дёсны — острый, незнакомый дискомфорт.

Она была здесь. На пороге. Пороге своего старого «я» и нового, пугающего существования. И всё, что отделяло её от ответа на этот мучительный вопрос — эта дверь. И её собственная, ещё не до конца умершая, человеческая воля.

Дверь в хранилище была заперта на электронный замок. Но для неё теперь это не было преградой. Не осознавая, как это делает, Крис нажала на ручку. Металлическая защёлка с глухим щелчком поддалась, согнувшись, как пластилин. Мозг зафиксировал это как факт, не успев ужаснуться. Всё её внимание поглотило то, что было внутри.

Холод. И тишина. И ряды. Ряды стеллажей с аккуратными, тёмно-бордовыми пластиковыми пакетами, подсвеченными тусклым светом аварийных ламп. Это была сокровищница. Её сокровищница. Запах здесь стоял такой плотный, такой насыщенный, что она едва не потеряла сознание от первого вдоха. Это был не просто металл и соль. Каждый пакет пах по-своему, создавая в воздухе сложную, опьяняющую симфонию жизни в законсервированном виде.

Она подошла к ближайшему стеллажу, её руки дрожали. Пальцы сами нашли ближайший пакет, взяли его. Он был холодным, упругим. Она поднесла его к лицу, вдыхая аромат через тонкий пластик. Во рту, к её ужасу, что-то выдвинулось — два острых, незнакомых отростка, упирающихся в нижнюю губу. Она провела по ним языком. Клыки. Острые, как хирургические иглы.

Разум в последний раз попытался протестовать. «Нет. Это не еда. Это чужое… Это больно...»

Но тело уже отдало приказ. Оно было сильнее.

Она неловко, как дикарка, впилась клыками в пластик. Он порвался с тихим хлопком. И тогда... вкус.

Первая капля ударила в нёбо не жидкостью, а откровением.

Это было не питьё. Это было погружение. Тёплая (хотя пакет был холодным, для неё содержимое было тёплым), густая, невероятно сложная субстанция полилась ей в горло. Это был не просто «вкус крови» из учебника. Это был букет. Сладкие верхние ноты глюкозы, глубокий, бархатный вкус гемоглобина, лёгкая, пряная горчинка лейкоцитов и солоноватая основа плазмы. Это было совершенство. Каждый глоток был как удар тока, от которого по жилам разливалась волна силы, ясности и успокоения. Страшный, выворачивающий душу голод, терзавший её, начал отступать. На его место приходила эйфория. Мутное сознание прояснялось, тело наполнялось непривычной лёгкостью. Она сделала ещё глоток, жадно, как утопающий. Пакет начал пустеть.

В этот момент мир вокруг, который сузился до точки вкуса, снова расширился до звуков. Шаги. Лёгкие, быстрые, человеческие шаги по коридору. И сердцебиение. Громкое, частое, вкусно пахнущее адреналином сердцебиение. Оно приближалось.

Дверь хранилища распахнулась. На пороге застыла женщина в белом халате — дежурная медсестра банка крови. Её глаза, округлившись от ужаса, смотрели на сцену: девушка в разорванном больничном халате, с лицом и грудью, залитыми тёмной жидкостью, с окровавленными губами и клыками, торчащими изо рта, сжимает в руках пустой, изорванный пакет.

— Матерь Божья... — выдохнула медсестра, и её рука потянулась к свистку на груди.

Крис замерла. Их взгляды встретились. В глазах женщины она увидела себя. Не себя-Крис, а то чудовище, в которое превратилась. Это отражение было ужаснее любой боли.

И тогда медсестра открыла рот, чтобы закричать.

Что произошло дальше, Крис помнила только обрывками, как вспышки во тьме. Её тело взорвалось движением. Не она решила — оно среагировало. Одно мгновение — она стояла у стеллажа. Следующее — она была уже перед женщиной. Её руки, сильные, нечеловечески быстрые, схватили медсестру за плечи. Запах страха, острый и горький, ударил в нос, смешавшись с запахом её крови, которая так громко и так соблазнительно стучала в сонной артерии.

Разум отчаянно завопил где-то внутри, в крошечной, ещё не затопленной эйфорией и голодом комнатке: «СТОЙ! НЕТ!»

Но было поздно. Шея женщины была так близко. Пульсирующая вена манила, как магнит. И её новый инстинкт, сытый, но ещё не удовлетворённый до конца, захлестнул последние остатки воли.

Она впилась клыками в мягкую кожу.

Вкус. Настоящий, живой, пульсирующий вкус хлынул в рот, в сто раз сильнее, богаче, опьяняюще, чем из пакета. Это был не просто гемоглобин. Это была жизнь. Энергия, страх, воспоминания — всё это обрушилось на неё шквалом чужих ощущений. Она пила, и мир сузился до этого алого потока, до рыданий женщины в её руках, до нарастающего чувства всевластия и силы.

И тут, сквозь этот красный туман, пробился её собственный, знакомый голос. Тихий, полный леденящего ужаса и отвращения:

«Боже... Что я делаю? Что происходит? Нет... Нет, нет, НЕТ! ОСТАНОВИСЬ! Что ты делаешь, тварь?!»

Это был крик её души. Её человеческой души, которую ещё не до конца сожрал монстр.

С нечеловеческим усилием, будто отрывая от себя кусок собственной плоти, она оторвалась. Отшвырнула от себя женщину. Та, бледная, с двумя аккуратными дырочками на шее, раны уже не кровоточили, края их странно стягивались, беззвучно сползла на пол. Её глаза были пусты, в них не было ни страха, ни памяти — лишь лёгкая дымка забытья. Амнезия. Подарок её вампирской слюны.

Крис стояла над ней, трясясь всей тушей. Она смотрела на свои руки. Они были в крови. Её новая, чудовищная сила обернулась против неё, показывая красные, липкие ладони.

Она развернулась и побежала. Не думала, куда. Просто прочь. Из хранилища, по коридору, вверх по лестницам. Её ноги несли её с невероятной скоростью, тело лавировало в темноте, обходя углы и двери, будто знало путь наизусть. Она вылетела через какой-то служебный выход на улицу, в холодную, предрассветную мглу Питера.

Воздух ударил в лицо, смывая запах крови и больницы. Она остановилась, прислонившись к мокрой от дождя стене какого-то гаража. Дрожь стала такой сильной, что её вырвало. Но из неё вышла лишь тёмная, густая субстанция — остатки той самой, «пакетной» крови. Настоящая, живая кровь уже стала частью её.

Она смотрела на свои окровавленные, но уже чистые ладони, где когда-то были раны. Смотрела и не могла поверить.

«Я... чудовище. Я пила кровь. Я напала на человека. Я... я не человек.»

Это знание вонзилось в неё острее любого клыка. Дом? К Свете и Сергею? Нет. Никогда. Она не могла. Она боялась не их реакции — она боялась себя. Боялась, что этот голод, это безумие проснётся снова рядом с ними. Что она вонзит клыки в шею Сергея. Или Светы.

Она была одна. Совершенно, бесповоротно одна в этом новом, чудовищном мире, который она ненавидела всем остатком своей человеческой души.

Она присела на корточки в грязной луже, спрятала лицо в колени и тихо, безумно зарыдала. Но слёз не было. Только сухие, разрывающие грудь спазмы. Её тело больше не умело плакать. Оно умело только жаждать.

## Глава 3. ЗАПАХ СТРАХА

Утро застало Свету и Сергея в полной, гробовой тишине их квартиры. Они не спали. Сергей молча курил на балконе, вглядываясь в серое небо, будто пытаясь учуять в городском смраде хоть след сестры. Света сидела на краю кровати Крис, сжимая в руках её брошенный накануне свитер. В нём ещё пахло больницей и страхом.

Звонок раздался не в тишине, а поверх белого шума городского утра за окном. Резкая, навязчивая вибрация смартфона Светы заставила её вздрогнуть. Она потянулась к тумбочке, увидела незнакомый номер с кодом Петербурга и почувствовала, как сердце ёкнуло..

