# Во власти льда

Игорь Кочетков

Тысячелетие разделило их сердца но не любовь.

Она очнулась ото льда в чужом мире, выстроила новую жизнь, нашла новое счастье. Он был разбужен позже и, не зная, что жена из прошлого жива, тоже обрёл семью.

Но судьба не прощает забвения.

Узнав, что муж жив, она стоит перед невыносимым выбором: разрушить ли ему мир, к которому он привык, или навсегда похоронить память о их общей истории? Их встреча запускает череду откровений, боли и разрывов оба всё ещё любят друг друга, но также искренне привязаны к своим новым семьям.

Два сердца, разбуженных в разные эпохи, пытаются собрать осколки времени.

А когда кажется, что выход найден, горы те самые, что когда-то забрали у них всё, становятся последним пристанищем, где они смогут остаться вместе навеки.

Это история о любви, пережившей века, о мучительном выборе между прошлым и настоящим, и о том, как далеко можно зайти ради того, чтобы снова обрести потерянную половину души даже ценой вечности.

## Глава 1. Последний пик.

Ветер не выл – он пел. Пронзительный, ледяной гимн, который вибрировал в костях и вытеснял саму мысль о тепле. Еве казалось, что это не воздух режет щёки, а само время, затаившее на них дыхание.

– Ещё сто метров, Ева! – голос Артема донёсся сквозь вой стихии, обёрнутый в шерстяную ткань балаклавы. – Видишь гребень?

Она кивнула, не тратя силы на слова. Видела. Вершина «Спящего исполина» была похожа на кривой зуб, впившийся в бледное небо предрассветного часа. Их вершина. Последняя в череде восьмитысячников, которые они покоряли вместе за эти семь лет.

Семь лет. Ледники Гренландии, скалы Патагонии, разреженный воздух Гималаев. Они были командой. Он – сила и расчёт, она – интуиция и наука. Её гляциологические датчики и его маршруты. Их брак был скреплён не столько кольцами, сколько общей верёвкой и общим дыханием на краю мира.

– Температура падает, – прокричала она, глядя на показатели портативного метеокомплекса. – Минус сорок два. Ветер усиливается.

– Фронт идёт быстрее, чем прогнозировали, – отозвался Артём, его глаза над балаклавой сузились, оценивая гребень. – У нас есть час, не больше. Потом надо спускаться.

Они двигались в связке, синхронно, как одно существо с четырьмя руками и ногами. Лёд под кошками скрипел по-особенному, зловеще – не тот сухой хруст крепкого наста, а влажное, податливое шипение. Перемёрзший снег поверх трещины, – мелькнула у Евы научная мысль, но инстинкт кричал громче.

Артём был впереди. Его фигура в оранжевой штормовой куртке, контрастирующей с бесконечной белизной, казалась единственной точкой отсчёта во вселенной.

– Здесь! – он обернулся, и даже сквозь очки Ева увидела блеск в его глазах. Восторг. Тот самый чистый, дикий восторг, ради которого они и шли сюда, на край жизни.

Он протянул руку. Последний рывок. Ева вонзила ледоруб, почувствовала, как сталь находит надёжный упор в слежавшемся вековом льду, и подтянулась.

И тогда мир распался.

Звук был негромким, словно кто-то огромный вздохнул под землёй. Лёд под ногами Артёма перестал быть твёрдью. Он просто ушёл вниз, обнажив чёрную, бездонную пасть бергшрунда – скрытой трещины. Он не крикнул. Он только широко раскрыл глаза, полные не ужаса, а стремительного, обжигающего понимания. Его рука, только что бывшая опорой, метнулась впустую.

«Страховка!» – пронеслось в голове у Евы. Она инстинктивно врезалась в склон, лёгкая дрожь по телу сменилась стальной волной адреналина. Верёвка на её бедре натянулась, впиваясь в плоть даже сквозь пуховик, превратившись в смертоносную струну. Она приняла удар, её тело дёрнуло вперед, к краю пропасти. Ледоруб вырвало из рук.

– Держись! – закричала она, хотя знала, что это бессмысленно. Ветер унёс слова в небытие.

Она видела, как он бьётся о стену синего льда внизу, как его каска отскакивает и катится в темноту. Но верёвка держала. Система спасения. Карабин. Спусковое. Она попыталась закрепить спусковое устройство, но её пальцы в двойных перчатках не слушались, стали деревянными, чужими.

– Артём! – её голос сорвался в шепот, а потом в хрип. – Я тебя вытяну! Слышишь?

Из трещины донёсся звук. Не крик. Стук. Металла о лёд. Раз. Два. Потом тишина. Потом ещё один удар, уже слабее. Он был жив. Он боролся.

Ева рванулась к краю, забыв обо всём. Лёд под её коленями хрустнул предупреждающе. Она заглянула вниз. В мутной синеве, на глубине метров десяти, он висел на верёвке, неестественно выгнувшись. Его лицо было обращено к ней. Бафф сполз. Она увидела его рот, который пытался что-то сказать. И глаза. Глаза, которые уже не видели вершины. Они видели только её.

Их взгляды встретились сквозь метель и пропасть. В этом взгляде был весь их путь. Первая встреча в базовом лагере на Эльбрусе. Свадьба в палатке во время снежной бури на Памире. Тёплые ночи в спальнике, когда снаружи выл ветер, а внутри было их собственное, непобедимое солнце.

Он шевельнул губами. Без звука. Но она прочла.

Уходи.

Потом его глаза закрылись. Тело обмякло. Верёвка на её бедре ослабла на долю секунды, прежде чем снова натянулась под мертвым весом.

– Нет, – простонала Ева. – Нет, нет, нет.

Буря крепла, набирая мощь, обещанную внезапным фронтом. Снег бил в лицо колючими иглами. Температура падала с каждой минутой. Оставаться здесь означало умереть. Спускаться одной с грузом на верёвке – почти невозможная задача. Отцепить его… отцепить его и уйти…

Она посмотрела на свою руку, сжатую в кулак. На простую платиновую полоску обручального кольца, примёрзшую к коже. «Не в кольцах сила, а в узле», – смеялся он, завязывая их двойную страховку.

