# Шестая жертва

Арина Муржак

Василиса – психолог-рунолог, которая видит необычные сны.

Олег Максименко – следователь, ведущий дело о серийном маньяке, совершающем необычные убийства.

Случайная встреча, окончившаяся разочарованием.

Вынужденная совместная работа.

Переплетение разных судеб, неожиданные повороты и разгадки.

А маньяк уже выбрал очередную жертву…

## Глава 1. Тени неуловимого

Василиса проснулась резко, словно от толчка. В комнате стояла густая, почти осязаемая тишина – ни шороха за окном, ни тиканья часов, ни отдалённого гула города. Только собственное дыхание, рваное и поверхностное, да стук сердца, отдающийся в висках тяжёлым эхом.

Она провела ладонью по лицу, стирая остатки сна, но ощущение липкого, пронизывающего холода не исчезало. Сон… Он был не похож на обычные ночные видения – размытые, хаотичные, легко уходящие в небытие с первыми лучами утра. Этот сон вцепился в сознание, как ржавый крючок, оставляя после себя горький привкус тревоги.

Она стояла в длинном коридоре, стены которого были выложены зеркалами. Но зеркала не отражали её – вместо этого в каждой раме мерцали чужие лица: незнакомые, искажённые, с пустыми глазами и кривыми улыбками. Они шептали что‑то, но слов было не разобрать – только шёпот, похожий на шелест сухих листьев.

Василиса пыталась идти вперёд, но коридор казался бесконечным. С каждым шагом зеркала становились всё темнее, а отражения – всё страшнее. В одном из них она увидела себя, но не такую, какая была сейчас: старше, измученная, с глазами, полными ужаса. Та «она» подняла руку и указала куда‑то вглубь коридора, где сгущалась тьма.

И тогда из темноты вышел кто‑то.

Фигура была размытой, неуловимой – то ли человек, то ли тень, принявшая человеческий облик. Василиса не могла разглядеть лица, но чувствовала его взгляд, тяжёлый и холодный, как лезвие. Он не говорил, не двигался – просто стоял, наблюдая. А потом медленно поднял руку, и в его ладони вспыхнул тусклый свет, похожий на тлеющий уголёк.

В тот же миг зеркала вокруг начали трескаться. Трещины расползались с сухим треском, и из них сочился чёрный дым. Василиса хотела бежать, но ноги словно приросли к полу. Она открыла рот, чтобы закричать, но звук утонул в гуле нарастающей тьмы.

Последнее, что она запомнила, – это свет в руке незнакомца, ставший ярче, ослепительнее, а затем…

…а затем она проснулась.

Василиса села на кровати, тяжело дыша. Ладони были влажными, а ночная рубашка прилипла к спине. Она потянулась к настольной лампе, щёлкнула выключателем – тёплый свет разогнал тени, но не успокоил. Сон всё ещё стоял перед глазами, как живая картина.

«Это просто сон», – повторила она про себя, но голос внутри звучал неуверенно.

Она встала, подошла к окну. За стеклом медленно светлело небо, предвещая рассвет. Город ещё спал, но Василиса знала: этот день будет другим. Что‑то изменилось. Что‑то надвигалось.

Она долго стояла у окна, обдумывая детали сна. Зеркала… Почему зеркала? В её практике они часто символизировали самовосприятие, отражение скрытых страхов. Но эти зеркала были чужими – они показывали не её, а что‑то иное, зловещее.

А фигура в конце коридора… Кто это был? Враг? Предупреждение? Или часть её собственного подсознания, пытающаяся что‑то сказать?

Василиса вспомнила, как та «старшая она» в зеркале указала вглубь коридора. Значит, опасность – впереди. И она уже близко.

Она повернулась к зеркалу на стене. Собственное отражение выглядело бледным и измученным, но это была она – настоящая. Пока.

«Что ты хочешь мне сказать?» – мысленно спросила она у сна. Но ответа не было. Только эхо шёпота, которое, казалось, до сих пор звучало в ушах.

День начался как обычно: чашка кофе, беглый просмотр почты, сборы на работу. Но Василиса чувствовала, как внутри растёт напряжение. Каждый звук – звонок телефона, шум лифта, голос коллеги – отзывался в ней тревожным звоном.

Во время первой сессии с клиенткой она несколько раз отвлекалась, ловя себя на том, что прислушивается к чему‑то за пределами кабинета. Ей казалось, будто за ней наблюдают. Глупо, конечно. Но ощущение не проходило.