— Алло?

— Здравствуйте, это горбольница №... — голос на том конце был официальным и встревоженным. — Вас беспокоят по поводу пациентки Исаевой Кристины...

Света вжала трубку в ухо, её сердце упало в пятки.

— Что с ней? Говорите!

— ...нам необходимо сообщить, что пациентка... отсутствует в палате. Ночное дежурство не зафиксировало её выхода, но утром койка пуста. Вы не в курсе, могла ли она...

— Что?! — крик Светы был таким громким, что Сергей влетел в комнату. — Как отсутствует?! Она же вчера умирала! Её на носилках уносили! Она ходить не могла!

— Мы тоже не понимаем, — в голосе медсестры сквозь официальный тон пробивалась искренняя растерянность. — Контрольные снимки... они странные. Переломы, которые были, на новых плёнках едва видны. Как будто... сошлись за ночь. Это невозможно. Мы проверяем оборудование. Может, она... вам звонила?

— Нет! — Света уже почти рыдала. — Ничего! Вы её потеряли! Вы её вообще искали?!

— Обход сделан, охрана оповещена, полиция уведомлена. Мы...

Она резко нажала на красную трубку, и тишина в комнате стала оглушительной. Телефон выскользнул у неё из пальцев и мягко шлёпнулся на ковёр.

— Сбежала, — прошептала она, глядя на Сергея широкими, полными ужаса глазами. — Она сбежала. Или... или её забрали.

Сергей подошёл, поднял трубку, положил её на место. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря.

— Не забрали, — хрипло сказал он. — Её бы не отдали. Значит, ушла сама. На своих ногах. После таких травм.

Он посмотрел на Свету, и в его взгляде была та самая, невысказанная правда, от которой у неё похолодело внутри.

— Так не бывает у людей, Свет. Только у... других.

В это же утро, в своём кабинете в частной клинике, Алла Витальевна слушала сжатый, чёткий доклад. Докладывал Ян. Он стоял перед её столом, безупречный, холодный, без единого намёка на вчерашнюю аварию. Только невероятная бледность выдавала в нём что-то нечеловеческое.

— ... таким образом, факт обращения можно считать подтверждённым, — закончил он. — Скорость регенерации, исчезновение из-под наблюдения. Логика поведения новообращённого в состоянии первой жажды предсказуема.

Алла Витальевна сидела, откинувшись в кресле, и крутила в пальцах дорогую ручку. Её лицо было маской профессионального спокойствия, но ручка в её пальцах подрагивала.

— Предсказуема, — повторила она без интонации. — И где, по твоей предсказуемой логике, она должна быть сейчас?

— Голод направляет. К ближайшему источнику, — ответил Ян. Но затем его брови почти неразличимо дрогнули — единственный знак лёгкого удивления. — Хотя... есть одна несостыковка.

— Какая?

— Медсестра в банке крови, — его голос приобрёл оттенок аналитической заинтересованности. — Она жива. Более того — у неё амнезия и быстро затягивающиеся раны. Это означает, что новообращённая не просто укусила её в припадке жажды. Она остановилась. И её слюна подействовала — затянула раны и стёрла память.

Он замолчал, давая Алле Витальевне оценить вес этих слов.

— Первая жажда новичка, особенно после таких травм и шока, — продолжил он, — это цунами. Обычно они не останавливаются, пока не высосут источник досуха. Контроль в такой момент — редкость даже для тех, кого готовили. А её... не готовил никто. Она должна была убить эту женщину. Но она этого не сделала.

В кабинете повисла тишина. Алла Витальевна перестала крутить ручку.

— Что это значит? Слабая жажда? Неполное обращение?

— Нет, — покачал головой Ян. — Регенерация и побег говорят об обращении полном. Это значит... сила воли. Или остаточный инстинкт, сильнее голода. Врач в ней, что ли... — он произнёс это почти с оттенком клинического интереса, граничащего с уважением. — В любом случае, это меняет расстановку сил. Она не просто неконтролируемая сила. Она — неконтролируемая сила с совестью. И это одновременно лучше и в тысячу раз опаснее. Потому что непредсказуемо.

Его слова прервал тихий, но настойчивый звонок внутреннего телефона. Алла Витальевна нажала кнопку, не отводя от него взгляда.

— Я предупреждала не беспокоить.

— Алла Витальевна, это срочно из главного корпуса, — голос секретаря звучал взволнованно. — Только что по внутренней связи: в банке крови на третьем этаже — происшествие. Разгром. Вызвана полиция и наша служба безопасности.

Алла Витальевна и Ян переглянулись. В её глазах вспыхнула ярость и немое «я же говорила». В его — безжалостное понимание.

— Детали, — отрезала она в трубку, глядя прямо на Яна.

— ...порваны пакеты с кровью, один отсутствует полностью. И... найдена дежурная медсестра Потапова. В шоковом состоянии, не помнит, как оказалась в хранилище. На шее... следы укуса. Но уже почти зажили. Говорит, что пошла на шум, а дальше — туман и провал.

— Ясно. Никому ничего. Я сама разберусь.

Она бросила трубку и медленно поднялась, будто давя собой воздух в кабинете.

— Предсказуемо, говоришь? — её голос зазвенел ледяной, отточенной сталью. — Она только что разнесла одну из самых охраняемых зон в больнице! Наших правил не знает, контроля у неё ноль, а инстинкты, как выясняется, — с гуманитарным уклоном! Она — ходячая биологическая бомба с непредсказуемым таймером, и теперь она где-то в городе! И это твоя работа, Ян. От начала и до конца.

Ян слушал, не моргнув глазом, принимая этот удар как должное.

— Значит, её нужно найти раньше, чем жажда пересилит её «совесть», — сказал он. — И обучить. Это моя ответственность.

— Ответственность? — Алла Витальевна горько, беззвучно рассмеялась. — Ты хочешь сказать — искупление. За то, что не доглядел в машине. За то, что твоя древняя, проклятая кровь теперь бродит по улицам в теле какой-то девчонки-интерна. — Она сделала паузу, давая каждому слову врезаться, как ножу. — Хорошо. Ищи. Учи. Контролируй. Но если она сорвётся снова... если полиция, пресса, или, не дай бог, охотники выйдут на след... ты устранишь проблему. Любой ценой. Или я это сделаю сама. Через свои каналы. Наш договор это позволяет. И тебя — заодно.

Он молча кивнул. Это был не просто кивок. Это была клятва. Клятва охотника, который выпустил дичь, и теперь должен либо поймать её, либо пристрелить, чтобы она не натворила бед в чужом лесу.

— Она будет искать укрытие, — сказал он, уже поворачиваясь к выходу, его силуэт чётко вырисовывался на фоне светлого окна. — Место, где её не найдут люди. И где она не найдёт их. Я знаю, с чего начать.

Ян вышел из клиники в хмурое питерское утро. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что в его трущобах и подворотнях только что родился новый, голодный и абсолютно неконтролируемый хищник.

Он стоял на ступенях, втягивая холодный воздух, пытаясь отделить миллионы городских запахов от одного — её. Запаха страха, боли, свежей крови и... его собственной, древней сущности, которая теперь была вплетена в её ауру. Это был слабый след, призрачный, но он был.

Его глаза, казалось, смотрели не на улицу, а сквозь неё, в те тёмные места, куда бегут раненые звери. На пустыри, в заброшенные дома, в технические подполья. Он мысленно набрасывал карту вероятностей.

«Страх. Стыд. Жажда. Она не пойдёт к людям. Не пойдёт домой. Значит, вниз. В тень.»

Он сделал первый шаг, растворившись в утреннем потоке людей. Охота началась. А впереди было самое трудное — не найти добычу, а сделать так, чтобы дикий, напуганный зверь доверился охотнику, который сам его и создал.

***

Сознание вернулось к Крис вместе с болью. Но не с внутренней — с внешней. Ослепительной, всепокоряющей, белой. Она лежала на спине на раскалённых за день деревянных плахах старого пирса, и августовское солнце, ещё не смилостивившееся к вечеру, било ей прямо в лицо.