Ева отцепила спусковое из своей системы. Дрожащими, почти нечувствительными пальцами она начала продевать верёвку, создавая полиспаст – систему для подъема груза. Её разум, отключив эмоции, работал с холодной, отчаянной эффективностью. Три блока, карабин, усилие в четыре раза… Теоретически я смогу…

Она потянула. Мускулы на руках и спине горели огнём. Верёвка содрогнулась, сдвинулась на сантиметр. Ещё на один. Из трещины посыпались ледяные осколки. Она тянула, стиснув зубы, рыча от напряжения, сливаясь с воем бури в единый животный крик борьбы.

И вдруг – глухой, чудовищный щелчок. Не сверху, а снизу. Оттуда, где он висел. Верёвка дернулась и… обвисла. Стала пустой и страшно лёгкой.

Ева застыла, не понимая. Потом медленно, с ледяным ужасом в жилах, стала выбирать её. Метр за метром. Пустая, скользкая верёвка выходила из черноты. И вот конец. Ровный, аккуратный срез. Будто перерезанный ножом или… перетёртый об острый ледяной выступ внутри трещины. Смерть, которая пришла не от падения, а от неумолимой физики, трения стали о камень.

Она сидела на коленях у края пропасти, держа в руках обрывок верёвки. Буря поглощала её целиком. Холод, который раньше был врагом, теперь стал единственным, что она чувствовала. Он заползал под одежду, цеплялся за кожу, убаюкивающе шептал о покое. О конце борьбы.

«Уходи», – сказали его глаза.

Она не могла уйти. Не без него.

Ева отползла от края, нашла свою небольшую платформу чуть ниже гребня, защищённую скальным выступом. Автоматическими движениями она установила аварийную палатку-кокон, едва управляясь с растяжками. Забралась внутрь. Механически включила грелку, последнюю пару химических каталитических патронов. Жалкое тепло, капля в океане стужи.

Застёгивая молнию, она увидела на своей ладони, рядом с кольцом, крошечную звёздочку – кристаллик инея, прекрасный и смертоносный. Ева смотрела на него, и постепенно дрожь в теле стихла. Ей стало… тепло. Обманчиво, предательски тепло. Она знала, что это конец. Гипотермия. Последняя стадия.

Она достала из внутреннего кармана куртки маленький полевой дневник в непромокаемой обложке. Ручка не писала, чернила замёрзли. Тогда она прижала блокнот к груди, закрыла глаза.

Внутри, сквозь наступающее забытье, проступил образ. Не горы. Не льда. Их комната в альплагере после первого совместного восхождения. Он спит, раскинув руку. Утреннее солнце ложится на его ресницы. И тишина. Не мёртвая тишина ледника, а живая, наполненная биением двух сердец.

Ева улыбнулась. Последнее, что она почувствовала, прежде чем тьма накрыла её с головой, – не холод.

А его руку на своей талии.

Снаружи буря заметала палатку-кокон, погребая её под белым саваном. «Спящий исполин» принял свою дань. На тысячу лет.


## Глава 2. Тишина на тысячу лет.

Тишина пришла не сразу.

Сначала был ветер. Он выл ещё трое суток, вымещая на склонах горы всю свою ярость, засыпая палатку-кокон метровым слоем снега, уплотняя его до состояния льда. Потом ветер устал и ушёл. Наступила могильная тишина высокогорья, нарушаемая лишь редкими звуками: треском ледника, движущегося в своём неторопливом, вечном темпе, да свистом воздуха в скальных расщелинах.

Затем пришло солнце. Первые лучи весны осторожно коснулись снежного савана. Они несли крохи тепла, но их было слишком мало, чтобы растопить панцирь. Солнце лишь оплавило верхний слой, превратив его в ледяную корку – первую печать. Ночью корка застывала, становясь прочнее. Слой за слоем, год за годом.

Лёд медленно, но неуклонно поглощал оранжевый кокон. Он впускал его в себя, как янтарь – древнее насекомое. Просачивался сквозь микропоры ткани, вытеснял воздух, обволакивал каждый синтетический волокон, каждый металлический застёжек. Он проник внутрь, коснулся пуховой куртки, термобелья, и наконец – кожи.

Процесс криоконсервации, который учёные будущего будут отрабатывать в лабораториях с помощью жидкого азота и сложных растворов, здесь произошёл естественно, почти мистически. Молниеносное охлаждение в разреженном воздухе, лишённом влаги. Лёд, образовавшийся не в клетках, а вокруг них, не разрывая мембраны. Её тело не умерло в полном смысле слова. Оно *остановилось*. Сердце не билось, кровь не текла, но клеточные структуры, благодаря скорости заморозки и сухому воздуху, не подверглись необратимому разрушению. Она стала частью горы. Её самая хрупкая и самая стойкая реликвия.

Мир внизу жил. Он бурлил, воевал, любил, забывал. Прошли десятилетия. Войны за ресурсы, вспыхнувшие после климатического коллапса, обошли этот удалённый хребет стороной. Карты изменились, но горы остались.

Прошло сто лет. Ледник, в котором покоилась Ева, сдвинулся на сорок метров вниз по склону. Движение было медленным, но оно трепало её капсулу, иногда поднимая, иногда опуская, как щепку в течении невидимой реки. Однажды мощный ледниковый пульс выбросил на поверхность синий, как стекло, лёд, а с ним – часть оборудования из их рюкзаков: помятый титановый котелок, обломок древней карбоновой палки. Никто этого не увидел.

Прошло триста лет. Климат снова качнулся. Наступила новая, жестокая зима планеты. Ледники стали наступать, сомкнувшись над тем местом, где когда-то была трещина, поглотив и её, и все следы трагедии. Теперь над Евой было не три, а тридцать метров голубого, непроницаемого льда. Давление сжало её кокон, но не раздавило. Он стал компактнее, прочнее, настоящей капсулой времени.

Прошло пятьсот лет. Началась Великая Оттепель. Не естественная, а рукотворная. Человечество, выжатое катастрофами до предела, нашло в себе силы и технологии, чтобы начать медленное, осторожное восстановление. Появились Новые Города под куполами. Началась новая эра – Эра Собирания.

Экспедиции устремились в покинутые регионы, на места древних катастроф, в горные массивы. Искали не ресурсы, а знания. Артефакты доколлапсной эпохи. Генетические материалы утраченных видов. Свидетельства.

Прошло девятьсот девяносто восемь лет.