Вечером, возвращаясь домой, она замедлила шаг у витрины магазина. В стекле отразился прохожий, и на мгновение ей показалось, что это тот самый силуэт из сна. Она резко обернулась, но улица была пуста.

«Я схожу с ума», – подумала Василиса, но в глубине души знала: это не безумие. Это предупреждение.

И оно только начиналось.

***

– Я не могу допустить, чтобы это дело стало очередным «висяком»! – негодовал Олег, меряя кабинет размашистыми шагами. Его тень металась по стенам, словно загнанный зверь, а стук каблуков отзывался глухим эхом в напряжённой тишине.

Четвёртый труп.

Четвёртая молодая женщина, чья жизнь оборвалась в самом расцвете. При жизни, без сомнения, она была симпатичной – тонкие черты лица, изящные линии скул, едва заметные ямочки на щеках, сохранившиеся даже после смерти. Как и предыдущие жертвы, она была задушена. Тело обнажено, но бережно завёрнуто в полупрозрачную органзу – словно убийца пытался придать сцене некое извращённое изящество.

И каждый раз – новая ткань. Оранжевая, как пламя заката. Голубая, словно ледяное озеро. Зелёная, будто весенняя листва. Розовая, напоминающая лепестки увядшего цветка.

Под тканью, на животе каждой жертвы, зияли странные порезы. Они не были хаотичны – в них чудилась зловещая система. Острый клинок будто танцевал, выписывая узоры на нежной коже: то ли древние руны, то ли символы забытого алфавита, то ли послание, которое никто пока не в силах расшифровать.

– Макс, не маячь, в глазах рябит, – пробурчал Виктор, с отвращением отхлёбывая остывающую бурду, которую в их полицейском участке гордо именовали «кофе». Он поморщился, словно проглотил ложку прогорклого масла, и поставил чашку на стол. Та звякнула о блюдце, оставив на поверхности тёмный ободок.

Кофе закупался оптом в магазинах «Семафор» и «Каяк» – начальство свято блюло экономию государственных денег. Впору было приносить свой, ароматный, из дома, но в суматохе будней мысль ускользала, растворяясь в ворохе бумаг и бессонных ночей.

Максом Олега называли немногие – лишь те, кто знал его фамилию: Максименко. Он не возражал, но интонация, с которой это имя произносил Виктор, всё ещё царапала слух. У напарника выходило по‑змеиному шипяще, с протяжным «с»: «Макссс». Звук скользил между зубов, оставляя послевкусие неприязни.

Виктор Старовойтов стал его напарником всего полгода назад. Предыдущий коллега, Артём, на опасном задержании «словил» бешеную пулю и умер в реанимации, не приходя в сознание. Память о нём висела в воздухе, как незримая тень, напоминая о хрупкости жизни.

Виктора перевели из другого города. Среднего роста, среднего телосложения – он словно растворялся в толпе, что, впрочем, было на руку оперу. Пепельные волосы, сдержанные серо‑голубые тона в одежде – всё работало на образ неприметного человека. Лишь глаза, зелёные, как мох в сумеречном лесу, притягивали взгляд. Они обладали странным магнетизмом, будто заглядывали в душу. Женщины падали перед ними, как осенние листья, а ещё – перед его харизмой. Виктор любил быть в центре внимания, сыпать шутками, заряжать окружающих энергией, словно батарейка, никогда не разряжающаяся до конца.

Олег с размаху плюхнулся на стул, запустив пятерню в тёмные жёсткие волосы. Голубые глаза потемнели, став почти синими от переполнявших эмоций. В них читалась усталость, смешанная с упрямой решимостью.

Было ясно как белый день: они имели дело с серийными убийствами. Но ни одной зацепки, ни единой ниточки, за которую можно было бы потянуть, чтобы размотать клубок, пока не нашлось. За все десять лет работы следователем Максименко с таким столкнулся впервые. Это чувствовалось как провал в пустоту – шаг в бездну, где каждый вздох отдавался эхом сомнений.

Вообще, последний серийный маньяк в их городе орудовал 43 года назад, Олег тогда ещё даже не родился. Тогда от рук Владимира Стороженко пострадали 20 девушек, 13 из которых он убил, а также четверо невиновных жителей города, которых осудили по ошибке за его преступления. Маньяк подбирал одиноких путниц и предлагал их подвезти. В случае отказа просто нападал и заталкивал в машину, после чего насиловал, душил веревкой, забирал все ценное и выбрасывал обнаженное тело на каком-нибудь пустыре или в овраге. Неужели спустя столько времени появился подражатель?…

– Всё, хватит страдать, утро вечера мудренее, – стукнул ладонью по столу Виктор. Удар прозвучал резко, как выстрел, разрывая вязкую тишину. – А в вечер пятницы нужно отдыхать. Мне тут достали «приглосы» в клуб «Dark Night» на «Джоконду». Говорят, девочки такое любят. Пойдём, развеемся, познакомимся с кем‑нибудь. А там, глядишь, и разгадка в голову придёт.