Это не был свет. Это было наказание.

Первым сработал инстинкт — она зажмурилась, резко повернула голову, но было поздно. Боль в глазах была не похожа ни на что из человеческого опыта. Не резь от яркости, а глубокая, разрывающая пульсация где-то за глазными яблоками, будто солнечные лучи были раскалёнными спицами, пронзающими сетчатку и вбивающимися прямо в мозг. Она вскрикнула — сухой, хриплый звук вырвался из пересохшего горла — и откатилась в тень, под нависающие пролёты ржавой причальной эстакады.

В темноте, прижавшись лбом к прохладному, пахнущему тиной и мазутом бетону, она ждала. Ждала, что кожа начнёт шипеть и обугливаться, как в дешёвых фильмах ужасов. Но огня не было. Было что-то хуже. Ломота. Глубокая, костная ломота, будто всё её тело — каждый позвонок, каждую косточку в запястьях и рёбра — зажали в гигантские тиски и начали медленно сжимать. Солнце не сжигало её. Оно давило. Оно выжимало из неё остатки жизни, делая каждую клетку тяжёлой, больной, чужой.

«Значит, не сгорю, — пронеслось в голове, и в этой мысли не было облегчения, только горькая насмешка. — Буду просто медленно растворяться, как слизняк на солёной земле. Вечный гриб. Вечный паразит, который даже не может посмотреть на небо.»

И тогда, как будто солнечный свет развязал все узлы, её накрыло оно. Голод. Не тот, что урчит в желудке. Металлический, пульсирующий зов, исходящий из самой сердцевины костей. Он разлился по венам жгучей пустотой, сжал горло спазмом, заставил челюсти непроизвольно сжаться. Она почувствовала, как клыки, маленькие и острые, нажали на дёсны, требуя выхода. Требуя наполнения.

Перед глазами, против её воли, всплыло воспоминание: тёплый, густой, невероятно живой вкус, хлынувший ей в горло из шеи той медсестры. Волна силы, покоя, сытости, последовавшая за ним. Тело, уже познавшее этот катарсис, требовало его снова. Требовало с животной, неумолимой настойчивостью.

«Нет, — мысленно закричала она, впиваясь ногтями в собственные предплечья. Острая, знакомая боль на секунду перебила внутренний гул. — Нет. Умру. Сдохну прямо здесь, на этой вонючей доске, но не трону никого. Не стану... этим. Уж лучше голодная смерть, чем быть монстром.»

В этот момент на пирсе появился он. Пожилой мужчина в лохмотьях, с измождённым, обветренным лицом. Бомж. Он шаркал по доскам, что-то бормоча себе под нос. Его взгляд, мутный и равнодушный, скользнул по ней, задержавшись на её бледном, искажённом гримасой лице и порванной, испачканной больничной одежде.

И Крис почувствовала. Не увидела — почувствовала. Биение. Слабый, неровный, но отчётливый стук его сердца. И запах. Сначала — просто обещание. Тёплый, солоноватый, манящий шлейф крови, доносящийся сквозь толщу немытой кожи и старой одежды. Её взгляд сам собой прилип к его шее, где под тонкой, покрытой прожилками кожей пульсировала сонная артерия. Голод внутри взвыл, требуя, настаивая. Она непроизвольно сделала шаг вперёд.

И тогда ветерок донёс до неё другой запах. Едкий, тошнотворный, кислый запах немытого тела, перебродившего пота и старой мочи. Он ударил в нос с такой силой, что Крис физически отшатнулась, будто получила пощёчину. Это не было просто неприятно. Это было физиологическое отвращение, заложенное в её новую природу где-то на уровне инстинкта чистоты, инстинкта охотника, который не станет есть падаль. Жажда и голод, секунду назад казавшиеся неодолимыми, схлопнулись, подавленные волной тошноты.

Бомж, увидев её реакцию, фыркнул и отпрянул сам, крестясь.

— Шиза наркоманская, — буркнул он, плюнув в сторону воды, и пошёл прочь, покачиваясь.

Крис стояла, дрожа, впиваясь ногтями в собственные ладони до хруста. Острая, отрезвляющая боль пронзила кожу. Отвращение спасло её. На этот раз. Но что будет, когда рядом окажется не вонючий бомж, а... кто-то чистый? Кто-то вроде Димы? Мысль заставила её содрогнуться от ужаса.

Она огляделась. Питер в предвечерних лучах был красив и безразличен. Где-то там, в этом городе, была её комната, Света, Сергей. Тёплый, пахнущий пирогами дом, который теперь казался недосягаемой сказкой. Она не могла туда пойти. Не из-за страха их реакции. Из-за страха за них. Страха, что этот голод, этот монстр внутри, проснётся снова, и она не сможет остановиться. Что она увидит пульс на шее Сергея и не почувствует запаха мочи, а только чистый, живой, неотразимый аромат крови.

«Домой нельзя. Здесь оставаться нельзя. Солнце...» — она посмотрела на полоску света, медленно ползущую по пирсу к её убежищу. Скоро и этой тени не останется.

Ей нужно было укрытие. Срочно. Место, где не будет солнца. Где не будет людей. Где она сможет прийти в себя, подумать, понять, что с ней делать дальше. Пещера. Подвал. Чердак. Заброшенное здание.

Её новый, обострённый слух уловил далёкий гудок теплохода на Неве. Глаза, уже адаптировавшиеся к полутьме, выхватывали детали: тёмный пролом в кирпичной стене старой фабрики на противоположном берегу, заколоченные окна какого-то склада. Это были знаки. Указатели в её новом, тёмном мире.

Крис глубоко вдохнула, набираясь решимости. Она не знала, куда идти. Но она знала, от чего бежать. От солнца. От людей. От самой себя. И этого пока было достаточно, чтобы сделать первый шаг. Она выскользнула из-под эстакады и, прижимаясь к стенам, к заборам, к любым полоскам тени, побежала прочь от реки, вглубь мрачных, промышленных задворок города. На поиски своей первой вампирской берлоги.

***

Вечер опустился на город, но в квартире Светы и Сергея свет не горел. Они сидели в темноте, в гостиной, где ещё пахло Крис — её духами, книгой, которую она не дочитала. Тишина была тягучей и звонкой, как струна перед обрывом.

И тогда в тишине раздался стук. Не громкий, не настойчивый. Точный. Три чётких удара в дверь, как отмеренные удары метронома.

Света и Сергей встрепенулись, переглянулись в полумраке. Никто не должен был знать их здесь, в этом новом доме. Сергей поднялся, движением хищника, и бесшумно подошёл к глазку.

За дверью, в тусклом свете коридорной лампы, стоял он. Высокий, закутанный в тёмную, объёмную олимпийку с наглухо застёгнутым капюшоном. На лице — большие, почти закрывающие половину лица, чёрные очки. Он стоял неподвижно, не повторяя стука, просто ожидая.

Сергей отшатнулся от двери, его лицо исказила смесь ярости и животной ненависти.

— Он, — прошипел он Свете.

Света вскочила, её сердце забилось чаще. Страх за сестру пересилил личный ужас. Она бросилась к двери, но не открыла, а прильнула к ней.

— Убирайся! — крикнула она через дерево. — Нам нечего тебе сказать!

За дверью раздался ровный, низкий голос, слегка приглушённый тканью капюшона.

— Впустите меня. Нам нужно поговорить. О Кристине.

— Ну уж нет! — Света почти фыркнула от злости. — Мы твои дурацкие правила знаем! Войти не сможешь, пока не пригласим. Так что проваливай!

Пауза. Потом тот же, невозмутимый голос:

— Правила — для охоты и вражды. Это не то и не другое. Это необходимость. Если вы хотите, чтобы она жива осталась и не стала тем, чего вы боитесь, откройте дверь.

Сергей подошёл к сестре, положил ей на плечо тяжёлую руку.

— Не надо, — сказал он тихо. — Это ловушка.