Сканеры георазведки, картировавшие ледник для проекта «Хронос» – восстановления климатической истории, – засекли аномалию. На глубине двадцати семи метров. Чёткие, геометрические формы, нехарактерные для природы. И странный состав льда вокруг – с микропузырьками инертных газов, словно что-то долгое время медленно разлагалось в герметичной капсуле, прежде чем холод окончательно остановил процесс.

Прошло девятьсот девяносто девять лет.

Буровая установка на гусеничном ходу, похожая на гигантского колючего жука, вгрызлась в лёд. Работа шла неделями. Извлекали керны, изучали слои, как страницы книги. И вот, наконец, бур чиркнул по чему-то прочному, но не каменному. Металлу или пластику.

Работа замерла. На место вызвали команду археологов-криологов.

И на тысячный год, одиннадцать месяцев и шесть дней после её последнего вздоха, свет мощных ламп вновь упал на оранжевую ткань. Она была тёмной, почти бурой, ломкой, но узнаваемой. Аккуратно, сантиметр за сантиметром, лёд вокруг неё растворили направленными импульсами ультразвука.

Когда вскрыли внутреннюю камеру палатки, воздух, простоявший тысячелетие, вышел с едва слышным шипением. Он не имел запаха тлена. Он пах холодом и временем – абсолютной, стерильной пустотой.

И тогда они увидели её.

Она лежала скрючившись, в позе эмбриона, одна рука под щекой, другая сжата в кулак у груди. Её лицо было покрыто инеем, похожим на тончайшую фарфоровую глазурь. Ресницы были белыми, будто припудренными. Из-под натянутого на лоб капюшона выбивалась прядь волос, превратившаяся в ледяной сталактит.

Она не выглядела мёртвой. Она выглядела… *задержавшейся*. Заснувшей вчера вечером. Самое невероятное – кожа, видимая на лице и на запястье, не была почерневшей или разложившейся. Она была восковой, бледной, почти прозрачной, но целой.

Глава экспедиции, криолог Игорь Меньшиков, опытный, видавший многое учёный, снял очки и протёр их, не веря своим глазам.

– Господи… – прошептал кто-то из техников за его спиной. – Она цела.

– Не цела, – поправил Меньшиков, но его голос дрогнул. – Она… сохранилась. Всем оставаться на местах. Никаких касаний. Включаем протокол «Феникс».

Это был протокол для невероятного. Для чуда.

Аккуратно, с помощью манипуляторов, тело вмёрзшее в лёд, извлекли и перенесли в мобильный крио-комплекс. Сканеры зажужжали, снимая тысячи показателей. Температура ядра: -32°C. Кристаллы льда в мягких тканях минимальны, крупные сосуды свободны. Мозговая активность: нулевая, но ЭЭГ показала не прямую линию смерти, а глубокую, аномальную плоскую дугу, которую никто никогда не видел.

– Это невозможно, – сказала врач команды, Лика Воронцова, глядя на мониторы. – Такое состояние… это не криокапсула двадцатого века. Это… природная криостазис. Шанс есть.

– Какой шанс? – спросил Меньшиков.

– Один на миллиард. Меньше.

Он посмотрел на лицо женщины за стеклом камеры медленного прогрева. На её кулак, прижатый к груди. Что она держала так крепко, даже в объятиях смерти?

– Тогда мы обязаны выиграть этот миллиард, – тихо сказал он. – Для неё. И для нас. Начинаем.

И тишина, длившаяся тысячу лет, была нарушена ровным, настойчивым гудением медицинских аппаратов, отсчитывающих начало невозможного возвращения.

## Глава 3. Пробуждение в чуждом мире.

Боль пришла первой.

Не резкая, а тягучая, глухая, разлитая по всему телу, будто её выдернули из плотного, беззвучного желе и каждую клетку начали медленно отдирать от соседней. Потом холод. Но это был странный холод – не пронизывающий горный мороз, а стерильный, технический. Он исходил отовсюду: от поверхности, на которой она лежала, от воздуха, от света, бившего в закрытые веки.

Звук был следующим. Равномерное, механическое постукивание. Гудение. Тихий щелчок. Знакомые и незнакомые одновременно. Аппараты, – пронеслось где-то на краю сознания.

Запах. Его не было. Совсем. Ни запаха снега, ни сосны, ни своего собственного пота и страха. Только пустота, чуть отдающая озоном и чем-то химически чистым.

Ева попыталась пошевелить пальцами. Они не слушались. Не из-за холода, а из-за чудовищной, каменной тяжести, сковавшей каждую мышцу. Она сконцентрировалась на веках. Это было похоже на попытку поднять свинцовые шторы. Свет пробивался сквозь ресницы, слепящий и безликий.

И наконец, голос. Женский. Спокойный, почти бесцветный.

– Показатели стабилизируются. Нейронная активность возрастает. Электромиография фиксирует микросокращения. Она возвращается.

Кто? Кто возвращается?

Ева заставила глаза открыться.

Мир был размытым пятном ослепительной белизны. Потом очертания начали проступать. Потолок. Гладкий, матовый, излучающий равномерный свет сам по себе. Ни ламп, ни балок. Просто светящаяся плоскость. Она медленно, с тихим скрежетом в шее, повернула голову.

Комната. Небольшая. Стены того же матового белого материала. Ни окон. Рядом – сложные конструкции из блестящего металла и матового пластика, с мерцающими экранами, на которых танцевали непонятные графики и цифры. От неё в грудь, в руки, к голове тянулись тонкие трубки и провода.

Паника, острая и слепая, рванулась изнутри. Она попыталась сесть, но тело не отреагировало, лишь дрогнуло под простынёй.

– Спокойно, – тот же женский голос, теперь ближе. В поле зрения возникло лицо. Женщина в белом свободном халате. У неё были короткие пепельные волосы и внимательные, аналитические глаза без следов удивления или страха. – Вы в безопасности. Не пытайтесь двигаться. Вашему телу нужно время.

– Где… – голос Евы вышел хрипом, рвущимся из пересохшего горла. Он звучал чужим. – Артем…

Женщина-врач (Ева инстинктивно определила её как врача) чуть склонила голову.

– Я – Лика Воронцова, ваш врач-реабилитолог. Вы находитесь в Медицинском центре восстановления «Феникс». Вам была оказана экстренная криомедицинская помощь.