Олег согласно вздохнул, поднимаясь. Его движения были размеренными, почти механическими. Он снял с вешалки длинное тёмно‑серое твидовое пальто – строгое, как приговор, но тёплое, как обещание уюта. В тёплое время года он предпочитал кожаную косуху, рассекая улицы на «Харлее», но середина октября уже дышала промозглой сыростью. Мотоцикл стоял в гараже, укутанный чехлом, словно спящий зверь.

«Мне бы такой френч не пошёл», – грустно подумал Виктор, с завистью глядя на высокого, широкоплечего напарника. В его фигуре читалась уверенность, которой самому Виктору порой недоставало.

Ребята вышли из кабинета – и нос к носу столкнулись с начальником.

– Максименко! Старовойтов! Уже уходите? А дежурит кто?

Голос Николая Степановича прозвучал как раскат грома, заставляя обоих вздрогнуть. Он возвышался в дверях, массивный, словно скала, с пышными усами, которые придавали ему вид добродушного, но грозного медведя.

– Так Невский же с напарником, мы вчера своё отпахали. Не пугайте так, Николай Степанович! – выдавил хитрую улыбку Витёк, стараясь сгладить напряжение.

– А, да? Ну ладно тогда. Идите. Э, нет, постойте! Что там по вашему делу? Установили связь между жертвами?

Николай Степанович шагнул ближе, и в его глазах вспыхнул острый, почти хищный интерес.

– Девушки никак не связаны, – вздохнул Олег. Он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую пыль. – Работают в разных сферах, никогда между собой не пересекались. Рыжая, русая, шатенка, брюнетка. Разный рост, разное телосложение. Объединяет лишь одно: все жертвы – 2000 года рождения. Но это тоже так себе зацепка…

– Хмм… – Николай Степанович потёр свои пышные усы, задумчиво глядя в пространство. В этом жесте читалась привычка к размышлениям, к неторопливому анализу. – Не закрывайте кабинет, я ещё раз изучу материалы дела и сам потом замкну. Ну, идите, отдыхайте, соколики!

Начальник включил в кабинете свет, и комната тут же наполнилась резким, почти болезненным сиянием. Он подошёл к стене, где были развешаны фото трупов. Снимки лежали рядами, как мрачная мозаика, каждый – свидетельство чужой боли. Николай Степанович уставился на них, словно пытаясь прочесть между строк незримый текст.

Машинально подкрутил ус вверх, пробормотал: «Неужели?..», после чего достал телефон и набрал знакомый номер.

– Марьянушка, добрый вечер! … Да, и я очень рад тебя слышать! Золотце, я по делу. Помнишь, от вашей Ассоциации психологов к нам ходила девушка, помогала работать при опросах преступников и на следственных экспериментах? … Какая из них? Ну, такая, рыжая, она ещё вроде как рунами занимается, кулон у неё ещё такой интересный на шее. … Что? Из‑за рун пришлось уйти из Ассоциации, потому что непрофессионально?! Ну вы там, блин, даёте! Какая разница, какое у человека хобби? … А, приказ свыше, из столицы? Ясно‑понятно. Ну, ты телефончик‑то её дай, нужно посоветоваться с ней по одному поводу. … Пока не могу сказать, сама понимаешь – тайна следствия. … Спасибо, дорогая, с меня должок!

Николай Степанович повесил трубку и довольно потёр ладони. Кончики его пышных усов жизнерадостно торчали вверх, словно антенны, уловившие сигнал надежды. В воздухе повисло ощущение: что‑то вот‑вот сдвинется с мёртвой точки.

## Глава 2. В плену любви

Василиса чувствовала себя крайне неуютно – словно птица, загнанная в клетку с хищниками. Не любила она большие скопления народа, их бешеный, порой агрессивный ритм, их хаотичную, почти осязаемую энергетику, которая волнами накатывала, сдавливая грудь. Каждый громкий смех, каждый выкрик, каждый удар басов в динамиках отзывался в ней дрожью, будто струны расстроенного инструмента.