— А если он прав? — прошептала Света, глядя на него полными слёз глазами. — Если она и правда где-то... в опасности?

Их молчаливый спор разрешил голос за дверью:

— Я не могу войти без приглашения. Это закон, который не обойти. Вы тратите время, которого у неё, возможно, уже нет. Вы можете сколько угодно бояться меня за этой дверью, но единственное, что сейчас имеет значение — это её жизнь. Так впустите меня и дайте нам шанс её спасти.

Сергей нахмурился, но кивнул. Света, дрожащими руками, сжала кулаки, будто ища опору в собственном теле. Она сделала глубокий, шумный вдох, глядя на дверь, за которой стоял их общий кошмар.

— Я делаю это только ради неё, — выдохнула она, больше для себя. Потом, чётко и громко, словно отрубая себе путь к отступлению, произнесла прямо в дерево: — Можешь войти.

Она резко дёрнула ручку.

Ян переступил порог в тот же миг, когда прозвучало приглашение, будто незримая печать была сорвана. Он не вошёл — он вплыл в темноту прихожей, как тень. В тесном пространстве от него исходил холод, и тот самый, едва уловимый запах старого камня и застывшей крови. Света невольно отступила.

Он снял очки. Его глаза в полумраке казались просто тёмными впадинами. Но даже без прямого света он щурился, его лицо было напряжённым, будто даже отражённый, рассеянный свет из окна причинял ему дискомфорт. Он не стал снимать капюшон.

— Где она? — тут же выпалила Света, забыв про страх. — Что ты с ней сделал?!

— Я здесь, чтобы ответить на второй вопрос, — сказал Ян, его взгляд скользнул по ней, а затем остановился на Сергее, который стоял в боевой стойке, блокируя проход в комнаты. — На первый — ответа у меня нет. Я ищу её так же, как и вы. Только у меня больше шансов её найти.

— Зачем? Чтобы доконать? — рыкнул Сергей. Его тело вибрировало от сдерживаемой ярости.

— Чтобы спасти. От неё самой. И от других, — ответил Ян, не повышая голоса. — Она обратилась. Это факт. Вчерашний голод она утолила в банке крови. Ей повезло, что она успела выпить из пакета перед тем, как наткнуться на человека. Это дало ей микроскопическую долю контроля, чтобы остановиться. Но кровь из пакета — это вода для умирающего от жажды в пустыне. Эффект продлится максимум сутки.

Он сделал паузу, давая им понять.

— Потом голод вернётся. В десять раз сильнее. И если она не будет есть... она не сможет контролировать себя. Совсем. Жертв будет не избежать. И тогда...

— Тогда что? — прервала его Света, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги.

— Тогда на её след выйдут охотники, — произнёс Ян, и в его голосе впервые прозвучала твёрдая, как гранит, серьёзность. — Люди, которые делают именно это. Или... Клан.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и зловещее.

— В смысле, клан? — Света обернулась к Сергею, но тот смотрел только на Яна, его лицо стало маской понимания и ярости. — Они... они её теперь к себе заберут? Как свою?

— Не как свою, — холодно поправил Ян. — Как ресурс. Как нарушителя спокойствия. Как проблему, которую нужно либо поставить под контроль, либо ликвидировать. У них свои законы. Старше и жёстче моих. Им не понравится, что на их территории завёлся неконтролируемый новичок, устроивший погром в человеческой больнице.

— А ты? — вклинился Сергей, его голос был тихим и опасным. — Ты что, не из их... клана?

— Я старше их. И живу по своим правилам. И у меня с ними... договорённости, — ответил Ян уклончиво. — Но сейчас они, возможно, уже в курсе. Событие в банке крови не останется незамеченным. Слишком криминально-вампирская подпись: амнезия, заживающие укусы, украденная кровь.

Света схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Картина, которую он рисовал, была ужаснее любых кошмаров: Крис, обезумевшая от голода, преследуемая фанатиками-охотниками, а потом пойманная какими-то древними, безжалостными судьями.

— И что... что мы можем сделать? — выдохнула она, в её голосе звучало отчаяние.

Ян посмотрел на неё прямо.

— Я найду её первым. И обучу. Контролю, выживанию, скрытности. Я сделаю так, чтобы она не была угрозой и не стала добычей.

— А почему мы должны тебе верить? — вырвалось у Сергея. — Ты же сам всё это и устроил!

— Да, — признал Ян без тени сожаления. — И поэтому это моя ответственность. Мой долг. И моё искупление. — Он произнёс это слово так, будто оно было выбито у него на костях. — Я не позволю Клану или охотникам забрать её. Но чтобы сдержать это обещание, мне нужно знать всё, что можете рассказать вы. Где она могла бы спрятаться? Куда бы побежала, напуганная, чувствуя себя монстром?

В комнате воцарилась тишина. Света и Сергей переглядывались. Ненависть к этому существу боролась в них с ещё более сильным чувством — страхом за сестру. Ян не угрожал. Он предлагал худший из всех зол вариант, который, однако, звучал как единственный шанс.

— Она... она не пойдёт к людям, — тихо начала Света, глядя в пол. — Она их боится. Себя боится. После вчерашнего... она, наверное, считает себя чудовищем.

— Значит, будет искать безлюдное место, — заключил Ян. — Заброшенное. Тёмное. Без окон.

— Промзона, — хрипло сказал Сергей. — Заводы у реки. Старые склады. Там много таких дыр. Мы... я иногда там бегал. Знаю некоторые места.

Ян кивнул, и в этом кивке была благодарность.

— Дайте мне адреса. Или координаты. Всё, что знаете.

Света вдруг подняла на него глаза, и в них вспыхнула старая злость.

— А если найдёшь... что ты с ней сделаешь? Не... не причинишь ей боль?

Ян смотрел на неё, и в его тёмных, неотражающих свет глазах, казалось, на миг мелькнуло что-то вроде... усталой печали.

— Больше всего боли ей причинит голод и незнание. Я научу её с этим жить. Это всё, что я могу обещать.

Он протянул руку — не для рукопожатия, а как жест, чтобы принять листок. Сергей, скрипя зубами, достал обрывок бумаги и что-то быстро начертил на нём — схему промзоны с крестиками.

Ян взял бумагу, спрятал её во внутренний карман.

— Не выходите ночью. Не ищите её сами. Если она появится... позвоните по этому номеру, — он положил на комод визитку с единственным номером телефона. — И не приглашайте в дом никого незнакомого. Даже если они будут выглядеть как люди.

Он повернулся, чтобы уйти, его силуэт уже сливался с темнотой прихожей.

— Ян, — окликнула его Света. Он остановился, не оборачиваясь. — Спаси её. Пожалуйста.

Он не ответил. Просто кивнул, снова натянул капюшон и очки и растворился в коридоре, закрыв за собой дверь с тихим щелчком.

Света опустилась на пол, обхватив голову руками. Сергей подошёл к окну, глядя в ночь, в ту сторону, где были склады. Вынужденное перемирие было заключено. Теперь их сестра была разменной монетой в игре между древним вампиром, таинственным Кланом и её собственной, неконтролируемой природой. Исход этой игры зависел от того, кто найдёт её первым.

***

Солнце, наконец. Отступило. Не как свет — как раскалённый пресс, поднявшийся с её кожи. Но облегчения не было. Была пустота. Сухая, звонкая, как треснувший колокол.

Крис лежала за грудой ржавых бетонных блоков — бывшего гаража, теперь — её склепа на эту ночь. Асфальт под ней отдавал запахом пыли, машинного масла и... крови. Не явной. Следовой. Миллионы невидимых капель, втоптанных в городскую грязь за годы. Её новый мир пах катастрофой в замедленной съёмке.

А в жилах... в жилах гудело. Не голод. Голод — это когда хочешь есть. Это было иное. Физиологический бунт. Каждая клетка, лишённая того, что стало для неё кислородом, кричала тихим, неумолимым визгом. Кожа, ещё вчера упругая и живая, сегодня натянулась на костях, как пергамент. Под взглядом луны она видела, как на тыльной стороне ладони проступает сеточка трещин — не глубоких, а словно фарфор, который слишком долго сушили на огне. Сухость. Вечная, всепоглощающая сухость изнутри.