Слова обрушивались, как камни, не складываясь в картину. Криомедицинская… «Феникс»… Это не альплагерь. Не больница в долине.

– Гора… – выдохнула Ева. – Исполин… Он… упал…

Лика Воронцова обменялась взглядом с кем-то невидимым. Ева заметила слабое движение в углу комнаты – там стоял мужчина в таком же белом халате, наблюдая за экранами.

– Эва Горенко, – сказала врач, делая ударение на имени, и Ева почувствовала, как по её спине пробежал ледяной озноб. – Вам потребуется время, чтобы понять. Вы были найдены в леднике на склоне горы, известной ныне как Хребет Памяти. Вы находились в состоянии глубокой гипотермии. Экстремальной.

– Сколько? – прошептала Ева, уже боясь ответа. – Сколько я была без сознания? Дней? Недель?

Врач помолчала. Её лицо оставалось профессиональным, но в глазах мелькнуло нечто – то ли сожаление, то ли трепет перед фактом.

– Не дни, – тихо сказала она. – Вы были погребены во льду тысячу двадцать три года.

Тишина в комнате стала густой, физически давящей. Гудение аппаратов превратилось в оглушительный рёв. Цифры на экранах заплясали, предупреждая о скачке давления, учащении сердцебиения.

Тысяча лет.

Это было невозможно. Это был бред. Контузия. Галлюцинация от нехватки кислорода.

Но холодные стены, незнакомая техника, чужая речь врача – всё кричало об обратном.

– Нет, – выдавила из себя Ева. Глаза её наполнились слезами, которые не текли, а словно застывали на месте. – Это не правда. Где Артём? Мой муж! Он был со мной!

Лика Воронцова мягко, но твёрдо положила руку на её плечо, стараясь не касаться проводов.

– Эва, слушайте меня. Вы были найдены одни. В палатке. Никаких других… останков поблизости не обнаружено.

Слово «останки» прозвучало как приговор.

Ева закрыла глаза. Перед ними встал последний образ: его глаза в глубине трещины. Уходи. И верёвка… перетёртая верёвка в её руках.

Он был мёртв. Она знала это тогда, на горе. Но тогда смерть была мгновенной, их общей. Теперь же выяснялось, что её смерть была отсрочена. Отложена на тысячелетие. Что она одна пережила ту ночь. Не пережила – проспала. Пока мир вращался, пока всё, что она знала, превращалось в пыль.

Одиночество, нахлынувшее на неё, было страшнее любого ледника. Оно было вселенским. Она была последним листком с дерева, которого больше не существовало.

– Всё… всё исчезло? – спросила она, и её голос был тихим, как у ребёнка.

– Не всё, – сказала Лика, и в её тоне впервые прозвучала нотка чего-то, похожего на человеческое участие. – Мы здесь. Человечество здесь. Оно другое. Но оно выжило. И вы выжили. Это чудо.

Чудо. Ева снова посмотрела на светящийся потолок. На аппараты. На свои руки, бледные, с проступающими синими прожилками, но целые. Внутри не было радости. Не было благодарности. Был только огромный, зияющий холод. Холод, который был теперь не снаружи, а внутри. Холод потери всего.

Она медленно повернула голову к врачу.

– Что теперь? – спросила она без всякой интонации.

– Теперь вы будете жить, – ответила Лика Воронцова. – День за днём. Мы поможем вам. Сначала телу. Потом… всему остальному.

Ева кивнула, точёным движением марионетки. Жить. В мире, где не было Артёма. Не было её дома. Не было даже звёзд, которые она знала – наверняка и они сдвинулись за тысячу лет.

Она снова закрыла глаза, отгораживаясь от белого, стерильного, чуждого света. Внутри, в темноте за веками, оставался только один ясный образ: солнечный луч на его ресницах в утро после первого восхождения. Единственное тепло в вечной мерзлоте нового мира.

Аппараты тихо гудели, отсчитывая первые минуты её второй, невыпрошенной жизни.


## Глава 4. Осколки памяти.

Память возвращалась не потоком, а осколками.

Острыми, как ледяная крошка, они вонзались в сознание в моменты между сном и ясностью, между болью физиотерапии и безразличным гулом аппаратов.

Осколок первый: звук костра. В палате было тихо, только монитор мерно пикал. И вдруг – хруст, треск, шипение влажного полена в огне. Тёплый запах смолы и дыма. Голос Артёма, смешанный с этим треском: «Смотри, как языки лижут звёзды». Она зажмурилась, втянула воздух носом, надеясь уловить дым. Но в ноздри ударил всё тот же стерильный запах антисептика.

Осколок второй: тактильный. Когда медсестра с невероятно мягкими, тёплыми пальцами делала ей массаж, чтобы разогнать атрофию, Ева вдруг вспомнила. Его руки. Шершавые от верёвок и холода, но невероятно нежные, когда они снимали друг другу ботинки после марш-броска. Как он растирал её замёрзшие ступни, а она стонала от боли и благодарности.

Осколок третий: вкус. Ей начали вводить питательные растворы внутривенно. Организм, тысячу лет не знавший пищи, бунтовал. Во рту стоял привкус меди и пластика. И однажды ночью она проснулась с яснейшим вкусом на языке – горький шоколад с перцем чили. Их фирменный согревающий напиток в базовом лагере. Она даже почувствовала, как обжигает горло. Слёзы потекли сами собой, смешиваясь со слюной, в которой не было ни грамма шоколада.

Психотерапевт «Феникса», мужчина с голосом, нарочито спокойным, называл это «реактивацией нейронных связей». Говорил, что это хорошо. Что память – это основа личности. Ева молчала. Для неё эти вспышки были не восстановлением, а пыткой. Каждый осколок доказывал одно: всё, что было по-настоящему её, – навсегда в прошлом.

Однажды её привезли в специальную комнату – «Кабинет адаптивной археологии». Там, под мягким светом, лежали предметы, найденные вместе с ней. Их аккуратно очистили, законсервировали.

– Это может помочь контекстуализировать ваши воспоминания, – сказал куратор, молодой человек с горящими энтузиазмом глазами.

Ева подошла к столу. Её рюкзак. Ткань, некогда ярко-синяя, выцвела до грязно-серого. Пряжка была сломана. Рядом – титановый котелок. Тот самый, в котором варили шоколад. На дне – вечный чёрный нагар. Ледоруб. Его древко сгнило, осталось только стальное перо и тулейка, покрытая рыжей ржавчиной.