Если бы не День рождения её подруги Алексы, совпавший с концертом одной из любимых групп – «Джоконда», – вряд ли кто‑то смог бы затащить Василису в этот пульсирующий, сверкающий огнями клуб. В такой промозглый осенний вечер она предпочла бы остаться дома. Укутаться в мягкий плед, устроиться в любимом кресле с высокой спинкой, где можно спрятаться от мира, как в коконе; открыть книгу – толстую, с пожелтевшими страницами, пахнущую временем и тишиной; потягивать какао с зефиром или чай с бергамотом и сушёными дольками апельсина, вслушиваясь в шорох дождя за окном.

Но отказать подруге она не смогла.

Алекса была тусовщицей до мозга костей – той редкой породы людей, которые живут на полной громкости. Она не пропускала ни одного мало‑мальски интересного мероприятия: от закрытых вечеринок в модных лофтах до спонтанных концертов в подвальных клубах. Её энергия била через край, словно шампанское из переполненного бокала, и она щедро разливала её вокруг, заражая всех своим азартом.

Алекса и выглядела соответствующе: стройная, словно выточенная из светлого мрамора, платиновая блондинка с длинными, идеально уложенными волосами, которые переливались при каждом движении, словно шёлк. Её лицо – кукольное, с точёными чертами, большими голубыми глазами и пухлыми губами – казалось сошедшим с обложки глянцевого журнала. Василиса по‑доброму ей завидовала, хотя и понимала, что за этой безупречной оболочкой скрывается куда больше глубины, чем можно подумать с первого взгляда.

Сама Василиса была совсем другой. Она была склонна к полноте, особенно в нижней части туловища, и это становилось для неё источником бесконечных комплексов. Девушка предпочитала скрывать «недостатки» под широкими юбками в пол, которые хоть немного сглаживали силуэт. Её непослушные рыжие волосы, вечно выбивавшиеся из любой причёски, казались ей слишком кричащими, слишком заметными. А коррекционные очки от близорукости, пусть даже в стильной чёрной оправе, лишь подчёркивали, как ей казалось, её «нефотогеничность».

– Лиска, поражаюсь тебе, как с твоими комплексами можно работать психологом? – вечно подкалывала её Алекса, сверкая улыбкой, от которой у окружающих загорались глаза.

И правда: в работе Василиса преображалась. Там, за дверью кабинета с табличкой «Психолог. Консультации», она становилась другим человеком. Её голос звучал твёрдо, но мягко; взгляд, даже сквозь очки, проникал в самую суть проблемы; а руки, обычно нервно теребившие край юбки, теперь уверенно держали блокнот или чашку чая для клиента. Вася горела искренним желанием помочь, и как специалиста её очень ценили и уважали. Коллеги говорили, что у неё «дар слушать», а клиенты уходили с ощущением, будто их, наконец,‑то увидели.

В личной жизни, правда, не особо везло. Впрочем, как и Алексе.

***

Они познакомились три года назад, когда Алекса пришла к Василисе на приём с жалобами на депрессию. Тогда она выглядела совсем иначе: потухшие глаза, сгорбленные плечи, одежда, словно позаимствованная у старшей сестры – бесформенная, серая, лишённая всякого намёка на стиль.

Алекса вышла замуж за однокурсника ещё на первом курсе университета. Андрей казался идеальным: умный, амбициозный, с чувством юмора. Но за фасадом успешности скрывалась ледяная стена контроля. Он критиковал её выбор одежды, друзей, даже то, как она смеётся. «Ты слишком громкая», «Ты ведёшь себя несерьёзно», «Тебе нужно быть скромнее» – эти фразы звучали так часто, что Алекса начала верить: она и правда «слишком».

На первом сеансе она сидела, сжавшись в кресле, и едва могла поднять глаза.

– Я не знаю, что со мной не так, – шептала она, комкая в руках платок. – Я пытаюсь быть хорошей женой, но ему всё не нравится. Я перестала ходить на вечеринки, перестала встречаться с подругами… А он всё равно недоволен.

Василиса слушала, не перебивая. Она видела не просто клиентку – она видела девушку, которую медленно, методично лишали права быть собой.

Постепенно, шаг за шагом, они начали разбирать этот лабиринт обид и страхов. Василиса учила Алексу замечать моменты, когда чужой голос в голове заглушал её собственный. Они работали над границами, над умением говорить «нет», над тем, чтобы снова услышать свой внутренний компас.

Однажды Алекса пришла на сеанс с сияющими глазами.

– Я сказала ему «нет», – прошептала она, будто боясь, что слова рассеются в воздухе. – Он хотел, чтобы я отменила встречу с подругой. А я… я отказалась.