Она вцепилась в единственный якорь. Дмитрий. Его улыбка, которая появлялась в уголках глаз раньше, чем на губах. Запах не одеколона, а больничного антисептика «Ахдез» и кофе из автомата, который всегда витал вокруг него после смены. Запах их общего мира, мира «скорой», который теперь для неё закрыт.

Она вспоминала его тёплые, сильные ладони — те самые, что ловко накладывали шины и одним движением вводили катетер, — как они сжимали её пальцы, когда он провожал её до дома после долгой ночной смены. Вспоминала его смех, хриплый от усталости, когда они, выбравшись на крыльцо больницы под утро, делились самым абсурдным случаем за ночь: «Крис, представляешь, мужик с переломом ключицы требовал, чтобы я ему гипс на лоб наложил — «для симметрии, доктор!»».

Но образ рассыпался. Как стерильная марля, поглощающая кровь, его тёплые воспоминания впитывали её нынешний холод и чернели на глазах. Он — там, в ярко освещённом отделении, где пахнет жизнью, пусть и больной. Она — здесь, в ржавой тьме, где пахнет смертью и ржавчиной. Он — лечит. Она... она теперь то, от чего люди бегут к нему в травматологию с переломами и рваными ранами.

Контраст был невыносим. Её якорь не держал. Он разрывал душу пополам. Каждая мысль о нём была теперь уколом: «Что он скажет, если увидит меня сейчас? Каким шприцем он будет от меня защищаться?»

«Я не могу...» — прошептали её потрескавшиеся губы без звука. Но это была уже не мольба о спасении. Это было признание поражения. Тот мир, где был Дима, — умер. И память о нём лишь подчёркивала мертвенность её нынешнего существования.

Сознание — то самое, человеческое, врачующее, упрямое — сжималось в крошечную, дрожащую точку где-то в глубине черепа. Его затягивало в воронку инстинкта, в тот самый чёрный омут, который она боялась ощутить на дне себя.

И вдруг — ГОЛОСА.

Сначала — как далёкий гул. Потом — отдельные ноты. Смех. Жизнь. Молодая кровь.

Крис замерла. Но это был не замерший человек. Это было затаившееся животное. И в этот миг что-то внутри щёлкнуло. Не в мозгу. Глубоко в челюсти, у корней зубов. Тупая, распирающая боль — и дикое, щекочущее облегчение.

Клыки. Они выдвинулись сами, как клинки автоматического ножа, наполнив ей рот острым, металлическим привкусом собственной плоти. Десны заныли, будто их проткнули раскалёнными спицами. Она провела языком по новым, чужеродным контурам — длинным, острым, совершенным для одного-единственного действия.

И тогда изменились глаза.

Не просто потемнели. Их залило. Беззвёздной, маслянистой чернотой, в которой растворились и радужка, и зрачок. Ни искры, ни отражения. Только две лужи густой, живой тьмы, впитывающие всё вокруг. Она не видела мир — она сканировала его на предмет тепла, движения, пульсации. Эти глаза не принадлежали девушке, которая боялась. Они принадлежали голоду. Звериному, древнему, бездонному. Глаза дьявола в тени гаражей.

Именно этими глазами она увидела сквозь щель. Не лица — цели. Длинная шея девушки стала схематичной картой с пульсирующей синей артерией. Запястье парня — идеальной мишенью. Её сознание, та самая сжатая точка, кричало от ужаса, глядя на мир через эти чёрные линзы инстинкта.

Она видела слишком много. Видела, как под кожей бегут эритроциты. Чувствовала, как адреналин сладостью разливается в их крови от ночной вольницы. Слюна хлынула ручьём, густая и едкая, и она давила её, закусывая собственную, теперь такую уязвимую, губу. Новые клыки легко пронзили кожу, и вкус её собственной, холодной, «неправильной» крови лишь сильнее распалил жажду к той, настоящей, что билась в такт смеху в двадцати шагах.

Контроль треснул. Не как стекло, а как плотина, с которой посыпалась крошка цемента. Первая трещина. Потом вторая. Мысли превратились в обрывки.

«...голод...»

«...всего глоток...»

«...они сильные, молодые, не умрут...»

«...просто... ослабить...»

Она уже не думала. Она вычисляла. Взглядом хирурга, но с целями мясника. Какая цель ближе? Кто повёрнут к ней спиной? Кто слабее? Её пальцы впились в бетон, оставляя на пыли следы. Ногти... казалось, они стали длиннее. Острее.

«НЕТ.»

Это был не голос. Это был последний спазм воли. Она вдавила ладони в глазницы, пытаясь физически вырвать из головы эту картинку, эти звуки, этот запах. Но это было всё равно, что пытаться не дышать. Голод был уже не в желудке. Он был в костях. В мозге. Он стал её новой автономной нервной системой.

Она прижалась лбом к холодному бетону, рыча сквозь стиснутые зубы. Рыча так, как никогда не рычала. По-звериному. В горле рвался вопль, но она давила его, кусая собственную руку до крови. Свой, чёрный, холодный вкус собственной крови лишь на секунду перебил тот, сладкий, манящий запах из-за угла.

Трещины на коже будто углубились. В них будто струился не пот, а сама тьма. Она теряла форму. Теряла себя.

А голоса смеялись. Жизнь била ключом в двадцати метрах от неё. И эта близость была самой изощрённой пыткой, какую только можно было придумать.

Всё человеческое в ней было сломано и отброшено, как ненужная оболочка. Осталось лишь идеальное орудие для кормления. И оно уже выбирало, с кого начать. Мышцы ног, готовые к рывку, свела судорога — последний протест атрофирующейся воли.

— Кристина.

Голос. Чёткий. Твёрдый. Не вливался в гул голодного безумия — рассекал его, как лезвие. Он знал её имя. Настоящее имя. Не то, что кричал инстинкт.

Она обернулась. Рывком, с низким горловым рычанием, которое сорвалось само. За её спиной, в трёх шагах, стоял Ян. Не в шикарном пальто, не с холодной усмешкой наставника. В простой тёмной куртке, лицо напряжённое, освещённое косым светом уличного фонаря. В его руке, вытянутой к ней, как к дикому зверю, была пробирка. Не пакет. Маленькая, лабораторная, с тёмно-бордовым содержимым. Она пахла. Сладко. Медно. Спасением.

— Пей, — приказ прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что её чёрные глаза на миг сузились. — Ты должна.

— Н-нет... — выдавила она сквозь клыки, с трудом владея языком, который казался чужим. Она мотала головой, и это движение было уже не человеческим, а тварьим, отрывистым. — Не буду... Не надо... из меня... в это... — Она с ненавистью ткнула пальцем (коготь? это был уже почти коготь) в свою грудь. — Лучше умру!

Он не моргнул. Его глаза, такие же древние и знающие, как её новые — слепые и голодные, смотрели прямо в её тьму.

— От этого не умирают, — сказал он безжалостно. — Но окончательно теряют человечность. Навсегда. Твоя душа не упокоится. Она останется здесь, в этой оболочке, и будет смотреть, как ты режешь глотки, и сходить с ума от бессилия. Поверь, если бы это было так легко — умереть от жажды, — многие бы уже давно воспользовались этим способом.

Он сделал шаг вперёд. Она отпрянула, зашипев, спина ударилась о бетон.

— Если ты сейчас же это не выпьешь, — он не повышал голос, и от этого слова звучали как приговор, — то через пять минут ты уже не будешь себя контролировать. А те люди, — он кивнул в сторону смеха, — через десять минут будут мертвы. От твоих рук. И клыков. А очнувшись... — он замолчал, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то такое старое и страшное, что даже её голод отпрянул, — ...ты сама будешь умолять меня убить тебя. И я, может быть, даже смогу. Но память об этом — останется. Навсегда.