И вдруг её взгляд упал на маленький, плоский предмет, лежащий отдельно в герметичной капсуле. Обрывок ткани. Оранжевой, как её палатка. Но это был не палаточный нейлон. Это был кусочек баффа. Его баффа. На краю, вышитые красной ниткой, почти истлевшей, две буквы: А. Г. Артём Горенко.

Она вспомнила. Тот последний день. Утром, собираясь, он не нашёл свой бафф. Она протянула ему запасной – свой, оранжевый. Он с ухмылкой надел его, сказав: «Буду как солнечный зайчик в этой белой пустыне». Он так и не вернул.

Ева не помнила, как этот клочок оказался у неё. Может, выдернула из расстегнутой молнии его куртки в тот миг, когда тянула его. Может, он остался в её ладони, когда она выбирала пустую верёвку.

Она потянулась к капсуле. Рука дрожала.

– Можно прикоснуться? – её голос прозвучал хрипло.

– Мы не рекомендуем… сохранность… – начал куратор, но Ева уже нажала на кнопку разблокировки капсулы. Щёлк. Стерильный воздух смешался с воздухом комнаты. Она взяла лоскуток. Ткань была ломкой, как осенний лист. Она поднесла его к лицу. Ни запаха. Ничего. Только пыль веков.

И тогда она сделала то, чего не делала с момента пробуждения. Зажала лоскут в кулаке, прижала к груди, согнулась пополам и зарыдала. Не тихо, не стыдливо, а громко, надрывно, с выкриками, которые были больше похожи на рёв раненого зверя. Она рыдала по нему. По их сгоревшей в вечности жизни. По солнцу, которое больше не согреет её щёку на его плече. По утрам, которых больше не будет.

Сотрудники центра замерли в неловкости. Психотерапевт сделал шаг вперёд, но Лика Воронцова, наблюдавшая со стороны, жестом его остановила. Её лицо было печальным и понимающим.

Пусть выплачет. Пусть выкричит. Это первая, настоящая боль возвращения. До этого был только шок. Теперь начинается горе.

Ева плакала, пока не кончились силы. Пока рыдания не сменились тихой, прерывистой дрожью. Она разжала кулак. Лоскут, скомканный и чуть влажный от слёз, лежал на ладони.

Куратор осторожно протянул новую, пустую капсулу.

– Возьмите его. Он ваш.

Она кивнула, не в силах говорить, положила лоскут внутрь и захлопнула крышку с тихим щелчком. Маленький саркофаг для последней ниточки, связывавшей её с миром.

С того дня осколки памяти стали реже и менее болезненными. Не потому, что она забывала. Потому, что она начала строить внутри тихую, твёрдую гробницу для всего, что было «до». Там, в этой внутренней усыпальнице, лежал Артём. Их общий смех. Запах костра. Вкус шоколада. Свет на его ресницах. Она наглухо закрыла дверь и поставила на неё тяжёлый камень.

Жить в новом мире с открытой раной было невозможно. Значит, рану нужно мумифицировать. Превратить в молчаливый, сакральный артефакт самой себя.

На следующей сессии психотерапевт, глядя на её спокойное, отстранённое лицо, отметил в отчёте: «Пациентка демонстрирует значительный прогресс в эмоциональной стабилизации. Процесс адаптации идёт удовлетворительно».

Он не знал, что стабилизация – это не исцеление. Это обморожение души. Ева не становилась здоровее. Она просто училась быть льдинкой в потоке нового времени: холодной, гладкой и неуязвимой. По крайней мере, внешне.

А в кармане её больничной пижамы, рядом с медленно набирающим силу сердцем, лежала маленькая капсула. В ней – весь её мир размером с ладонь. И его последнее дыхание.

## Глава 5. Жизнь как дар.

Адаптация была похожа на восхождение вверх ногами. Тебе не нужно карабкаться к вершине – она уже была у тебя в прошлом. Теперь ты должен медленно, шаг за шагом, спускаться в долину чужого мира, отказываясь от привычных высот, учась дышать густым, странным воздухом обыденности.

Еве дали жильё – небольшую квартиру в «секторе адаптации» Нового Города-2. Стены были белыми и гладкими, мебель – функциональной и безликой, как всё здесь. Она смотрела в окно на странный пейзаж: не леса и горы, а геометрически правильные сады под куполом, летающие платформы-транспортеры и людей в одежде простого кроя, двигающихся с тихой, целесообразной скоростью. Всё было безопасно, стерильно и бездушно.

Ей назначили «опекуна» – куратора по социальной интеграции. Им оказался Марк Верн. Ева позже поняла, что это была не случайность. Комиссия по адаптации, изучив её психологические тесты (ту самую «стабилизацию»), решила: ей нужен не психолог, а тихая гавань. Человек-антипод всему, что её погубило.

Марк был архитектором. Он не проектировал небоскрёбы. Он проектировал устойчивые миры – те самые купола и инфраструктуру, что позволяли выживать. Он был на тринадцать лет старше её, спокойный, основательный. У него были добрые глаза за очками в тонкой оправе и руки, которые никогда не знали мозолей от верёвки, только следы от стилуса планшета.

Его подход был практичным и терпеливым. Он не расспрашивал о прошлом. Он показывал настоящее. Объяснял, как работает пищевой синтезатор. Как пользоваться общественным архивом, где хранились оцифрованные обрывки её эпохи. Как одеваться, чтобы не привлекать внимания.

Однажды он принёс ей горшок с растением. Не генномодифицированную культуру из гидропонных ферм, а простой, старый как мир, хлорофитум.

– Это выживает почти в любых условиях, – сказал он, ставя горшок на подоконник. – И очищает воздух. Практично.

Он говорил «практично», «рационально», «логично». Его мир был выстроен на этих принципах. И Ева, чей мир рухнул от стихии и эмоций, инстинктивно потянулась к этой предсказуемости. С ним она не чувствовала себя музейным экспонатом. Она чувствовала себя… проектом. Сложным, но интересным проектом по восстановлению. А Марк был идеальным инженером для такой работы.