Это было начало.

***

Тот вечер начался как обычно. Алекса вернулась домой чуть позже, чем обещала Андрею: задержалась на встрече с подругой. В прихожей её встретил тяжёлый взгляд мужа – холодный, будто лезвие ножа.

– Опять опоздала? – процедил он, не отрывая глаз от экрана ноутбука. – Я же просил: в семь. Ровно в семь.

Алекса сглотнула. Она знала: оправдываться бесполезно.

– Извини, мы…

– «Мы»? – он резко захлопнул крышку ноутбука, и звук эхом разнёсся по квартире. – Опять? Ты же обещала меньше общаться с этими блядями.

– Они не… – начала она, но он уже стоял перед ней – высокий, плечистый, с тем самым выражением лица, от которого внутри всё сжималось.

– Ты никогда не слушаешь. Ты только и умеешь, что болтать со своими подружками. А я тут один, как дурак, жду. Да и с подружками ли ты была, дорогая?!…

Его голос нарастал, превращаясь в раскаты грозы. Алекса отступила на шаг, но он схватил её за запястье – резко, до боли.

– Посмотри на меня. Ты вообще понимаешь, что я переживаю?

Она попыталась высвободиться, но хватка только усилилась.

– Андрей, пожалуйста…

– «Пожалуйста»? – он рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья. – Ты даже не ценишь, что я для тебя делаю. Всё тебе мало.

И тут он ударил.

Не кулаком – ладонью по щеке. Но сила была такой, что Алекса пошатнулась, едва удержавшись на ногах. В ушах зазвенело, а перед глазами вспыхнули разноцветные пятна. Она прижала ладонь к горящей щеке, чувствуя, как по коже расползается жар.

– Ты… ты меня ударил, – прошептала она, не веря.

Он замер. На секунду в его глазах мелькнуло что‑то похожее на испуг, но тут же исчезло, сменившись холодной решимостью.

– А ты заслужила. Сколько можно меня испытывать?

Алекса молчала. Внутри всё кричало, но голос будто застрял в горле. Она хотела сказать: «Это не я. Это ты меня ломаешь», – но слова не шли.

Андрей сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отпрянула. Он остановился, нахмурился, потом вдруг выдохнул и провёл рукой по волосам.

– Слушай, я… не хотел. Просто ты… ты выводишь меня из себя.

Он протянул руку, будто собираясь коснуться её плеча, но Алекса вздрогнула. Его пальцы замерли в воздухе.

– Не надо, – тихо сказала она.

В комнате повисла тишина – тяжёлая, липкая, как смола.

– Ну и ладно, – бросил он, наконец, разворачиваясь к двери. – Подумай над своим поведением.

Когда он вышел, хлопнув дверью спальни, Алекса опустилась на пол. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с солёным привкусом обиды. Она прижала колени к груди, пытаясь унять дрожь.

«Это не конец, – думала она. – Это просто… ссора. Он извинится. Он всегда извиняется».

Но в глубине души уже шевельнулось что‑то новое – холодное, твёрдое. А если нет?

***

На следующий день Андрей действительно извинился. Принёс кофе в постель, обнял, прошептал: «Прости, я был не в себе». Алекса кивнула, улыбнулась, приняла извинения. Но когда он ушёл на работу, она долго стояла перед зеркалом, разглядывая едва заметный красноватый след на щеке.

Тогда она впервые задумалась: а что, если это повторится?

И тогда же, словно ответ на немой вопрос, в голове всплыло имя: Василиса.

Через неделю она сидела в кабинете психолога, сжимая в руках платок, и шептала:

– Он поднял на меня руку. И я… я не знаю, что делать.

Василиса слушала молча, но её взгляд – спокойный, внимательный – дал Алексе то, чего ей так долго не хватало: ощущение, что её видят. Что её боль реальна.

– Вы не виноваты, – сказала Василиса тихо, но твёрдо. – Ни в чём.

Эти слова упали в душу Алексы, как семена. И где‑то глубоко внутри начало прорастать понимание: пора перестать бояться.

После того разговора с Василисой Алекса впервые за долгое время позволила себе подумать: «А что, если уйти?»

Мысль была пугающей – как прыжок в пропасть. Но и оставаться становилось всё страшнее. Следы на запястье ещё не сошли, а в памяти то и дело всплывал звук хлопка двери и его ледяное: «Подумай над своим поведением». Эти слова, будто ржавые гвозди, впивались в память, не давая покоя.