Он протянул пробирку ещё ближе. Палец на стекле был белым от силы хватки.

— Поверь. Я через это проходил.

И в этих последних словах не было ни угрозы, ни жалости. Была страшная, горькая правда товарища по несчастью, который стоит по ту сторону пропасти и протягивает верёвку, зная, что она обожжёт руки, но это — единственный шанс.

Она выхватила пробирку из его руки движением, в котором не было ни благодарности, ни покорности — только животная, отчаянная необходимость. Стекло хрустнуло под её пальцами, но не разбилось. Она опрокинула содержимое в горло, жадно, захлёбываясь, не пытаясь ощутить вкус — ей было нужно вещество, наполнение, прекращение этой чудовищной пустоты.

Ян не отходил. Он смотрел, как она пьёт, и его взгляд был тяжёлым, как гиря. Не осуждающим. Констатирующим. Таким, каким хирург смотрит на сложнейшую операцию, зная, что это лишь первый из десятков подобных разрезов.

— На первое время, — начал он ровным, инструктивным тоном, пока она, задыхаясь, вылизывала последние капли, — оставлю тебе пару таких пробирок. И мешки с донорской кровью из банка. Чаще пей донорскую. Её достать... проще. А это, — он кивнул на пустую пробирку в её дрожащей руке, — сублимированная. Концентрат. Выведен в лаборатории НИИ. На такие... крайние случаи. Когда контроль на нуле, а донорская — как вода для пожара в степной буре.

Эффект был не мгновенным, но неотвратимым. Сначала отступила дрожь — та, что выворачивала суставы. Потом, медленно, будто противясь, влились силы. Не человеческая бодрость, а тяжёлая, свинцовая уверенность, что теперь ты не рухнешь замертво. И тогда начали отступать признаки.

Глаза. Чёрная, маслянистая бездна в них заколебалась, помутнела. И сквозь неё, как сквозь рассеивающийся дым, проступил цвет — её собственный, серо-зелёный, затравленный, полный слёз. Зрачки вернулись, крошечные точки, дико расширенные после тьмы.

Клыки. Они не втянулись обратно. Они... рассосались. Острая, давящая боль в дёснах сменилась тупой ломотой, а затем и она ушла, оставив лишь странную пустоту и чувствительность. Она провела по ним языком. Обычные зубы. Немного острые клыки, но... человеческие. Её зубы.

И в этот момент, когда тело вернуло ей видимость себя, нахлынуло осознание. Не фрагментами. Целиком. Волной, ледяной и тяжёлой, как цемент.

АВАРИЯ. Переворот. Его кровь, тёплая и солёная, на её губах. Взрыв. Провал. Пробуждение в больничной палате. Эта невыносимая ЖАЖДА. Коридоры, тянущие, как магнит, вниз... Туда, где пахнет... СЛАДКО. Банк крови. Эта женщина в халате... Её шея... Запах из разорванного пакета... Медный вкус во рту... Потом побег. И вот это... вот ЭТО... она сидела за гаражами и смотрела на людей... смотрела, как...

Она поняла. Поняла всё. Что с ней случилось. Что она теперь. Не гипотеза, не намёк — а неопровержимый, физиологический факт.

Мысль оборвалась. Колени подкосились сами, без её воли. Она не упала — она скатилась на холодный, грязный асфальт, ударившись коленями и ладонями. Пробирка выскользнула и покатилась, звеня.

И тогда её накрыло. Не истерика. Глухое, беззвучное сотрясание, из которого вырывались не рыдания, а какие-то хриплые, надрывные всхлипы. Слёз не было. Слёзница, казалось, высохла навсегда. Она плакала пустотой, отчаянием, ужасом перед той бездной, в которую только что заглянула и из которой её вытащили силой, чтобы обречь на жизнь рядом с ней.

Она рыдала, сгорбившись, трясясь, не в силах вымолвить ни слова. Рыдала по себе. По той Крис, которая была вчера — медсестре, девушке с планами. Та девушка умерла в той аварии. А это... это что-то новое, чужое, страшное, что теперь живёт в её коже, с её лицом.

А Ян стоял рядом. Не касаясь её. Не утешая. Он просто стоял, как страж у входа в её новый ад, дожидаясь, когда первый шок пройдёт и останется лишь холодная, неуютная правда: всё, что было до этой ночи, — кончилось. Навсегда. Добро пожаловать в реальность.

— Вставай, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только усталая практичность. — Холодно. И тебе нельзя здесь оставаться. Пойдём.

***

Машина плыла по ночным улицам Санкт-Петербурга, будто через толщу чёрной воды. Стекло было холодным, почти ледяным, под её лбом — единственная точка, где она могла сосредоточиться, чтобы не думать. Не думать о том, что залило её рот там, за гаражами. Не думать о его лице, освещённом фонарём. Не думать о том, что с ней стало.

Опустошение было полным, как вакуум после взрыва. Она чувствовала не эмоции — чувствовала отсутствие. Всё, что наполняло её раньше — амбиции, усталость после смен, нежность к Диме, лёгкое раздражение на Свету за разбросанные вещи, — всё это испарилось. Осталась лишь плотная, тяжёлая оболочка, внутри которой гудел неумолчный звон — отголосок голода, страх перед его возвращением.

— Поедем ко мне, — сказал Ян, не глядя на неё. Руки его лежали на руле расслабленно, но в углу его глаза, в том, что она видела боковым зрением, была та же напряжённость, что и в момент с пробиркой.

— Нет, — её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я хочу домой.

Он повернул голову. Взгляд его был таким же, каким он смотрел на неё за гаражами — оценивающим, сканирующим. Он искал трещины.

— Ты сможешь себя контролировать?

Она закрыла глаза, прижалась лбом к стеклу сильнее.

— Да, — солгала она. — Контролирую. Я хочу увидеть Свету. И Сергея.

Она сказала это не из нежности. Это был последний якорь. Если они посмотрят на неё и не отшатнутся — значит, где-то ещё есть часть её мира, которая не рухнула окончательно. Или, может быть, она просто хотела увидеть последнее, что осталось от Крис, перед тем как окончательно с ней попрощаться.

Ян смотрел на дорогу, его профиль был резким на фоне мелькающих фонарей.

— В больницу тебе пока нельзя, — сказал он через минуту, голосом инструктажа по технике безопасности. — Там слишком много крови. И ран. Запах будет сводить с ума. Ты себя не сможешь контролировать.

Она кивнула, не открывая глаз.

— Оформим тебе больничный. На месяц. Отдохни дома. — Он сделал паузу. — И учись. Каждый день. Каждую минуту.

— Да, — прошептала она. — Хорошо.

Они остановились у знакомого пятиэтажного дома. Её дом. Квартира на третьем этаже, с треснувшей плиткой в подъезде и запахом борща от бабушки с первого. Она вышла из машины, и ночной воздух ударил в лицо не холодом, а букетом. Она вздрогнула.

Раньше она чувствовала город как фон: выхлопы, пыль, цветущую липу летом. Теперь он раскрылся перед ней как анатомический атлас. Из открытой форточки на втором этаже пахло спящим человеком — тёплым, сонным, с лёгкой нотой пота и стирального порошка. Из подвала тянуло сыростью, плесенью и... кровью. Мышиной. Свежей. Её горло сжалось спазмом.

— Ключи, — сказал Ян, стоя рядом. Она молча протянула ему связку. Он отпер дверь подъезда.

Лестница. Каждый шаг отдавался в её новом слухе гулко, как барабанная дробь. Она слышала за дверями: храп, тиканье часов, бормотание во сне, шелест страниц (кто-то не спит), стук сердца за стенкой... Бум. Бум. Бум.

Она остановилась на своей площадке. Дверь с облезлой краской и дурацкой наклейкой «Осторожно, злая собака!», которую Света прилепила для смеха.

— Позвони, — сказал Ян, оставаясь на ступеньке ниже. — Я подожду здесь. Если что...

Она не стала спрашивать «что». Кивнула и нажала на звонок.