Он никогда не касался её без разрешения. Не говорил лишних слов. Его забота была ненавязчивой, как свет от того самого светящегося потолка. Постепенно он стал единственной константой в её новом, зыбком существовании. Островком спокойствия в море чуждых технологий и лиц.

Любовь пришла не вспышкой, а тихим, медленным прорастанием, как то самое растение на подоконнике. Это была не страсть, похожая на шторм в горах. Это была благодарность. Глубокое, бездонное чувство благодарности человеку, который протянул руку, когда она тонула в тысячелетнем одиночестве. Который построил для неё тихий, надёжный дом там, где был только ледяной ветер пустоты.

Когда он впервые, с предельной осторожностью, коснулся её щеки, Ева не отпрянула. Она закрыла глаза и подумала: «Так, наверное, чувствует себя оттаявшая земля под первым весенним солнцем. Не жарко. Не ослепительно. Но достаточно, чтобы жить».

Их свадьба была скромной, в административном зале Сектора. Никаких гор, никаких палаток. Только они, два свидетеля из комиссии и голограмма-чиновник, произносящая стандартные слова. Ева надела простой кремовый комбинезон. На шее, под тканью, на тонкой цепочке висела та самая капсула с лоскутом. Прошлое было прижато к груди, запечатано. Оно больше не кричало. Оно лишь тихо пульсировало, как шрам.

Марк был счастлив. Искренне. Он обрёл не просто жену. Он обрёл живое доказательство жизнестойкости, чудо, которое он мог защитить и лелеять. Он дарил ей книги (точнее, цифровые свитки) по истории, искусству. Водил в виртуальные архивы, где она могла видеть оцифрованные фото своего времени – улицы, лица, пейзажи. Он пытался дать ей контекст, корни в этой новой почве.

А потом родилась София.

Роды стали вторым чудом в жизни Евы. Первое – это пробуждение ото льда. Второе – это появление новой жизни из неё самой. Когда она впервые увидела это крошечное, сморщенное личико, услышала первый крик, ледяная гробница внутри дрогнула. В ней что-то растаяло. Не прошлое. То осталось нетронутым. Растаяла её собственная вечная зима.

Она смотрела на дочь – на её серые, внимательные глазки, в которых отражался свет не горных вершин, а мягких светильников их дома, – и чувствовала невыразимую, животную нежность. Это была её плоть, её кровь, её продолжение здесь и сейчас. Не в мёртвом прошлом, а в живом, хрупком, тёплом настоящем.

София стала мостом. Мостом между Евой-призраком и Евой-женщиной, матерью. Забота о ней, её смех, её первые шаги – всё это заполняло пустоту плотной, мягкой тканью повседневного счастья. Марк обожал дочь. Он был прекрасным отцом – заботливым, внимательным, предсказуемым. Их дом наполнился не страстью, но глубоким, тёплым взаимным уважением и общей любовью к ребёнку.

Иногда, укачивая Софию, Ева смотрела в окно на искусственное «небо» купола и думала об Артёме. Но это уже не было острой болью. Это была тихая, грустная нота далёкой, прекрасной мелодии, которую когда-то играли. Она хранила её в самом потаённом уголке души, как драгоценную и хрупкую реликвию. Никогда не доставая, лишь иногда прикасаясь к ней мысленно, чтобы убедиться, что она на месте.

Она построила жизнь. Крепкую, устойчивую, добрую. Она научилась улыбаться, шутить с коллегами по архиву (она нашла работу – систематизировать старые, в том числе доколлапсные, цифровые данные). Она любила мужа тихой, благодарной любовью. Безумно, безоговорочно любила дочь.

Иногда ей казалось, что она сдалась. Предала ту девушку с ледорубом и безумной страстью в глазах. Но потом она смотрела на спящую Софию, на профиль Марка, освещённый экраном проектора, на свой хлорофитум, разросшийся пышным кустом, и думала:

«Это не сдача. Это другая победа. Я выжила не для того, чтобы вечно оплакивать мёртвых. Я выжила, чтобы жить. И это – моя жизнь. Хорошая жизнь».

И она была права. Это была хорошая жизнь. Тихое, светлое, защищённое пространство, выстроенное на пепле древней катастрофы.

Она не знала, что под этим ухоженным, мирным слоем почвы лежала неразорвавшаяся мина. И что часы её тихого счастья уже тикали, отсчитывая последние годы, месяцы, дни до того момента, когда земля содрогнётся, и прошлое вырвется наружу, требуя свою долю.

## Глава 6. Двойное пробуждение.

Проект «Хронос» работал, как гигантская, неторопливая машина. Картировали один ледник за другим, сектор за сектором. После сенсационной находки «Женщины из Льда» (как в отчётах назвали Еву) финансирование увеличили, и поиски продолжились с удвоенным рвением. Надеялись найти артефакты, может быть, останки животных. Находку уровня Евы считали уникальным, неповторимым чудом.

Чудо повторилось через девять лет.

В трёхстах метрах от места, где нашли Еву, но на сто метров ниже по склону, сканеры выявили вторую аномалию. Более крупную, хаотичную. Не геометрическую капсулу, а скопление материалов: обрывков ткани, металла, органики. Сначала решили, что это обломки старой базы или разбившегося летательного аппарата доколлапсной эпохи. Но химический анализ льда показал то же самое: микропузырьки инертных газов от медленного разложения органики, остановленного холодом.

Работали осторожно, без спешки. Ожидали обломков. Но когда ультразвуковой резак проник в толщу, оператор вскрикнул. В синем свете прожекторов, вмурованный в лёд, как в стекло, лежал человек. Вернее, то, что от него осталось.

Это было не цельное тело, как у Евы. Его не защищала палатка. Его выбросило ледником из той самой трещины и закрутило в ледовой мельнице. Он лежал в неестественной позе, одна рука вытянута над головой, будто всё ещё пытаясь за что-то ухватиться. Куртка была разорвана, ребра и кость левой руки виднелись сквозь замёрзшую плоть, истлевшую за тысячу лет движения в леднике. Лицо было скрыто под капюшоном и слоем прозрачного льда, но было видно, что череп пробит с правой стороны – удар о скалу при падении.

Но было и чудо. Нижняя часть туловища, защищённая массивным поясом со страховочным оборудованием и глубоко вмёрзшая в компактный блок льда, сохранилась относительно целостно. И самое главное – голова, несмотря на травму, не была раздроблена. Мозг, хоть и повреждённый, не превратился в ледяную крошку.