Алекса начала действовать тихо, почти бесшумно, словно тень в ночи. Она скрупулёзно скопировала документы – паспорт, свидетельство о браке, банковские выписки, будто собирала фрагменты карты к свободе. Через запутанную цепочку знакомств девушка нашла юриста – человека с твёрдым взглядом и спокойными руками, который не задавал лишних вопросов. Кроме того, она договорилась с Василисой о временном пристанище – крошечном островке безопасности в бушующем море её жизни.

Андрей ничего не замечал – или предпочитал не замечать. Он по‑прежнему контролировал её звонки, мониторил соцсети, словно искал улики, и с притворной заботой спрашивал: «Куда собралась?». Но теперь Алекса научилась отвечать спокойно, без дрожи в голосе. Её ответы стали похожи на гладкие камешки, которые скользят по воде, не оставляя следов.

Когда она, наконец, произнесла эти слова – «Я хочу развестись» – Андрей сначала рассмеялся. Его смех прозвучал фальшиво, как треснувшая скрипичная струна.

– Ты шутишь? – улыбка медленно гасла на его лице, обнажая растерянность. – Алекса, это глупо. Мы же семья.

– Мы перестали быть семьёй, когда ты поднял на меня руку, – ответила она тихо, но твёрдо, словно поставила точку в давно затянувшемся предложении.

Его лицо исказилось, будто кто‑то смял бумагу.

– Ты что, к психологу сходила? Это она тебе мозги запудрила?

– Это я сама решила.

Он шагнул к Алексе, и она инстинктивно отпрянула, как цветок от резкого ветра. Андрей замер, потом резко развернулся и ударил кулаком в стену. Трещина, словно чёрная молния, расползлась по штукатурке.

– Ты никуда не уйдёшь. Я не позволю.

В его голосе звучало что‑то новое – не гнев, а страх. Он боялся остаться один, боялся, что её уход обнажит его слабость, как свет фонаря обнажает тени в тёмной комнате.

Следующие дни превратились в изматывающий танец манипуляций – то вальс слёз, то танго угроз.

Эмоциональные качели. Он метался между мольбами и угрозами: то шептал сквозь слёзы: «Я изменюсь, клянусь!», то цедил сквозь зубы: «Если уйдёшь – пожалеешь».

Экономический контроль. Он заблокировал её карту, заявив с ледяной усмешкой: «Ты не умеешь распоряжаться деньгами». Его слова ранили глубже, чем удары.

Давление на чувство вины. Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель: «Ты разрушаешь нашу семью. Представь, что скажут родители!».

Однажды вечером он схватил её за плечи и встряхнул, как куклу. Его пальцы впивались в кожу, оставляя невидимые синяки.

– Ты моя. И никуда не денешься.

В этот момент Алекса поняла: ждать больше нельзя. Время превратилось в песок, который утекал сквозь пальцы, и каждый миг промедления мог стоить ей свободы.

Она ушла ночью – тихо, как тень, скользящая по стенам.

Сложила в сумку самое необходимое: документы, пара вещей, лекарства. Каждый предмет она брала с особым вниманием, будто прощалась с прошлой жизнью. Выскользнула из квартиры, стараясь не шуметь. Сердце колотилось так бешено, что, казалось, его стук эхом разносится по всему подъезду.

На улице её ждала Василиса на такси. В свете уличных фонарей лицо Алексы казалось бледным, но глаза горели решимостью.

– Всё хорошо? – спросила подруга, увидев её бледное лицо, на котором читалась смесь страха и надежды.

Алекса кивнула. Только в машине, когда они отъехали на несколько кварталов, она позволила себе заплакать. Слёзы текли беззвучно, как дождь по стеклу, смывая годы боли и страха.

***

Судебный процесс оказался долгим и изматывающим, как путь через пустыню без воды.

Андрей отрицал факт насилия, бросая с холодной усмешкой: «Она сама спровоцировала». Он пытался оспорить раздел имущества, утверждая: «Всё куплено на мои деньги», требовал совместной опеки, хотя детей у них не было – это было похоже на попытку удержать её даже в формальности.

Но у Алексы были показания свидетелей – соседей, которые слышали крики, доносившиеся из их квартиры, словно эхо далёкой грозы. Она представила медицинскую справку со следами от хвата на руках, а также переписку, где он угрожал, – слова, застывшие на экране, были подобны ядовитым змеям.

Ключевой момент наступил, когда судья, глядя на Андрея с холодным вниманием, спросил:

– Вы признаёте, что применяли физическое насилие к супруге?