За дверью — мгновенная тишина. Потом — топот. Не один. Два. Быстрые, лёгкие, но... не совсем человеческие в своей стремительности. Она это слышала теперь. Чувствовала.

Дверь распахнулась.

Света и Сергей стояли на пороге. На их лицах было ожидание, тревога, готовность обнять. Они сделали шаг вперёд. И замерли.

Это произошло в долю секунды. Почти незаметно. Но Крис увидела. Увидела, как ноздри Сергея дрогнули и раздулись. Как мышцы на его плечах напряглись под футболкой, будто готовясь к прыжку. Как взгляд Светы, полный радости, на миг помутнел от инстинктивного отторжения.

От неё пахло.

Не плохо. Не гнилью. Просто... по-другому. Чужеродно. Холодно, пусто, с лёгкой, едва уловимой металлической нотой под кожей. Как запах старого камня, вымытого дождём, и свежего, только что пролитого железа. Это был запах чужой территории. Врага. Запах того, что в их семейных историях, передаваемых шепотом, означало опасность, скрытность, смерть.

А от них... от них пахло жизнью. Горячей, буйной, чуть звериной. Не просто людьми. Вился запах шерстью, лесом, влажной землёй после дождя, адреналином и чем-то тёплым, молочным — возможно, памятью о детстве, о превращениях, о другой, своей, природе. Это был запах не врага, но другого вида. Сильного, здорового, но совершенно иного.

Крис стояла у двери, не в силах сделать шаг. Она видела эту невидимую стену между ними, возведённую в одно мгновение её новым существом. Её собственные инстинкты, смутные и новые, шептали: «Не люди. Не добыча. Другое. Осторожно».

— Привет, — прошептала она. Слово вышло хриплым, чужим.

Тишина длилась вечность. Сергей первым сломал её, с силой протёр ладонью лицо, будто стирая с него маску нахлынувшего зверя.

— Чёрт... — выдохнул он, и в его голосе было больше изумления, чем страха.

Но Света не думала. Её мозг, всегда быстрый и эмоциональный, на секунду отключил инстинкт. Она увидела не запах, не угрозу. Она увидела Крис. Свою сестру. Бледную, с красными от слёз глазами, стоящую на пороге, как потерянный ребёнок.

Света отбросила все мысли, все сомнения, всю древнюю память крови. Она рванулась вперёд.

Объятие было жёстким, почти болезненным. Света вцепилась в неё, прижалась лицом к её холодной щеке.

— Всё, — сказала Света твёрдо, и её голос дрожал, но не от страха. — Всё, поняла? Мы с тобой. Мы всегда будем с тобой.

Крис стояла, не в силах поднять руки, чтобы обнять в ответ. Её тело было сковано, а в носу стоял этот тёплый, звериный, такой знакомый и такой пугающий теперь запах. Она боялась пошевелиться. Боялась, что её новое нутро среагирует неправильно.

— Вместе преодолеем это, — продолжала Света, не отпуская её, говоря прямо в ухо, горячим шёпотом. — Ты слышишь? Ты теперь не одна в этом... в этом своём новом дерьме. Мы будем учиться вместе. Ты — свою жажду, а мы... — она фыркнула, и в этом звуке уже была знакомая Крис дерзость, — ...мы будем учиться не шарахаться от тебя, как кролики. Правда, Серёг?

Сергей, всё ещё стоявший в дверях, медленно выдохнул. Напряжение с его плеч ушло, сменившись усталой покорностью судьбе.

Сергей, всё ещё стоявший в дверях, медленно выдохнул. Его взгляд скользнул по Крис — не по глазам, а по контуру её фигуры, будто он сканировал угрозу, а не видел подругу.

— Правда, — пробурчал он, голос глухой от напряжения.

Он сделал шаг вперёд, к ним. Движение было неестественным, как будто его тянуло два разных каната. Он обнял их обеих — Крис и Свету — одним быстрым, сильным, но коротким движением. Его объятие было не объятием. Это жест — жест воли, преодоления. Его мускулы под футболкой стали каменными на секунду. Крис почувствовала, как он вздрогнул, едва коснувшись её. Не от страха. От физиологического отвращения, глубокого, как пропасть.

Он отстранился первым, не глядя ей в глаза.

— Да, мы... всегда будем рядом, — выдавил он, слова звучали пусто, как заученный урок. Потом резко развернулся и ушёл в комнату, хлопнув дверью не со злости, а с такой обречённой тишиной, что стало страшнее любого крика.

За дверью. Тишина. Потом — приглушённый, сдавленный звук. Удар. Не о стену. О плоть. Сергей стоял, прислонившись лбом к косяку, и с силой, от которой хрустели кости, вжимал в рот собственный кулак, кусая суставы до боли, до крови, которую он сейчас ненавидел, потому что её запах был частью этого кошмара. Слёз не было. Была ярость. Немая, бессильная ярость на всё: на судьбу, на вампиров, на себя, на свою природу, которая не позволяла ему просто обнять девушку, в которую он был влюблен с пятого класса.

«Запах... — крутилось в его голове, разрывая её на части. — Этот чёртов... генетический запах врага. Он в ней. Он теперь в ней навсегда. Как это вытравить? Как на это смотреть? Как дышать этим, когда каждый клеточный рефлекс кричит: «ЧУЖОЙ! ОПАСНО! БЕГИ ИЛИ УБИВАЙ!»»

Он сжал зубы ещё сильнее, и на его руке выступила кровь. Его собственная. Тёплая, родная, звериная. Её вкус был знакомым и своим. А там, за дверью, была Крис. Её запах был холодным и чужим. И между этими двумя истинами не было моста. Была только дверь. И его кулак во рту, заглушавший рык.

Крис наконец смогла поднять дрожащие руки и слабо похлопать Свету по спине. Это было всё, на что она была способна.

— Спасибо, — выдохнула она, и в этот раз в её голосе прорвалась настоящая, человеческая боль. — Мне... мне так страшно.

— Знаю, — прошептала Света, ещё крепче сжимая её в объятиях. — Знаю, сестра. Но мы тут. Мы дома.

А внизу на лестничной клетке, в тени, стоял Ян. Он всё слышал. И на его лице, обращённом к темноте подъезда, не было ни умиления, ни облегчения. Было лишь холодное понимание. Первый, самый простой рубеж взят. Впереди — десятки других, куда более жестоких. И то, что только что произошло, было не счастливым финалом, а всего лишь прологом к настоящей войне. Войне за себя. И за тех, кого она, возможно, всё ещё может любить.

***

Сон не приходил. Он вообще, казалось, навсегда вычеркнул её из своего списка. Ночь была не тёмной, а густой. Она слышала всё: скрип матраса в соседней комнате, где ворочался Сергей; ровное, глубокое дыхание Светы; шорох мыши в стене за шкафом; и гул города — миллион сердец, бьющихся за кирпичом и бетоном, сливавшихся в один пульсирующий, навязчивый гул. Это был звук пира, на который её не позвали. Или позвали, но в качестве блюда.

Утро настало не с рассветом. Оно настало со звуком. Звонок будильника у Светы, лязг замка, приглушённые голоса на кухне, запах кофе, который теперь пах для неё не кофе, а горькой, обжигающей химией. Она лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, и слушала, как собираются на работу те, чья жизнь ещё имела расписание, смысл, будущее.

Щелчок входной двери. Тишина. Они ушли.

Только тогда она поднялась. Движения были осторожными, будто она боялась разбудить что-то в себе. Надела халат, обвила его покрепче. В квартире пахло ими — тёплой шерстью, лесом, жизнью. И где-то под этим — им. Её новым миром.

Она подошла к холодильнику. Рука на мгновение замерла на ручке. Что она увидит? Обычные продукты? Уже нет.

Она открыла дверцу. Яркий свет осветил полки. И она увидела.

Её полка. В самом низу, отделённая от сыра, колбасы и йогуртов пустым пространством, будто карантином. Аккуратно стояли ряды вакуумных пакетов с тёмно-бордовой жидкостью. На каждом — этикетка. Группа, резус, дата забора. Света не просто положила их. Она бережно убрала, выделила. Проявила заботу. Самую чудовищную заботу на свете.

