# Эхо пустой квартиры

Рудик Багдасарян

Кирилл просыпается в холодном поту.

Ему снилось, что отец умер.

Не просто умер он уже прошёл через весь ужас формальностей: безликие голоса в трубке, контору с жёлтым светом, горы бумаг, где горе превращается в графы для подписи. И пустую квартиру, где единственным живым существом осталось алоэ на подоконнике, названное именем дочери.

Проснувшись, Кирилл понимает: это не кошмар. Это предупреждение. Будущее, которое станет реальностью, если он сейчас же не сдвинется с места.

Телефон не звонил. Он вибрировал» – глухими, рвущимися сквозь подушку толчками, как остановившееся сердце , гудел в височных костях – низким, набатным гулом, который опережал реальность. Кирилл дернулся, и пустая кружка грохнула об пол, рассыпаясь по паркету острым, холодным звёздным кладбищем. Он не слышал звонка. Он его знал наизусть. Он его «вдыхал», каждой клеткой помня мамин крик двадцать лет назад: «Придёт когда-нибудь, такой звонок…»


Спустя несколько часов сестра Марина стояла у своего подъезда, кутаясь в тонкое пальто. Мартовский ветер рвал её незаплетённые волосы, но лицо было неподвижно, как маска на археологической находке – гладкое, с застывшими чертами. Губы – бледная прорезь.

– Документы взял? – спросила она, не глядя ему в глаза. В её «взял» жил целый архив упрёков: ты забываешь дни рождения, ты опоздал на мамины похороны, ты не помнишь главного.


Контора. Не морг, а именно контора. Место, где смерть превращают в дело.

Жёлтый, ядовитый свет люминесцентных ламп не освещал, а вытравливал пространство, стирая объём, делая всех плоскими бумажными куклами. За стеклом женщина с лицом бухгалтерской проводки щёлкала клавишами, не поднимая глаз.

– Свидетельство – через три рабочих дня. Морг – в пятницу с девяти. Имейте в виду, очередь.

Кирилл взял ручку.


Пластиковая, дешёвая, липкая от чужих пальцев. Его рука, подписывая бесконечные бланки, выводила не своё имя, а детские каракули из старого дневника.


«Жизнь меняется в миг, а бумаги вечны», – пронеслось в голове, и эта чужая, выжженная мысль легла поверх его собственного горя, как штамп. Его горе уже было частью канцелярского оборота.


Ключ в замочной скважине отцовской квартиры повернулся с тихим, усталым щелчком, будто замок давно сдался и просто делал вид. Дверь отворилась, впустив их не внутрь, а в отсутствие.


Квартира встретила их не запахом, а исчезновением запахов. Здесь пахло ничем. Ни пылью, ни старой бумагой, ни едой – чистым, стерильным вакуумом, как в герметичной камере после утечки жизни. Марина, не снимая пальто, двинулась к письменному столу. Сухие, чёткие шаги. Звук заедающих роликов ящика прорвал тишину – резкий, неприличный, как крик в библиотеке.


А Кирилл застыл на пороге, на границе двух миров. Он вдруг с животной ясностью понял, что боится ступить. Боится нарушить идеальный, нетронутый слой пыли на паркете – последний слепок отцовского одиночества, его единственный и бессменный спутник. Этот слой был священным саваном, и по нему ползла тень от его собственного тела.