Игорь Меньшиков, тот самый криолог, уже возглавлявший отдел, получил сигнал и прибыл на место. Он долго смотрел на человека во льду, на его вытянутую руку, и его лицо стало каменным.

– Протокол «Феникс-2», – тихо отдал он приказ. – Полная изоляция от прессы. И срочно проверьте все архивы по первой находке. Координаты, список снаряжения.

Они не стали извлекать его на месте. Вместо этого вырезали целый блок льда весом в несколько тонн, погрузили на тяжёлый транспортёр и доставили в «Феникс» в специальной криокамере. Работали в строжайшей тайне.

Внутри центра, в стерильной операционной, лёд начали растворять. Тело было в ужасном состоянии. Потребовались недели, чтобы стабилизировать остатки органики, укрепить кости биополимером, восстановить кровеносную сеть с помощью наноботов. Шансов было в тысячу раз меньше, чем у Евы. Но технология за девять лет шагнула далеко вперёш. И была воля.

Её звали Яна Соколова. Молодой, но гениальный врач-реабилитолог, специалист по экстремальной травме. Она приняла «пациента Нуль-Два» как вызов всей своей карьеры. Она не спала сутками, лично контролируя каждый этап. Для неё это был не просто человек. Это была загадка, великая медицинская и историческая тайна, которую она должна была разгадать.

Когда сканеры показали первые, призрачные признаки активности в стволе мозга, она не закричала от восторга. Она тихо выдохнула: «Есть контакт». И её карие глаза, обычно строгие, загорелись огнём одержимости.

Пробуждение Артёма не было похоже на пробуждение Евы. Оно было тяжелее, агрессивнее, наполненным кошмаром.

Он пришёл в себя с хриплым, животным воплем. Его тело, ещё не слушавшееся, судорожно дёрнулось на столе. Глаза дико метались по белой комнате, не видя, не понимая.

– Где она?! – был первый членораздельный звук, вырвавшийся из его пересохшего горла. Его голос был грубым, разодранным. – Ева! Трещина! ВЕРЁВКА!

Он пытался схватить что-то в воздухе, пальцы сжимались в пустоте, будто хватаясь за ту самую перетёртую верёвку.

Яна была рядом. Она не пыталась его успокоить словами. Она твёрдо, но без жестокости, зафиксировала его плечи.

– Вы в безопасности. Дышите. Вы в Медицинском центре. Травма. Вы получили тяжёлую травму.

– Травма… – он заморгал, пытаясь поймать её взгляд. Его собственный взгляд был полон ужаса и физической боли. – Я падал… долго… холод… Она там осталась! На вершине! Надо… вернуться…

Его сознание скакало по обрывочным картинам последних секунд: падение, удар, темнота, холод. И её лицо, последнее, что он видел на краю света.

– Какая вершина? – спросила Яна, её голос был стальным якорем в бреду его сознания. – Как вас зовут?

Он замер. Как будто этот простой вопрос был самой сложной загадкой.

– Артём… – наконец, выдохнул он. – Горенко. Мы с женой… на восхождении. «Спящий исполин». Буря…

Яна обменялась взглядом с Меньшиковым, наблюдающим через стекло. «Спящий исполин». В архивах нашли упоминание – старое, народное название пика в Хребте Памяти. И имя… Горенко. Оно значилось в предварительном отчёте девять лет назад как возможный член пропавшей экспедиции, к которой отнесли находку «Женщины».

– Артём, – сказала Яна, замедляя речь. – Слушайте меня внимательно. Прошло много времени. Очень много. Ваша жена… Ева Горенко. Она была найдена. Живой.

Он уставился на неё, не веря. Потом в его глазах вспыхнула дикая, безумная надежда.

– Жива? Где она?

Яна сделала паузу. Это был самый сложный момент.

– Она была найдена девять лет назад. Её разморозили. Она выжила. Она… адаптировалась. Живёт в Новом Городе.

Он закрыл глаза. Слёзы, мутные от лекарств и боли, выкатились из-под век и поползли по вискам.

– Слава богам… – прошептал он. – Где она? Мне нужно к ней.

– Сейчас нельзя, – твёрдо сказала Яна. – Ваше состояние критическое. Вам нужны месяцы, может быть, годы реабилитации. И… – она снова сделала паузу, подбирая слова. – Мир, в который вы вернулись, Артём, сильно изменился. Прошло не несколько дней. Прошла тысяча лет.

Он снова открыл глаза. На этот раз в них не было надежды. Там было полное, абсолютное непонимание. Пустота.

– Тысяча… лет? – он повторил, как плохо выученный урок. – Но… она же жива. Она здесь.

– Она здесь. Но у неё теперь своя жизнь, – мягко, но неумолимо добавила Яна. – О которой вам нужно узнать, прежде чем вы её увидите.

Он молчал, переваривая этот новый, чудовищный удар. Его жена была жива, но отделена от него не пространством, а пропастью в целую эпоху. И, как намекнула врач, возможно, не только эпохой.

Яна видела, как гаснет последний огонёк в его глазах. Как на смену панике приходит ледяное, беспросветное отчаяние. Она знала, что в таком состоянии пациент может сломаться. Не физически – ментально.

И тогда она сделала то, на что не имела профессионального права. Она положила свою руку поверх его – холодной, дрожащей, изуродованной руки.

– Я помогу вам, Артём. Я буду с вами на каждом шагу. Мы пройдём этот путь. Вместе.

Он не ответил. Он просто смотрел в потолок, и казалось, что он снова там, в темноте трещины, один на тысячу лет.

С того дня Яна Соколова стала для Артёма всем: врачом, сиделкой, учителем, защитницей. Она была жестока в терапии, не давая ему спуску, заставляя каждую мышцу работать. И бесконечно терпелива в объяснениях. Она рассказывала о новом мире, показывала архивные записи. Она была его единственной связью с реальностью.

Он цеплялся за неё, как тонущий за спасательный круг. Она была твёрдой землёй под ногами, когда весь его мир был трясиной. Он видел, как она выгорает у его постели, как стискивает зубы, когда ему было больно, как радуется малейшему его прогрессу. Его благодарность к ней постепенно перерастала в нечто большее. Это была не та безумная, всепоглощающая страсть, которую он испытывал к Еве. Это была глубокая, тихая зависимость от источника своего спасения. Любовь-привязанность. Любовь как ответ на вопрос: «Почему я должен жить в этом чужом мире?»