«Хм, — беззвучно пошевелила она губами. — Как мило.»

Она взяла один пакет. Он был холодным, упругим, как желе. Держала его в руках, разглядывая. Это не еда. Это медицинский материал. Её завтрак. Обед. Ужин. Её всё.

С отвращением и любопытством она надорвала уголок. Запах ударил в нос — металлический, сладковатый, живой. Её слюнные железы отозвались мгновенной, предательской болью. Она поднесла пакет к губам, сделала маленький глоток.

Холод. Ледяная, тяжёлая волна, обжигающая горло неестественным холодом. Вкус был... пустым. Как пить ржавую воду. Ни удовольствия, ни насыщения. Только физиологический факт: в желудок поступила жидкость. Её тело взбунтовалось. Это было неправильно. Кровь должна быть тёплой. Должна пахнуть страхом или жизнью. Должна гореть.

Она выплюнула остаток в раковину, давясь. Отдышалась. Потом взяла стакан, налила в него из пакета. Тёмная жидкость выглядела в стекле ещё более чужой и пугающей. Она поставила стакан в микроволновку. Нажала кнопку. Тихий гул. Десять секунд. Двадцать.

Достала. Парок шёл от поверхности. Она осторожно поднесла к носу. Запах изменился. Стал глубоким, бархатистым, почти шоколадным. С нотками... железа? Меди? Тёплой кожи?

Она сделала глоток.

И мир щелкнул.

Теплота разлилась по пищеводу, не обжигая, а наполняя. Вкус ударил по нёбу — сложный, насыщенный, с кислинкой и долгим, медным послевкусием. Её вкусовые сосочки, которые до этого онемели, взорвались сигналами. Это не было похоже на человеческую еду. Это было похоже на включение системы. Голод, тихо рычавший на задворках сознания, успокоился, удовлетворённо урча. В мышцы пришла слабая, но настоящая сила. Туман в голове рассеялся.

Она опустошила стакан, чувствуя, как жизнь — чужая, анонимная, упакованная в пластик — возвращается в её жилы.

«Вот, — подумала она, глядя на пустой стакан. — Моя реальность. Подогретая в микроволновке. С любовью от безымянного донора.»

В этот момент зазвонил телефон. Не её старый, а новый, дешёвый «раскладушка», который Ян сунул ей вчера. «Для связи». На экране — незнакомый номер.

Она подняла трубку.

— Алло.

— Спускайся. Я у подъезда. — Голос Яна, ровный, без приветствий.

Она взглянула на себя в зеркало в прихожей: бледное лицо, тёмные круги под глазами, влажные от напитка губы. Выглядела как после тяжёлой болезни. Что ж, так оно и было.

— Зачем? — спросила она, уже зная, что отказ не обсуждается.

— С тобой хочет познакомиться сестра. Поехали, познакомлю.

Сестра. Значит, у него есть семья. Другие вампиры. Мир, в который её теперь вводят как новобранца. Страх сковал её на секунду. А вдруг они окажутся ещё страшнее, чем он? Хищниками, которые смотрят на неё не как на ошибку, которую нужно исправить, а как на добычу, слабое звено, которое можно оборвать? Вдруг для них она — просто незаконнорожденная, дикарка, которую нужно либо уничтожить, либо подчинить?

Её опыт общения с вампирами пока ограничивался Яном (холодный наставник-палач) и её собственным отражением в зеркале (чудовищем с чёрными глазами). Что, если все они такие? Что, если там, куда они едут, её ждёт не знакомство, а суд?

— Я... — начала она.

— Спускайся, Кристина, — он не повысил голос, но в нём появилась та самая железная нота, что была за гаражами. — Пора начинать.

Она вздохнула. Вытерла губы, на которых ещё оставался медный привкус её нового «завтрака». Надела первое, что попало под руку — старые джинсы и толстовку. Потом остановилась. За окном, сквозь щель в шторах, бил яркий, безжалостный свет. Солнце. Оно не жгло ей кожу — ещё нет, — но сама мысль выйти под его лучи вызывала смутный, инстинктивный ужас, как у ночного зверя, застигнутого на открытом месте.

Она развернулась, порылась в шкафу и нашла длинную, тёмно-серую кофту с огромным капюшоном. Натянула её. Ткань была плотной, почти не пропускающей свет. Потом, на цыпочках, достала с верхней полки солнцезащитные очки — большие, с почти чёрными стёклами, которые она носила разве что после бессонной ночи на смене. Теперь они стали щитом.

Она надела их. Мир погрузился в безопасные, прохладные сумерки. Взглянула в зеркало в прихожей: бледное лицо, наполовину скрытое тканью и тёмным пластиком, — призрак в своих же собственных одеждах. За её спиной была дверь квартиры, за которой оставалась короткая иллюзия, что мир может быть прежним.

«Новый день, — напомнила она себе. — В этой оболочке.»

И вышла.

На улице, припаркованный в стороне от основного потока, стоял неприметный тёмный внедорожник. За рулём — Ян. Он кивнул ей, когда она села на пассажирское сиденье. В салоне пахло кожей, кофе и едва уловимым, холодным ароматом силы — его силой.

— Пристегнись, — сказал он, включая передачу. — Едем за город. Она не любит городскую суету.

Машина тронулась, увозя её из спального района в неизвестность. Крис смотрела в окно на мелькающие серые дома и думала, что теперь у неё не просто есть наставник. У неё, оказывается, появилась и семья. Правда, какая-то очень уж своеобразная. И знакомство с ней, скорее всего, будет больше похоже на экзамен на выживание, чем на чаепитие.

Машина миновала городскую черту, и серые массивы панелек сменились промозглыми полями и островками леса. Тишина в салоне была густой, насыщенной невысказанной. Крис смотрела на мелькающие за окном голые деревья, её мысли крутились вокруг той самой полки в холодильнике, тёплой крови в стакане, новых, чудовищных правил её жизни.

И вдруг в памяти всплыло что-то, крошечное, почти забытое в хаосе последних дней. Голос Яна, первый день в больнице. Столкновение в коридоре. Его шок, его шёпот, пробивающий шум суеты: «Софья?..»

Она повернула голову к нему. Он смотрел на дорогу, его профиль был непроницаемым.

— Ян.

— М-м?

— Кто такая Софья?

Он не ответил сразу. Машина ровно проехала ещё метров двести. Потом он медленно повернул к ней лицо. В его глазах не было ни гнева, ни удивления. Было что-то иное — усталая, холодная пустота, как у врача, который слишком часто видел один и тот же смертельный диагноз.

— Что? — переспросил он, но вопрос был риторическим. Он понял.

— В тот первый день, в больнице. Когда я... врезалась в тебя в коридоре. Ты посмотрел на меня и сказал это имя. «Софья». — Она вспомнила тот момент с противоестественной чёткостью: его широко открытые глаза, шок, на миг стёрший с его лица все маски. — Кто она?

Он вернул взгляд на дорогу, сжал руль чуть сильнее. Суставы его пальцев побелели.

— Моя жена, — сказал он ровно. И после паузы, отрезая всякие надежды: — Бывшая.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Крис почувствовала, как в её новом, холодном теле пробежала странная, человеческая дрожь.

— Что... что случилось? — прошептала она, уже ненавидя себя за этот вопрос, но не в силах остановиться.

Он не смотрел на неё. Говорил в лобовое стекло, в уходящую вдаль ленту асфальта.

— Я её убил.

Тишина. Грохочущая, абсолютная. Даже шум двигателя куда-то отступил. Крис замерла, не в силах вымолвить ни звука. Он убил её. Свою жену. Ту, которую обратил.

— Она потеряла контроль, — добавил он тем же ровным, безжизненным тоном, как будто делал запись в медицинской карте. Больше ничего. Не «она сошла с ума», не «она напала на людей». Просто: потеряла контроль. И он... устранил угрозу. Исправил свою ошибку.