Он замялся, взгляд забегал, словно мышь в ловушке. Потом бросил, не глядя в глаза:

– Это был единичный случай. Она меня довела.

Эти слова стали точкой. Они прозвучали как приговор – не только ему, но и её прошлому.

Суд удовлетворил иск о разводе. Алексе досталась половина совместно нажитого имущества, включая квартиру, а также компенсация за моральный вред – это были не просто деньги, а признание её боли.

Андрею запретили приближаться к ней ближе чем на 200 метров. Это был временный запрет, но он дал ей ощущение безопасности – как крепкий замок на двери, за которой можно, наконец, выдохнуть.

Через неделю Алекса продала квартиру и сняла небольшую студию. Впервые за долгие годы она спала спокойно – без страха услышать шаги за дверью, без тревожного ожидания очередного взрыва.

Однажды она стояла у окна, наблюдая, как падает снег. Белые хлопья кружились в воздухе, словно танцуя вальс свободы. И вдруг она поняла: она свободна.

Не идеально. Не без шрамов, которые, возможно, никогда не исчезнут полностью. Но свободна.

В тот же вечер она написала Василисе:

«Спасибо. Я жива. И я счастлива».

А потом включила музыку – ту самую, которую любила, но не могла слушать при нём. Мелодия заполнила комнату, как солнечный свет, и Алекса начала танцевать. Она кружилась, смеялась, плакала – и танцевала до упаду, словно пытаясь выплеснуть все накопленные эмоции.

Так началась её новая жизнь.

Это было страшно: страх одиночества, страх осуждения, страх «не справиться». Но рядом была Василиса – не просто психолог, а человек, который верил в неё даже тогда, когда сама Алекса сомневалась.

После развода она словно родилась заново. Девушка перекрасила волосы в платиновый блонд – «чтобы никто не узнал меня прежнюю». Купила яркие платья, начала ходить на танцы, записалась на курсы фотографии. Она всё ещё иногда чувствовала тень прошлого, но теперь знала: это всего лишь тень, а не она сама.

И, несмотря на разницу в возрасте (Василиса была старше на два года), девушки быстро сдружились. Их дружба стала чем‑то вроде баланса: Василиса приносила в жизнь Алексы спокойствие и глубину, а Алекса – яркость и смелость.

Теперь, стоя в толпе клуба «Dark Night», Василиса сжимала в руках стакан с «Голубой лагуной» и пыталась не думать о том, как громко играет музыка. Алекса, напротив, сияла, как новогодняя ёлка: её платье переливалось в свете софитов, а смех разносился над толпой.

– Ну что, Лиска, давай танцевать! – крикнула она, хватая подругу за руку. – Сегодня наш вечер!

Василиса улыбнулась. Может, сегодня она действительно попробует быть не «слишком» – а просто собой.

## Глава 3. Иногда спасение приходит на двух колёсах

Бар утопал в полумраке, расцвеченном неоновыми всполохами. Музыка пульсировала в воздухе, словно второе сердце города, а за их столиком клубилась совсем иная атмосфера – напряжённая, почти тревожная. Василиса крутила в пальцах край бокала, наблюдая, как в лазурной глубине коктейля танцуют пузырьки.

– Лис, чего такая смурная? – Алекса наклонилась ближе, и свет софита на миг выхватил тревогу в её глазах. – Всё о работе думаешь? К тебе же сегодня Костик приходил, сынок моего начальника. Расскажи, всё действительно серьёзно? Говорят, он склонен к суициду – это правда?!

Василиса помедлила, разглядывая узор на скатерти. Ей не хотелось нарушать профессиональную этику, но в голосе подруги звучала не просто праздное любопытство – за ним пряталось настоящее беспокойство.

– Алекс, ну ты же знаешь – я не могу раскрыть тайну психологической исповеди…

– Да ладно тебе! – Алекса накрыла её руку своей, тёплой и настойчивой. – Мы же подруги! Я никому не скажу, ты же знаешь! Просто это… это напрямую касается меня и моей работы. Мой босс уже потерял жену – если с его единственным сыном что‑то случится, он сойдёт с ума от горя. Перестанет заниматься фирмой, наступит кризис, нас прикроют, и я останусь без работы. Мне надо знать, чтобы быть готовой…

Её голос дрогнул на последнем слове, и Василиса вдруг увидела не гламурную тусовщицу, а маленькую девочку, которая отчаянно пытается удержать мир в равновесии.