А когда однажды, во время мучительной процедуры, он не выдержал и разрыдался от бессилия, а она не стала его стыдить, а просто обняла, прижала его разбитую голову к своему плечу и прошептала: «Всё будет хорошо, я обещаю», – что-то в нём сломалось и перестроилось заново.

Он женился на Яне через два года после пробуждения. Это был тихий, частный обряд. Он смотрел на её серьёзное, сияющее от счастья лицо и думал о Еве. Но мысль о ней теперь вызывала не боль, а далёкую, сладковатую грусть, как воспоминание о прекрасном, но невозвратимом сне. Он решил, что она, наверное, тоже счастлива где-то там, в своём новом мире. Что он имеет право на свой кусочек тихого счастья. На свою гавань.

И когда у них родились дети – сначала Снежана, а через два года Глеб, – Артём почувствовал, что корни наконец проросли сквозь лёд тысячелетия и коснулись твёрдой почвы. Он любил их безумно, этой новой, спокойной и ясной любовью. Он был отцом. Мужем. Он построил новую жизнь на обломках старой, тщательно замуровав вход в ту пещеру памяти, где вечно падал в темноту, а наверху оставалось её лицо.

Он не стал её искать. Он посчитал это лучшим подарком, который может сделать ей и себе. Не тревожить прошлое. Не разрушать её настоящее. Он был уверен, что так будет правильно.

Он не знал, что в архивах «Феникса» лежал засекреченный отчёт о пациентке Еве Горенко, ныне Еве Верн. И что в нём был указан её текущий адрес. И что системы безопасности Новых Городов, скреплённые одной сетью, могли найти человека за секунды.

Он предпочитал не знать. Его новая жизнь, с Яной, Снежаной и Глебом, была хрупким, прекрасным стеклянным шаром. И он боялся даже дышать на него, чтобы не потрескался.

Тишина между ними – им обоим – длилась ещё семь лет.

## Глава 7. Параллельные миры.

Жизнь Артёма и Евы текла, как две глубокие, мощные реки в одном горном хребте, разделённые гребнем времени и неведения. Они текли параллельно, не смешиваясь, каждая по своему руслу, вымывая свои берега и неся свои воды.

Евин мир был миром архива. Тихие залы с голографическими проекциями, где она, сидя за консолью, восстанавливала разрозненные цифровые фрагменты древних новостей, частных дневников, научных статей. Её коллеги уважали её тишину и странную, почти машинную эрудицию в вопросах эпохи до Коллапса. Они не догадывались, что она не изучала историю – она её вспоминала.

Дом Вернов был оазисом спокойствия. Марк строил расширение к куполу – новый сектор с парком. София росла, превращаясь из малышки в вдумчивую девочку с серыми глазами матери и аналитическим складом ума отца. Вечерами они смотрели архивные фильмы (Ева предпочитала немые документальные ленты о природе) или играли в сложные настольные игры-стратегии от Марка.

Иногда, укладывая Софию, Ева смотрела, как девочка засыпает, и думала: «Из тебя никогда не вырастет альпинистка. И это хорошо. Твои вершины будут другими. Более прочными» . И ей было спокойно от этой мысли.

Её прошлое было аккуратно упаковано. Иногда она открывала старый цифровой архив с фото гор и находила снимок: они с Артёмом на каком-то скальном выступе, залитые солнцем, смеющиеся. Она смотрела на него секунду, а потом закрывала папку. Не потому, что было больно. Потому, что это было как смотреть на портрет любимого, но давно умершего деда – с лёгкой, светлой грустью, которая уже не ранила.

Мир Артёма был миром движения и физического преодоления. Его профессия инструктора по выживанию была идеальной для него. Он не водил группы в горы – горы теперь были зоной отчуждения, местом добычи льда и исследований. Он учил людей выживать здесь : в техногенных лабиринтах городов-куполов, в случае разгерметизации, при отказе систем. Он обучал их слушать своё тело, как он когда-то слушал гору. Его авторитет был непререкаем – он был живой легендой, человеком, победившим тысячелетний лёд. Но никто, кроме Яны и высшего руководства «Феникса», не знал всей правды.

Их дом был полон жизни и шума. Снежана, серьёзная десятилетняя девочка, обожала отцовские истории. Но не о прошлом. О том, как устроены фильтры воздуха, как по пульсу определить степень паники, как вязать узлы, которые держат даже на полимерных тросах. Глеб, восьмилетний ураган, был его тенью. Он лез везде, пытался повторять отцовские упражнения и бесконечно спрашивал: «Пап, а ты мог бы выжить вот тут , если бы всё отключилось?»

Яна была центром, солнцем их маленькой системы. Она работала в «Фениксе», но теперь – на административной должности. Она курировала программу психологической адаптации для «возвращенцев». Их случай с Артёмом был уникальным, но находили и других – в состоянии анабиоза в старых бункерах, криокапсулах частных клиник. Она использовала опыт Артёма, чтобы помогать им, но тщательно фильтровала информацию, ограждая его от любых намёков на существование Евы. Для неё это было не ложью, а хирургической необходимостью – удалением потенциально опасной опухоли из организма их семьи.

Иногда, очень редко, Артём просыпался среди ночи в холодном поту. Ему снилась трещина. Не падение, а звук. Тот самый, влажный щелчок перетёртой верёвки. Или лицо Евы – не на краю пропасти, а здесь, в комнате, смотрящее на него с немым вопросом. Он вставал, шёл на кухню, пил ледяной синтезированной воды и смотрел в окно на искусственное ночное небо, усеянное точками сигнальных огней. Потом возвращался в спальню, обнимал спящую Яну, прижимался к её тёплой спине, и реальность медленно вытесняла призрак.

Однажды Глеб принёс из школьной экскурсии в музей репродукцию старой картины. Альпинисты на вершине. Артём замер, рассматривая её. Яна, заметив его напряжение, мягко забрала листок у сына: «Папа устал, Глеб. Покажи мне свои школьные задания». Позже, наедине, она спросила: «Тяжело?» Он покачал головой: «Нет. Просто странно. Как смотреть на карту страны, в которой больше не живёшь».