– Ладно‑ладно, не нагнетай, – мягко сказала она, осторожно высвобождая руку. – Там не всё так страшно. Мальчик просто порезал руку. Хотя… – она запнулась, подбирая слова, – психологическое состояние у него действительно тяжёлое. Что неудивительно, учитывая, что ему довелось пережить. Не спрашивай подробностей – не расскажу. Мы сейчас прорабатываем его психотравму и параллельно нашли один необычный способ, который поможет ему побороть депрессию и нежелание жить.

– Что за способ такой? – Алекса прищурилась с подозрением. – Опять твои магические штучки?

Под «магическими штучками» Алекса подразумевала увлечение Василисы рунами.

***

Всё началось со снов.

Сначала – смутные образы: чёрточки, угловатые линии, символы, складывающиеся в непонятные узоры. Василиса просыпалась с ощущением, будто что‑то вертелось на краю сознания, но тут же ускользало, оставляя лишь лёгкое беспокойство.

Однажды ночью она вскочила с постели, схватила блокнот и, не раздумывая, начертила на странице Феху – руну, которую прежде никогда не видела. Линии легли ровно, будто её рука знала этот знак испокон веков.

Вася бросилась искать ответы: перерыла книжные магазины, выискивая издания о скандинавской мифологии, изучала статьи о рунической письменности и часами сидела на форумах, где энтузиасты обсуждали значения символов.

Чем глубже она погружалась в тему, тем сильнее чувствовала: это не просто любопытство. Руны будто отзывались на её мысли, словно ждали, когда она их услышит.

Решив не останавливаться на самообразовании, Василиса нашла известного рунолога, ведущую онлайн‑курсы с десятилетним стажем.

Обучение длилось год. Василиса изучила каждую из 24 рун Футарка, научилась составлять простые ставы (комбинации рун), освоила техники медитации с символами, вела дневник сновидений, отмечая, какие руны появляются в её видениях.

Со временем Василиса выработала собственный подход – руническую психологию. Она не подменяла ею классическую терапию, но использовала как дополнительный инструмент, как многие классические психологи используют МАК – метафорические ассоциативные карты. Метод включал в себя:

Анализ запроса через руны. Клиент формулировал проблему, Василиса вытягивала руну – и та становилась отправной точкой для беседы. Например:

Уруз (сила) – обсуждение ресурсов, скрытых возможностей;

Беркана (рост) – разговор о личностном развитии;

Хагалаз (разрушение) – работа с кризисами.

Визуализация. Клиент представлял руну, описывал, какие эмоции она вызывает. Это помогало выявить подсознательные блоки.

Дневник рун. Василиса предлагала клиентам записывать, какие символы им «встречаются» в жизни (на вывесках, в книгах), и обсуждать их значение.

Для неё руны стали языком души – способом говорить с тем, что скрыто за словами.

Когда Василиса подала заявку на вступление в Региональную Ассоциацию психологов, её приняли с энтузиазмом: опыт, дипломы, отзывы клиентов – всё было безупречно. Но через год на одном из семинаров она упомянула руны.

– Это же псевдонаука! – резко оборвала её председатель Ассоциации, Елена Викторовна, женщина с причёской‑шлемом и взглядом, не терпящим возражений. – Мы придерживаемся доказательных методов. Когнитивно‑поведенческая терапия, гештальт, психоанализ – вот наши ориентиры.

Василиса попыталась объяснить:

– Я не использую руны в диагностике или лечении. Это скорее метафорический инструмент, как МАК, арт‑терапия или сказкотерапия.

Но её слова утонули в хоре скептических реплик:

«Это граничит с эзотерикой!», «Мы не можем поддерживать методы без клинических исследований», «Вы подрываете авторитет профессии».

Через месяц она получила письмо:

«На основании решения дисциплинарной комиссии Ваше членство в Ассоциации приостановлено. Причина: использование непроверенных методик, противоречащих этическому кодексу».

Несмотря на исключение, Василиса не жалела о своём выборе. Руны углубили её интуицию. Она стала лучше чувствовать скрытые мотивы клиентов. Также хобби дало новый язык для метафор. Например, говоря о кризисе, Вася сравнивала его с руной Иса (лёд) – временем застывания перед трансформацией. Помогли руны и в самопознании. В сложные моменты она вытягивала руну и спрашивала: «Чего я не вижу?». Ответы всегда били в самую точку и впоследствии оказывались точными и верными. Также увлечение привлекло единомышленников. Через блог о рунической психологии Василиса познакомилась с другими специалистами, ищущими синтез традиций и инноваций.

Однажды клиентка, прошедшая через развод, сказала ей: